Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Что произошло в коридоре

 

Когда Кэт на следующее утро спустилась к завтраку, Эзра ограничился кратким приветствием и не промолвил больше ни слова. Он явно чувствовал себя неловко и, встречаясь взглядом с Кэт, тотчас отводил глаза, хотя потом нет-нет да и посматривал на нее украдкой. Отец расспрашивал его о том, что делается в Сити, но он отвечал ему односложно и с неохотой. Эзра не выспался в эту ночь: сон его был тревожен, обрывки разговора, который произошел у него с отцом накануне, надоедливо вторгались в его сновидения.

Кэт поспешила при первой же возможности покинуть столовую и, надев шляпку, отправилась бродить по парку. Ей хотелось немного прогуляться; к тому же она еще не теряла надежду найти какую-нибудь лазейку. Одноглазый страж был на своем посту, и увидав ее, разразился диким хохотом. Кэт свернула в сторону, чтобы скрыться от него, и еще раз обошла весь парк, держась вдоль ограды, стараясь тщательно ее осмотреть. Колючий шиповник и кусты ежевики пышно разрослись у самой стены, и местами продираться сквозь эти заросли было нелегко, но Кэт, проявив упорство, шаг за шагом осмотрела всю стену и убедилась, что она везде одинаковой высоты и в ней нет ни единой лазейки, за исключением небольшой деревянной калитки, крепко запертой на замок.

И все же Кэт набрела на такое местечко, где перед ней блеснул луч надежды. В одном углу, образованном стеной, стоял заброшенный дощатый сарай, где, должно быть, хранились когда-то садовые принадлежности в те дни, когда парк еще содержался в порядке. Сарай не примыкал к стене вплотную — он находился от нее в футах восьми — десяти, а возле сарая стояла пустая бочка, служившая, как видно, для сбора дождевой воды. Кэт забралась на бочку, а с бочки ей удалось вскарабкаться на покатую крышу. Добравшись до крыши, Кэт оказалась довольно высоко над землей. Отсюда уже можно было заглянуть за монастырскую стену, по ту сторону которой пролегала проселочная дорога, а дальше виднелось железнодорожное полотно. Конечно, перепрыгнуть с крыши сарая на стену Кэт не могла, но она подумала, что, окликнув кого-нибудь из прохожих, сумеет убедить их отправить из Бедсворта письмо или принести ей оттуда клочок бумаги. И при этой мысли она снова воспрянула духом. Гнилые доски были далеко не надежной опорой — они скрипели и гнулись под ногами, но Кэт была готова на любой риск, лишь бы увидеть чье-нибудь дружеское лицо. И вот на дороге появились двое деревенских ребят — подростки лет по шестнадцати; один из них что-то насвистывал, другой жевал сырую репу. Они неторопливо брели по дороге, пока не поравнялись с наблюдательной вышкой бедняжки Кэт. Тут один из мальчишек поднял глаза и увидел бледное лицо девушки, выглядывавшее из-за ограды.

— Билл, глянь-ка! — крикнул он своему товарищу. — Провалиться мне, если это не та самая полоумная девка, видишь, куда забралась!

— Ясно она! — уверенно подтвердил второй. — Дай-ка мне твой огрызок, Джимми, я запущу в нее.

— Еще чего! Я сам запущу! — отвечал галантный Джимми и не бросил слов на ветер: огрызок репы тотчас просвистел над самой головой Кэт.

— Ну вот, не попал! — сердито закричал его товарищ. — Давай поищи, нет ли здесь где камня.

Но прежде чем камень был обнаружен, бедная девушка, совсем упав духом, поспешила спуститься вниз.

«Это безнадежно, мне нет спасения, — горестно думала она. — Все ополчились против меня. А мой единственный верный друг далеко». И она вернулась в дом совершенно удрученная и отчаявшаяся.

Перед обедом опекун постучал к ней в дверь.

