Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Это было в войну: (о жизни жителей д. Василёво).



Якунишна.

 

Так звали нашего председателя. Руководила она колхозом уже не первый год, была партийной, избрана депутатом районного и сельского Советов, но по имени и отчеству, по за глаза, редко кто называл. Была Мария Яковлевна невысока ростом, плотная, лицо мясистое, глаза узкие, и когда смеялась ( а смеялась она часто), на месте их видны были одни щёлки. При этом губы становились ещё толще. Всё это делало её некрасивой. Да и говори хорошей от неё редко слыхали.

От мужа с фронта письма приходили редко, а потом сообщили: пропал без вести. Жила вдвоём с дочерью. О муже много не горевала. В деревне все считали её второй женой счетовода Миколоньки. Он больше и руководил за неё. Так они со счетоводом и жили рука об руку. На собрании ли, или где ещё, всегда были вместе. Никто этому и не удивлялся, будто так и надо. А своя жена у счетовода ходила, как сиротина, позади или смотрела сбоку.

Кончился сорок третий год. Председателю надо ехать с годовым отчётом в район

( в В-Тойму), а счетоводу - в военкомат, в армию, да ещё одному колхознику –

Олёше Нифанину, кладовщику.

Подошёл Миколонька к председателю и сказал:

- Мария Яковлевна, вместе поедем.

- А Олёша?

- Ему дай другую лошадь и ямщика. А там видно будет…

Назавтра, ни свет, ни заря, запрягла Ванишна жеребца Воина в председательскую кошёвку. Вся деревня собралась проводить последних мужиков.

- Горё теперь нам, ничего у нас не будет, - говорили жонки, хотя в душе радовались, что наконец-то избавятся от Миколоньки, а многие говорили тайно, про себя: «Дивья, кабы не вернулся».

Был счетовод каким-то двуличным. Бывало, напьётся, идёт пьяный по деревне и под каждым окном ругается: «Кулак, вредитель, нерадивый ты колхозник! Я тебя ликвидирую из колхоза как негодного элемента». Многие из-за него ушли из колхоза. Он не хотел, чтобы ему указывали, думал, что всех больше знает. На собраниях, на словах, был очень активен, часто хвастался: «Меня в районе все боятся, а не то, что в сельсовете». Своим колхозникам не давал никакой пощады. Чуть кто пораньше уйдёт с работы, или чуть опоздал, одного выругает, другого на работу не возьмёт. За это, за строгую дисциплину, не любили его колхозники. Когда шёл пьяный по деревне, кто закрывал ворота и сам прятался, чтобы не связываться с ним. Многие очень боялись его. Но сегодня, провожая, казалось жалели. Но плакали только те, у кого горе уже поселилось в дому или долго нет писем.

Якунишна и Миколонька собирались в дорогу весело. Казалось, что они едут на какой-то праздник. Дуня, жена счетовода, как безхозяйская собачка, вертелась поодаль, не зная куда себя девать. Видно было, что плакала она не от горя, а от обиды.

Когда всё было готово ехать, счетовод сказал Марии:

« Сходи ко кладовщику, возьми 16 кг ржи да 3 кг масла».

– Кто выдаст? – спросила Якунишна. Ведь нет кладовщика-то, он уже уехал.

«Олёна выдаст. Пока она будет за него работать. Пускай всё запишет на меня» - ответил Миколонька.

 

МИКОЛОНЬКА.

 

1 февраля сорок четвёртого года вернулись из района Мария Яковлевна и Николай Фёдорович. Его поставили на бронь, и он стал председателем, а Якунишну освободили. Миколонька привёз нового счетовода – Селянинову Нину Васильевну. Бригадир у нас тоже был не свой – Малеев Степан с Тиневы. Тихий мужик, никого не хотел обидеть. Все знали, что дисциплина в колхозе будет ещё строже и такому бригадиру, неловко оставаться смирным. Так вот и пошла жизнь в нашем колхозе. Новый председатель, новый бригадир, новый кладовщик. А Марию Яковлевну, председатель поставил кассиром и отдал ей поросят кормить. На первом собрании председатель, сидя за столом, говорил строго: « Товарищи колхозники ! Время военное, надо крепче работать»!

Но все и без того знали, что работать надо больше, мужиков в деревне не было, остались одни женщины да подростки. Первые работы не боялись, а вторые равнялись по ним. Все понимали, что там, на войне, наши отцы и братья насмерть бьются с врагом и нам надо не уронить чести колхоза имени Молотова, в прошлом – «Красного Василёвца».