— Я надеюсь, — сказал он, — что вы прочли воскресные молитвы? Рекомендую не забывать об этом, раз вы не можете посещать храм божий.

— А почему вы лишаете меня возможности пойти в церковь? — спросила Кэт.

— Что посеешь, то пожнешь, моя милая, сказал он с язвительной насмешкой. — Вы теперь вкушаете горькие плоды своего непослушания. Советую вам раскаяться, пока не поздно!

— Мне не в чем раскаиваться, — сказала Кэт, и глаза ее сверкнули. — Это вам следует раскаяться, потому что вы жестокий и лицемерный человек. И вы ответите за ваши притворно благочестивые слова и нечестивые, злые поступки. Есть над нами тот, кто нас когда-нибудь рассудит и покарает вас за то, что вы нарушили клятву, данную умирающему другу, и были бесчеловечно жестоки с тем, кого вверили вашему попечению. — Щеки Кэт пылали, и слова так гневно и бесстрашно слетали с ее уст, что хладнокровный делец, гроза Сити, вздрогнул и попятился от нее.

— Это покажет будущее, — сказал он. — Я пришел сюда с добрым намерением, а вы проклинаете меня. Я узнал, что в этом доме водятся тараканы и другие насекомые. Брызните одну-две капли из этого пузырька по углам, и они все разбегутся. Но будьте осторожны — это мгновенно, хотя и безболезненно действующий яд. Для человека он смертелен. — И он протянул Кэт склянку с мутной коричневатой жидкостью и большой красной наклейкой, свидетельствующей о том, что в пузырьке яд. Кэт молча взяла пузырек и поставила на каминную полку. Гердлстон, уходя, бросил на Кэт быстрый, пронзительный взгляд. Перемена, которая произошла в ней за последние дни, удивила его. Лицо ее побледнело, щеки ввалились, и только два лихорадочных пятнышка на скулах выдавали бурлившее в ее душе волнение, да в глазах появился какой-то неестественный блеск. И вместе с тем лицо ее приобрело новое и какое-то странное выражение. Быть может, его вымысел становится правдой, подумалось Гердлстону, и рассудок девушки и в самом деле расстроен? Однако запас ее жизненных сил был значительно больше, чем предполагал Гердлстон. И в тот самый момент, когда он уже приходил к выводу, что дух ее сломлен, в уме ее созревал новый план спасения, для выполнения которого требовалась большая решимость и мужество.

Прошло еще несколько дней. Кэт старалась сблизиться с Ребеккой, но все ее попытки наталкивались на непреодолимую неприязнь, которую девушка испытывала к ней с тех пор, как Эзра почтил Кэт своим непрошеным вниманием. Ребекка прислуживала Кэт, затаив в сердце ненависть и злобу, и глаза ее часто светились торжеством при виде бедственного положения хозяйки.

У Кэт зародилась мысль о том, что сторож Стивенс, вероятно, несет свою службу только днем, а во время беседы с ним ей бросилось в глаза, что за сломанные чугунные ворота нетрудно пробраться, даже если они будут заперты на замок. В крайнем случае через них можно было бы перелезть. Если бы только удалось ускользнуть из дома ночью, думала Кэт; там уж ничто не может помешать ей добраться до Бедсворта, а оттуда доехать до Портсмута, до которого не больше семи миль. В Портсмуте же, без сомнения, найдутся добрые люди — приютят ее у себя на несколько дней и дадут о ней знать ее друзьям.

Парадная дверь дома ежевечерне запиралась, но рядом с дверью в стену был вбит гвоздь, и Кэт полагала, что на этот гвоздь вешают на ночь ключ от дверей. Кроме того, в доме имелся еще выход на задний двор. А в случае, если ни ту, ни другую дверь не удастся открыть, Кэт решила попытаться вылезть в одно из окон нижнего этажа. Ей казалось, что так или иначе она сумеет выбраться из дому — лишь бы никого не разбудить. Ну, а в крайнем случае, если даже ее поймают, хуже, чем сейчас, ей все равно не будет.

Эзра отбыл в Лондон, и в доме теперь оставалось всего три тюремщика: Гердлстон, Ребекка и старуха Джоррокс. Спальня Гердлстона помещалась на верхнем этаже. Миссис Джоррокс представляла наибольшую опасность, так как ее комната находилась внизу, но старуха была, по счастью, глуховата, и Кэт надеялась, что ей удастся ее не потревожить. Труднее всего было проскользнуть мимо комнаты Ребекки. Однако служанка обычно спала непробудным сном, и поэтому и здесь можно было рассчитывать на успех.

До самого вечера Кэт просидела у окна, стараясь укрепить свой дух перед предстоящим испытанием. Ее замысел требовал решимости и отваги, а бедная девушка была слаба и растеряна. Ее мысли невольно обращались в прошлое: она думала об отце и о матери, которой не знала, но миниатюрный портрет которой был одним из драгоценнейших ее сокровищ, и эти думы помогали ей перенести то, что было всего тягостнее, — ужасное чувство полного одиночества.

Был яркий, солнечный и холодный день. Уже начался прилив, и волны плескались у старых стен аббатства. Воздух был так чист и прозрачен, что Кэт различала очертания домов на восточном берегу острова Уайт. Высунувшись из окна, она увидела, что по правую сторону аббатства море образует довольно большую бухту, которая, вероятно, обычно тоже имела унылый вид илистой трясины, но в часы прилива походила на большое опоясанное камышами озеро. Это был Ленгстонский залив, и Кэт удалось даже разглядеть в глубине его группу строений — лечебный курорт Хейлинг.

Заметила она и другие признаки жизни в этом безлюдье. Большие военные корабли, покинув гавань Спитхед, выходили в Ла-Манш; иные, наоборот, держали курс в гавань. Одни, глубоко сидящие в воде, имели грозный вид: у них были крошечные мачты и массивные орудийные башни, а у других над длинным темным корпусом высокие мачты вздымали широкие белые паруса. Временами проплывала белая пограничная канонерка, похожая на призрак или на усталую морскую птицу, которая спешит вернуться в родное гнездо. Это было одним из немногих развлечений Кэт — следить за проплывавшими мимо судами и стараться угадать, откуда они плывут и куда.

В тот ставший достопамятным вечер Ребекка отправилась спать раньше обычного. Кэт тоже поднялась к себе в комнату, положила кое-какие драгоценности в карман, чтобы расплачиваться ими вместо денег, и, закончив последние приготовления, прилегла на кровать, вся дрожа при мысли о том, что ей предстояло совершить. Снизу доносился звук шагов — это ее опекун расхаживал по столовой. Затем она услышала, как заскрипел ржавый замок. Гердлстон запер входную дверь и вскоре поднялся по лестнице к себе в комнату. Миссис Джоррокс тоже отправилась спать, и в доме все стихло.

Кэт понимала, что ей нужно переждать час-другой, прежде чем она рискнет привести в исполнение свой план. Она читала где-то, что сон человека обычно бывает особенно глубок в два часа пополуночи, и поэтому решила начать действовать именно в это время. Она надела платье потеплее и обула самые толстые башмаки, обвязав их тряпками, чтобы заглушить шаги. Она старалась принять все предосторожности, какие только в состоянии была придумать, и теперь оставалось только одно — как-то скоротать эти часы, пока не настанет время действовать.

Кэт встала и снова выглянула из окна. Начался отлив, и океан, отхлынув от берега, серебрился вдали под луной. Но уже наползал туман; он двигался стремительно, и было видно, как он набрасывает на все свою пелену. Становилось очень холодно. У Кэт от озноба стучали зубы. Она снова прилегла на постель, закуталась в одеяло с головой и, совершенно измученная усталостью и тревогой, забылась беспокойным сном.

В этом забытьи она пробыла несколько часов.