А Миколонька, став председателем, людей не жалел. Под его руководством людям стало жить совсем невмоготу. Чтобы выслужиться перед районным начальством, он всячески притеснял людей. Вот, что пишет Елена Ипатовна о дальнейшей жизни колхозников в войну. Её бесценные записи – это живая история, а сама она беспристрастный свидетель той суровой военной поры и бездушия чиновников. Которые родились и выросли тут же, среди людей, но власть вскружила Миколоньке голову и он забыл, что многие из тех, над кем он издевался и притеснял, были ему родня, иногда и кровная.

 

 

ЭТО БЫЛО В ВОЙНУ:

 

Семян ячменя в тот год не было. Председатель писал в район, в область, а сам сидел в конторе, никуда не ездил. Приходили разрешения – ехать в Афанасьевск, там дадут. Но не у нас одних в районе не было семян. Сам бы председатель поехал, может и дали бы. А приедут женщины и подростки – ответ один: отдали другим…

Пришлось в леспромхозе взять овса. Так наш колхоз все яровые поля и засеял овсом.

… Год выдался плохой. Овёс – только вид один. Рожь тоже не совсем вышла. Вот так и наступила в нашей деревне, Василёво, самая тяжёлая пора.Председатель уехал на курсы, на три месяца – после страды. Приехал первого января сорок пятого года. Колхозники все свои запасы израсходовали. Немного и было ячменя и картошки. Осенью всё съели. Заместитель председателя, Вячеслав Осипович, вместе с кладовщиком, у которой муж, Алексей Андреевич, признанный в Архангельске негодным к службе – после операции, стал работать кузнецом. Посоветовавшись, кормили людей из колхозных запасов – давали вместе с овсом немного ржи. Так и тянулись.

Председатель же, вернувшись, назавтра обошёл все склады и всё осмотрел. Он так грубо взглянул на Большакова, что тот сразу сменился в лице.

- Что случилось ? – спросил он председателя.

- Как это что ? Ты, что думал – столько ржи израсходовал? Как будем жить дальше ? Как я уехал, у вас всё пошло по своему! Это тебя так кладовщик довела! Я знаю, - ответил тот и отвернулся.

Большаков положил на стол печать и тоже грубо заговорил:

- « Вот тебе все дела, а я пошёл. Я работал как можно лучше и колхозники у нас, хоть и без руководства, работают от темна до темна. А голодные работать не могут. Ржи у нас не так мало. Можно вместе с овсом прокормить колхозников всю зиму. А как иначе»?

Тут председатель поднял кулак выше головы, сжал его покрепче и потряс в воздухе. - « Поставлю вопрос так, что у меня все задрожат! Я никого не боюсь» ! – сказал он. В тот же вечер собрали собрание.

- « Товарищи »! – говорил председатель, всё повышая и повышая голос, как будто приколачивал колхозников ко стене, у которых и без того, у всех на душе тягостно. Все сидели как статуи, никто не смел слова сказать не по нему, супротив. А он гремел громко и строго: - « Всем нам известно, что сейгод у нас большой недород хлеба. Ячменя почти нет, ржи тоже мало. Зато овса много. Так я вам говорю от души: по трудодням делить нечего. Буду кормить пайком: пятьсот грамм овса на день взрослому, а кто не работает – триста грамм. Так я подсчитал: мы овсом сможем прожить до лета. А ржи, сколько есть, надо платить ссуду. Нам никто не позволит, чтобы не уплатить ссуду. Да надо поросятам ржи. Кто будет хорошо работать, тот и будет получать пятьсот граммов овса. А кто не выйдет на работу, тот нисколько не получит. Вот товарищи колхозники, так и будем жить…

Все сидели как приговорённые к смерти. Потому что знали: из пятисот грамм овса не выйдет и пятьдесят грамм муки. Все знали и все хотели помочь стране, понимали, что война - дело плохое. Надо как-то жить, держать колхоз. У пяти хозяйств был старый запас хлеба, а остальные сели на один овёс.

 

Ещё про Миколоньку.

 

Наша далёкая и заброшенная деревня оживала лишь вечером или в обед, когда женщины соберутся у склада за пайком. Бредут бледные, еле передвигая ноги, подходят одна за другой, не здороваясь: у нас, на Василёве, не принято здороваться соседям между собой. А воля говорить всем дана.