Очнувшись, она взглянула на часы и увидела, что уже далеко за полночь. Дальше медлить было нельзя. Взяв небольшой узелок с наиболее ценными вещами, она, затаив дыхание, словно пловец перед прыжком вниз головой в воду, проскользнула мимо полуотворенной двери в комнату Ребекки и стала осторожно, ощупью спускаться с лестницы.

Еще днем она не раз замечала, как скрипят и трещат старые ступени под ногами. А теперь в мертвой ночной тиши этот скрип был так громок, что у Кэт от ужаса сердце уходило в пятки. Раза два она останавливалась, убежденная, что ее сейчас поймают на месте преступления, но вокруг все было тихо. Спустившись с лестницы, она почувствовала некоторое облегчение и начала все так же ощупью пробираться по коридору к выходной двери.

Вся дрожа от холода и страха, она протянула руку и нащупала замок. Ключа не было. Пошарив в темноте, она нашла гвоздь, но и здесь ничего не обнаружила. Ее предусмотрительный тюремщик, по-видимому, унес ключ с собой. Поступил ли он так же и с ключом от черного хода? Кэт хотелось верить, что мог же он где-то допустить недосмотр. И она начала пробираться обратно по коридору, миновала комнату миссис Джоррокс, откуда доносилось мирное похрапывание старухи, и ощупью впотьмах стала красться дальше через все огромное пустынное здание.

Через весь нижний этаж — от входной двери до черного хода — шел длинный коридор с рядом окон в одной из стен. В конце коридора была дверь, и к этой двери направлялась Кэт. Свет луны пробился сквозь пелену тумана, и на полу коридора против каждого окна лежали мерцающие серебристые блики. Все остальное тонуло во мраке, и эти тусклые призрачные полосы света как бы перемежались черными провалами тьмы. Кэт, нащупав рукой стену, ступила в коридор и приостановилась на мгновение, оробев, — эти призрачные лунные пятна, эта таинственная игра мрака и света наполнили ее душу безотчетным страхом. И вот, когда она стояла так, опираясь рукой о стену, ее глаза внезапно расширились от ужаса: ей почудилось, что из мрака кто-то движется навстречу по коридору.

Какая-то темная бесформенная фигура появилась в конце коридора. Эта фигура приближалась; она пересекла полосу света, погрузилась во мрак и снова возникла в полосе света, затем снова растаяла во мраке и снова вышла на свет. Теперь она уже миновала половину коридора и продолжала приближаться к Кэт. Оцепенев от ужаса, Кэт не в силах была двинуться с места и ждала. Тень приближалась. Вот она снова вышла из мрака и вступила в последнюю полосу света. Она направлялась прямо к Кэт. Боже праведный! Перед Кэт стоял доминиканский монах! В холодном свете луны четко вырисовывалась его изможденная фигура в мрачном одеянии. Крик смертельного ужаса прорезал тишину старой обители и несчастная девушка, всплеснув руками, упала навзничь без чувств.

 

Глава XXXVII

Погоня и схватка

 

Трудно описать состояние тревоги, в котором Том Димсдейл пребывал в эти дни. Все его усилия узнать, куда скрылись беглецы, были тщетны. Он бесцельно бродил по Лондону, заходил то в одну сыскную контору, то в другую, рассказывал о своей беде, взывал о помощи. Он дал объявление в газетах и приставал с вопросами ко всем, кто, по его мнению, мог сообщить ему хоть какие-нибудь сведения. Никто, однако, ничем не мог ему помочь, никто не мог пролить свет на эту тайну.

В конторе также ничего не было известно о местопребывании главы фирмы. Эзра на все вопросы отвечал одно: врачи прописали его отцу полный покой и велели отдохнуть где-нибудь в сельской местности. Из вечера в вечер Том неотступно следовал за Эзрой по пятам в надежде хоть что-нибудь разузнать, но все было напрасно. В субботу он проследил Эзру до вокзала, но там как мы знаем, Эзре удалось от него ускользнуть.