… Одна подходит и начинает:

- Ой, жонки, всё приходит. Проклятый Гитлер, проклятая война, да ещё проклятый этот овёс! – это сказала Кириллиха, а Егоришна добавила:

- « Ещё проклятый председатель! Как поросят – кормит рожью, а людей – овсом. Я молола, толкла вчера весь вечер – и на кашу не добыла муки, всё одна мякина, и та, как хвоя. Была ещё салфетка, такая красивая! Стёпке, когда в кадре был, премией за хорошую работу дали. Пришёл тогда и сказал:» Это у меня Шуре, когда вырастет»… Я вчера принесла из амбара, и обе с Шурой ревём, жалеем салфетку-ту. Да голод – этот ещё сильнее всего. Взяла да и понесла Якунишне - променивать. Она принесла ведро ржи, такое среднее ведро. И так, пальца на два, не полное. « Боле, говорит, не дам». Отдала я салфетку, думаю, с овсом хватит на неделю прибавлять. Принесла домой, стала сыпать на противень, увидела, что песок есть. Взяла решето, стала высевать – половина оказалось песку. Обе с Шурой заревели в голос, но больше к ней не пошла. « Чтобы ей, эта моя салфетка, поперёк горла встала, чтобы Якунишне живой бы сгинуть»! – сама говорит, а в горле ком стоит и слёзы, как дождевые капли по стеклу, катятся по бледному лицу.

- Да,- сказала Зоенька – Мы как у немца в плену, едва ходим. Неужели председатель не видит? Видит он всё и понимает, да боится. Думает, не уплатит ссуду – его снимут с председателей и на войну заберут. А он герой только с нами, с жёнками.

- «Его, Якунишна, выкупила у военкома за шестнадцать килограмм ржи да три килограмма масла. Мне сама Якунишна сказывала, говорит: « Всю дорогу меня упрашивал, чтобы я попросила председателя райкома, поставить его на бронь, а сама бы отказывалась от председательства. Я и побегала в районе! И военкому снесла взятку». Донёс бы на него, да ничего не сделаешь.

Тут вышла кладовщик из склада т поглядела на голодных людей. Ей было совестно и обидно, что она, председатель и Якунишна, и ещё, которые родня Миколоньке, едят досыта хорошего хлеба. А остальные соседи умирают с голоду, и помочь никак не могла.

- Напрасно, жёнки, шумите, - сказала она, ничего с ним не поделаешь. Я нонь сказала: « Николай Фёдорович, нехорошо. Люди с голоду помирают, а мы как не видим. Ведь рожь есть. Хотя бы одну тонну пустить в продовольствие с овсом».

- « Ты нисколько не понимаешь, не знаешь, как надо жить. Вам бы только дай поболе хлеба хорошего, а на работу как-нибудь. Пускай лишние умрут – остальных кормить будем» … Это он мне отвечает.

- « Он, по моему, в каждом человеке врага своего видит и не хочет быть виноватым. Вы видите, как на собрании повышает голос. И всё у него вроде по закону. Так этим высоким голосом и завоевал доверие в районе и в сельсовете. Потому -что громче всех орёт и очень часто поминает, , что так велит закон и так руководить приказывает товарищ Сталин…

 

КРАСИШКА.

 

У мужа, Настасьи Михайловны, деревенское прозвище было – Красик, а её звали по мужу – Красишка. Молодые, даже, не знали настоящего её имени. Любила Красишка быть крестьянкой, а больше всего любила прясть куделю да ткать на кроснах. Никогда они у неё из избы не убирались. Муж в сорок четвёртом году вернулся с оборонных работ, мало пожил и вскоре умер. Жила она с тремя дочками, а старший сын Пантис, был взят на действительную службу. Давно уже от нет от него писем.

В январе сорок пятого сидела Настасья с колхозницами и очищала лён – готовили под сдачу государству. Все соседки ушли домой уж, а она, хотя и темно, всё работала: хотелось больше всех дать килограммов. За работой забыла, что дома одни девочки, да они уже не маленькие. Нащупала в кармане последнее письмо от Пантиса, но не прочитать: темно, не видно. Но она наизусть его выучила, никогда из кармана не убирала, всё с собой носила. Тут она развернула письмо и стала повторять:

«Здравствуй, моя дорогая мама, сёстры Фаина, Дарья и Аза! С приветомВаш сын и брат Пантис. Мама, ничего, что у меня один глаз плохо видит, меня за смелость назначили танкистом. Я хорошо всё сделал. Вчера ходили в бой. Я один вышел на дв танка немецких и победил. Наверно будет награда. Сегодня дали отдых, победим немца, приду домой и заживём. Мама, береги своё здоровье. Не бойся Миколоньки, нашего счетовода – он тыловая крыса. Ну, мама, до свидания…»

Настасья завернула письмо, положила в карман и горько заплакала: «О, милый, мой сын! Уж давно нет писем. Говорят, танкистов в плен не берут. Наверно сожгли тебя

проклятые немцы в танке. Не видать мне тебя, как ты жалел меня! Как я боюсь Миколоньки! Лучше бы мне навстречу попался медведь. Я бы не так его боялась, как Миколоньки. Он раньше был счетоводом, а сейчас председатель, ещё хуже…»

Красишка набрала две горсти льну, которые получше, завернула вместе и сунула за пазуху. Положила обивало и весь лён аккуратно приклала. Уже темно, надо идти домой. Вышла на улку и увидела кряжи колхозных дров, которыми топят помещение, где очищают лён. – «Надо взять кряжик, унести домой. Дома дров нет и сама едва хожу, ноги не носят. Никак не достать дров. Ой, проклятый овёс, одна мякина, и та, как солома». Взвалила на плечи самый тонкий кряжик, потихоньку, едва передвигая ноги, пошла домой. Прямо конторы ноги подкосились ( тяжело показалось нести), взяла снова, подняла кряжик на плечо, и в это время у неё выпали из-за пазухи, на дорогу, обе горстки льна. За ней шла Ёрмишна, третья жена председателя, подняла их и забежала в контору, как будто с большой радостью.

- « Погляди-ко, Нифанин, - сказала Ёрмишна, с весёлой улыбкой, - Красишка идёт с работы и украла льну. Вот воровка, так воровка!

Председатель назавтра вызвал Красишку в контору, ругал, клеймил её как мог. А она, бедная, стояла, как приговорённая к смерти, дрожала всем телом и плакала, едва выговаривая: - « Я, Николай Фёдорович, взяла только на постегольницу, у девок надо валенки ушивать. А конопля нет…

- « Вон отсюда »! – заорал председатель. – Я не люблю воров, и какой лён наворован, отнеси всё кладовщику. – И так строго поглядывал на неё, что у той захватило дух. Она побледнела до загробного виду и пошла, еле-еле волоча ноги. Дома собрала все четыре связки, какие были давние, только помятые, а не одна не чищена. Принесла кладовщику Нифаниной, а та спрашивает:

-« Зачем ты несёшь сюда такие отрепки? Может, ещё свекровки статки» ? – хотела было пошутить она, но взглянув на Красишку, попятилась назад:

- «Что ты, Настаха, как покойник»? - Я испугалась тебя.

- « Меня сегодня Миколонька всяко выругал» , - ответила Красишка и заплакала:- « Я и так-то его боюсь. Умру я, наверно, Олёна, оставлю я девок. А как я жалею их! Ох, милые дети, - добавила, - а Пантиса нет живого, чует моё сердце. Вернулся бы он, задал бы ему, корове…

В ту же ночь Красишка умерла. Лежала пожелтевшая, в гробу. Гроб сделали соседи. Три осиротевших девочки, как три птенчика, у которых несознательный охотник убил мать, от горя не знали куда и деться…

Так в январе сорок пятого года появилась в нашей деревне первая жертва войны.

 

Иванова…

Участник гражданской войны Иван Иванович был мужик бойкий. В последнее время работал вместе с женой в лесопункте. Когда его призвали на Отечественную войну, его жена ( прозванная по мужику – Иванова) решила, что надо помочь колхозу и в сорок третьем году вернулась в деревню. У нас в колхозе она была первой ударницей. Зароды метала не хуже мужика, косила горбушей, подгоняла ленивых женщин. А шутить, веселиться – это ей тоже далось. На обеде всё кого-нибудь вызовет пошалить. Или кто чуть обзевает – бухнет в воду, выкупает. Все говорили: вот это работница!..