Состояние Тома начало вызывать серьезные опасения у его отца. Том почти ничего не ел, и сон его был тревожен. Родители всеми силами старались его успокоить, внушали ему, что следует потерпеть.

— Этот малый, Эзра, знает, куда они скрылись, — кричал Том, яростно шагая из угла в угол, ероша волосы и сжимая кулаки. — Я у него узнаю правду, из глотки вырву!

— Потише, потише, сынок, — пытался утихомирить его доктор. — Силой ты немного добьешься. Они пока что не сделали ничего противозаконного, и если ты начнешь буянить, то окажешься кругом виноват. Да и Кэт написала бы нам, если бы ей было плохо.

— Да, конечно. Она, верно, забыла нас. Но как она могла, как она могла после всех ее клятв!

— Будем уповать на лучшее, будем уповать на лучшее, — старался ободрить его доктор. Однако надо признаться, что доктор и сам был немало озадачен таким неожиданным оборотом событий. В силу своей профессии ему приходилось сталкиваться с самыми различными людьми, и он научился неплохо разбираться в их характерах. Весь его жизненный опыт и чутье говорили ему, что Кэт Харстон не из тех, чье сердце изменчиво и легковерно. И это было так не похоже на нее — уехать из Лондона и не черкнуть ни строчки друзьям, не сообщить им, куда и зачем она уезжает. Если она молчит, к этому должны быть особые причины, и таких причин, думалось доктору, могло быть только две: либо она так больна, что не в состоянии взять пера в руки, либо каким-то образом лишена свободы и возможности дать о себе знать. И второе предположение казалось доктору особенно грозным.

Знай он о состоянии дел торгового дома Гердлстон и о том, как остро нуждается эта фирма в деньгах, чтобы спастись от краха, разгадка тайны мгновенно блеснула бы перед ним. Однако, не имея об этом ни малейшего представления, доктор все же инстинктивно был исполнен глубочайшего недоверия и к отцу и к сыну. Ему было известно, что завещание Джона Харстона содержит пункт, согласно которому наследство может перейти от его дочери к ее опекуну, и чрезвычайно об этом сожалел. Ведь сорок тысяч фунтов стерлингов могли послужить приманкой даже для богатого человека и совратить его с пути истинного.

Настала суббота — третья суббота после исчезновения Гердлстона вместе с его подопечной. Том был исполнен решимости: на сей раз Эзре не удастся ускользнуть от него, он последует за ним, куда бы тот ни направился. До сих пор каждую субботу молодому коммерсанту удавалось скрыться от Тома, и появлялся он только в понедельник утром. Том понимал, что два дня Эзра проводит где-то в обществе Кэт и своего отца, и мысль эта была мучительной и горькой. Но теперь, решил Том, Эзре не удастся сбить его со следа.

Оба юноши оставались в конторе до двух часов пополудни, после чего Эзра надел шляпу, пальто и застегнулся на все пуговицы, так как погода была прескверная. Том немедленно схватил свою широкополую фетровую шляпу и выбежал следом за Эзрой на Фенчерч-стрит — дверь не успела захлопнуться за одним, как в нее уже ринулся второй. Услыхав за спиной шаги, Эзра оглянулся и, словно цепная собака, злобно оскалил зубы. Оба юноши уже давно отбросили напускную учтивость и всякое притворство, и если их взгляды встречались, в них можно было прочесть только ненависть и вызов.

По улице проезжал кэб, и Эзра, крикнув что-то на ходу вознице, вскочил в экипаж. По счастью, другой кэб только что высадил седока и стоял в ожидании у тротуара. Том бросился к нему.

— Поезжай за тем красным кэбом, не упускай его из виду, — крикнул он. — Делай что хочешь, лишь бы он от тебя не скрылся.

Извозчик, слов даром не тратя, понимающе кивнул и стегнул кнутом лошадь.