В сорок четвёртом году , осенью, на плохом питании, повяла Иванова, как осенняя трава. Была у неё корова, соседи советовали: зарежь. А она отвечала: « Да, жалко ребят оставлять без молока». Корова в то время уже не доила. Так истомилась от голоду молодая женщина, что не замогла ходить по деревне. Из детей у неё были две дочки да неродной сын. Когда в семье стало трудно с хлебом, парень куда-то убрался из дому. У которых было хоть немного хлеба, те не верили голодным людям. Говорили промеж себя, что Иванова-то не в полном уме. Придёт к нам, и если мы едим, не спрашивая, садится за стол.

Говорила её соседка Глаша: « У нас тоже один овёс, а перебиваемся». Она работала на веялке, и когда веяли рожь, все тайком носили рожь маленькими мешочками. Потому и выглядели свежее других, голодных. Иванова же ничего сама не ела, берегла девочкам. Председатель же, видя такое положение в деревне, всё равно не решался поддержать народ, дать хотя бы немного ржи. Кладовщик уже сушила и очищала от мусора третью тонну ржи. Возила в один, раньше отобранный у кулака, амбар. Очистки от ржи выписывал поросятам, за которые колхозники рады бы дать пятьдесят рублей за килограмм. Но председатель не шёл ни на какие на уступки. Как-то попросила Кирилиха:

- « Миколай Фёдорович, чем поросятам выписывать-то, давал бы очистки людям» ?

Он очень строго посмотрел на ней и повысил голос:

- « Поросята дороже людей-то. Вам бы только самим, а о колхозе не думаете. Ещё не вздумайте хорошую рожь просить, которая налажена сдавать государству! Знайте, то, что – война. Никто не позволит не сдать ссуду! Вам пятьсот граммов овса дано – и хватит! Живите и работайте! Работать не станете, и того не получите…

В тот же день пришёл с нарядом брат председателя Васенька: -выписано ему 50 килограммов ржи и строго написано кладовщику: - « Выдай Нифанину Василию Фёдоровичу сухой ржи. Он пойдёт вверх делать лодки». Так он не один раз выписывал брату: пойдёт бить лосей для колхоза… А остальные колхозники стали походить на скелетов.

Иванова померла. Пришла соседка проведать, а она, мёртвая, лежит у порога – от голода. Ей хоть бы пять килограммов ржи выписал председатель, то она пережила бы голод, не оставила сиротами двух, своих, дочек. Если бы она меньше уделяла детям от своего последнего питания, может померли бы дети… А Иванова сама отдала за них свою жизнь…

 

ДЕМИДОВА И ДРУГИЕ …

 

День от дня стало хуже в деревне. Кто ослабел, на работу не может выйти, бригадир скажет председателю. А он пишет кладовщику: « Не выдавай пайку, пускай как знает живёт». Хлеб-то есть, овёс выдавали каждый день, кладовщик из склада не выходила с утра до вечера.

Как то собрались женщины за пайком, еле стоят на ногах. Говорят между собой: « Егорко-то с ума сошёл». Парасья подтвердила: «Мы вчера на скотном дворе обряжаемся. А он пошёл на улку и ревёт» Пожар!». Но тут подошла сзади Кузина и сказала: « Помер Егорко-то». Все так и ахнули. Опять покойник, все на одном месяцу. Егорко был двенадцатый ребёнок в семье и тому уже было сорок лет. Два брата на войне, да три погибло в гражданскую войну и шестой брат стал жертвой войны… Так судачили женщины. Та же Кузина сказала: « У меня вчера Демидова унесла кошку и , наверное сварила и съела…

- « Ой, беда-то, жонки! Она уж сколько кошек-то съела, да она у Марочко, говорят, собаку сварила. Голод – всё заставит…

После того разговора женщин, дня через три, потерял собаку Васенька, брат председателя. Он пошёл прямо к Демидовой. Когда зашёл к ней в избу, она не усидела на лавке. Не зря говорят: на воре шапка горит. Не здороваясь, Ва

сенька сразу стал говорить строго: - « Ты, у меня, суку зарезала»?

- « Я не резала, - « ответила та, виновато смотря себе под ноги. Тогда он открыл печь и вытащил чугун. Сразу опахнуло свежим мясом. Открыв чугун, увидел, как плотно сложено мелко изрубленное мясо. Поругал свою родную дедину и ушёл. Голод всего сильнее. Не от красы, она ела, кошек и собак.. Как-то пришла к соседке вторая дочь Демидовы, Катика, и говорит: - « Я боле дома жить боюсь. У нас мама вчера говорит мне: « Катика, давай зарежем Костю да съедим»…

Вот до какого унижения была доведена многодетная мать. А их у неё было семеро. Малому – четыре года, а старшая дочь была в кадре. Она сумела как-то мать свою увезти с малыми детьми к себе, в лесопункт. Так и спаслись они…

 

Машкич.