И судьбе было угодно, чтобы эта лошадь оказалась то ли помоложе, то ли более быстроногой, чем та, что везла молодого коммерсанта. Красный кэб прогромыхал по Флит-стрит, затем повернул и помчался тем же путем обратно, мимо собора Святого Павла, нырнул в лабиринт переулков и, поплутав по ним, выбрался наконец на набережную Темзы. Однако, несмотря на все старания, ему не удалось освободиться от своего преследователя. Красный кэб покатил по набережной, потом свернул на мост, но ловкий возница Тома не отставал от него. На одной из узких улочек на суррейском берегу красный кэб остановился перед какой-то пивной. Том на своем извозчике подъехал следом и тоже остановился — ярдах в ста, — откуда ему было все хорошо видно. Эзра выскочил из экипажа и вошел в пивную. Том терпеливо караулил — ждал, когда он появится обратно. Все эти действия Эзры совершенно поставили его в тупик. У него мелькнула даже дикая мысль, что Кэт держат взаперти где-то здесь, в этом убогом домишке, но, поразмыслив немного, он сам понял нелепость такого предположения.

Ждать ему пришлось не очень долго. Через несколько минут мистер Гердлстон-младший появился снова в сопровождении здоровенного детины, обросшего косматой рыжей бородой, оборванного и по всем признакам крепко навеселе. С помощью Эзры детина забрался в кэб, и они покатили дальше. Тревога Тома росла. Кто этот малый и какое он имеет отношение к тому, чем были полны сейчас все мысли Тома?

Словно собака-ищейка, идущая по следу, кэб, в котором ехал Том, ни на мгновение не теряя из виду свою добычу, прокладывал себе путь в потоке экипажей, лившемся по лондонским улицам. Вот оба экипажа свернули на Ватерлоо-роуд и стали приближаться к вокзалу Ватерлоо. Красный кэб еще раз резко повернул и покатил в гору, прямо к главному входу. Том выскочил из кэба, сунул вознице соверен и припустился со всех ног туда же.

Вбежав в здание вокзала, Том сразу увидел Эзру Гердлстона и рыжебородого незнакомца. По случаю субботы количество пригородных поездов было увеличено, и в вокзале толпилась уйма народу. Боясь, как бы Эзра и его спутник не затерялись в толпе, Том, хорошенько поработав локтями, протолкался к ним так близко, что мог бы коснуться их рукой. Они уже подходили к билетной кассе, когда Эзра оглянулся и увидел своего соперника позади себя. Злобно выругавшись, он шепнул что-то на ухо своему полупьяному спутнику. Тот тоже обернулся и со звериным, нечленораздельным криком бросился на Тома и схватил его за горло своими жилистыми руками.

Но одно дело — схватить человека за горло, а другое — удержать его в этом положении, особенно если ваш противник невзначай оказывается неплохим регбистом из международной сборной. Для Тома этот внезапно вцепившийся в него рыжебородый хулиган был ничуть не страшней великанов-форвардов, несчетное количество раз налетавших на него в былые дни на зеленом поле с разных сторон. С легкостью, выдававшей некоторый опыт в такого рода делах, Том обхватил обидчика своими длинными мускулистыми руками, крепко его сжал, сделал рывок, так что видно было, как напряглась каждая жилка в его гибком теле, и толстые бесформенные ноги рыжебородого описали в воздухе полукруг, и огромная эта туша грохнулась на пол, ловя воздух широко открытым ртом.

Том, разгоряченный этой схваткой, повернулся к Эзре, и серые глаза его блеснули дьявольским огоньком. Все предостережения отца, все увещевания матери были забыты, когда он увидел перед собой своего врага. Но Эзра, отдадим ему должное, не растерялся он прыгнул навстречу Тому, нацелив на него кулаки. Они были под стать друг другу: оба — на редкость сильные юноши, оба — опытные, хорошо тренированные боксеры. Эзра, пожалуй, был несколько покрепче, но не в такой хорошей форме, как Том. Произошла короткая и весьма решительная схватка — удары и контрудары сыпались с обеих сторон с такой быстротой, что глаз не мог за ними уследить, — но тут в дело вмешались железнодорожные служащие и кое-кто из пассажиров, и противников удалось растащить. У Тома на лбу вздулась здоровенная шишка. Эзра, выплюнув остатки выбитого зуба, утирал обильно текущую из носа кровь. Оба они бешено вырывались, стремясь снова броситься друг на друга, в результате чего их еще дальше растаскивали в разные стороны. Наконец появился дородный полицейский и, схватив Тома за воротник, пригвоздил его к месту.

— Где он? — кричал Том, выворачивая шею, чтобы увидеть своего противника. — Пустите, не то он удерет от меня.

— Это меня не касается, — бесстрастно отвечал блюститель порядка. — Постыдились бы вы, — такой приличный с виду молодой человек. Ну, спокойнее, спокойнее! Стойте смирно, говорю!

Последнее восклицание явилось ответом на чрезмерно энергичную попытку узника обрести свободу.

— Они же удерут! Понимаете, они удерут! — кричал Том в отчаянии, заметив, что Эзра и его спутник — а это был не кто иной, как Бурт, знакомый нам уже по Африке, — скрылись из виду.

Опасения Тома были не напрасны. Когда ему удалось наконец вырваться из крепких рук закона, его врагов уже и след простыл. Десяток зевак, наблюдавших драку, указали ему десять различных направлений, в которых скрылись враги. Том метался по огромному вокзалу, бросался с одной платформы на другую… Враги ускользнули между пальцев, и Том в отчаянии готов был рвать на себе волосы. Примерно через час он прекратил свои бесцельные поиски и вынужден был признаться, что Эзре удалось провести его в третий раз и что теперь ему предстоит ждать еще неделю, прежде чем он получит возможность снова сделать попытку проникнуть в тайну.

Грустный и унылый Том вышел из вокзала и нехотя побрел по мосту Ватерлоо, раздумывая над тем, что произошло, и проклиная себя за свою глупость — зачем позволил он втянуть себя в эту идиотскую драку, в то время как для того, чтобы достичь своей цели, ему надо было незаметно следить за Эзрой. Единственным утешением служила мысль о том, как крепко заехал он Эзре в челюсть. Со смешанным чувством удовлетворения и брезгливости Том поглядел на все еще кровоточившие костяшки пальцев. Криво улыбнувшись, он сунул окровавленную руку в карман, поднял голову и увидел, что к нему навстречу, с необычайно взволнованным видом, спешит какой-то румяный господин.

Мы бы погрешили против истины, сказав, что румяный господин шел; однако вместе с тем нельзя и сказать, чтобы он бежал. Такой способ передвижения скорее можно охарактеризовать как ряд последовательных, коротких и довольно неуклюжих прыжков, производивших впечатление самой крайней спешки, поскольку они выполнялись весьма корпулентным господином довольно почтенного возраста. Лицо у него блестело от пота, крахмальный воротничок обмяк и утратил всякую форму по той же самой причине. Его румяное и донельзя встревоженное лицо показалось Тому знакомым. Право же, этот глянцевитый цилиндр, эти щеголеватые гетры и длинный сюртук не могли принадлежать никому другому, кроме как Тобиасу Клаттербеку, бравому майору сто девятнадцатого полка Ее Величества.

Приближаясь к Тому, бравый воин прибавил прыти, и когда они почти столкнулись нос к носу, уже не мог вымолвить ни слова и, только пыхтя и отдуваясь, протянул юноше измятый конверт.

— Прочтите! — прохрипел он.

Том вынул письмо из конверта, пробежал его глазами и побледнел — почти столь же интенсивно, как покраснел майор. Дочитав письмо до конца, Том повернулся и, не говоря ни слова, бросился бежать в обратном направлении. Майор, еще не успев отдышаться, поспешил за ним.

 

Глава XXXVIII