Звали его Сенька Машкич. Мать – Машка Мишачова – родила его шестнадцатилетней. Кто отец – тогда не спрашивали. Она и подписала его под своего отца, так и вырос Семён Михайлович. На гулянье или в деле всегда кто-то отличался: иной - талантливый, иной – отчаянный. Сенька Машкич уродился боевым. На всякой работе умел себя показать. В первые годы пятилеток, выполняя договор с лесопунктом, слыл тысячником, то есть вырубал за сезон тысячу кубометров леса. Но не сохранил здоровья, остался инвалидом. Хлестануло однажды его дерево, вылетела правая рука. Так и подсохла. Остался Семён Михайлович с одной, здоровой, рукой, и то с левой. Но не пал духом: каждое лето пас колхозное стадо, каждую зиму обеспечивал дровами все колхозные топки, да ещё возил дрова беспомощным колхозникам. Одной левой рукой и нарубит, и навалит. Все дивились ему, как ловко орудовал он топором. .. В сорок пятом тоже возил дрова, пока совсем не выбился из сил. Это случилось в феврале, от голода ослаб весь и слёг. Организм-то у человека весь здоровый. Только и знал, что просил: «Ись, хочу, дайте ись» ! В В последние дни всё кричал и вертел головой ту и другую сторону. Но никто не пришёл ему на помощь, потому что жена, и двое детей тоже лежали еле живы. Так и помер Семён Михайлович от голода…

Да и многие другие, колхозники, еле бродили. Страшно было смотреть на них, когда шли на работу…

Бурлёвна

Бурлёвна тоже была не молодая. В колхозе, можно сказать, её и человеком не считали, да и мужа тоже. Когда он был ещё жив, всегда брали на смех. Но если посмотреть на человека с вниманием, можно увидеть и в нём что-то хорошее. Так и в Марии Алексеевне. Первые годы в колхозе, она несколько лет была дояркой, но всё равно её не любили – и за тихий характер, и за то, что не скрывала подлых дел. Вырастила она шестерых детей: четыре дочки и два сына. В сорок пятом, зимой, жила с двумя дочками, Настей и Полей. Старшие две были замужем, а сыновья были на войне, защищали Родину. Коля уже пал героем и получена похоронка, а Федя ещё жив, в госпитале без ноги. Мать извелась от горя, а тут ещё голод: еле бродят Настя и Поля. В феврале мороз был больше сорока градусов. Мария работала на веялке, другие жонки, незаметно, украдут ржи, а ей и виду не покажут.

Вечером со слезами глядела она на дочек: Настя была средней красоты, а Поля – на редкость красивая: как смородины, чёрные глаза, лицо белое. ..Все любовались красивой девушкой-подростком. А сама Бурлёвна была похожа на скелет. Весь вечер она молола овёс, а муки нет. Взяла решето, просеяла молотый овёс и навысевала ложки две. Скипятила в печке чугунок с водой, высыпала в него две ложки муки, мутовкой разоскала, этим и поужинали. В избе холодно, темно, едва чуть освещает коптилка. – « Мама, мы на печь ляжем. Ты, поправишься – за нас, сзади лягешь – сказала Настя. А Поля поглядела на неё и прошептала: - « Мама, когда бы хлеба досыта наесться! Хоть бы маленько на хлеб находило…

- « А я сегодня пойду воровать» - промолвила мать. – « Я знаю, что на молотилке оставлена рожь, один раз перевеена. Ей-бо, девки, пойду…

Настя и Поля обе заревели: - « Мама, не ходи, мама, не ходи! Миколонька узнает, боле и овса не даст.

- « Не даст – и не давай! Овёс тоже не хлеб, всё равно помирать-то», - сказала мать.

Настя и Поля сели на печь: - « Мы не пустим, спать не будем ..- обе следили и не знали, что последний раз видят живой свою, любимую, мать …

Мария пошла на хитрость: разула свои залатанные валенки, и положила в печь.

- « Спите» , - сказала она, - никуда не пойду. Дочки уснули, их пригрело на печи.

А Мария решила: всё равно пойду! Тихо одела валенки, а штаны худые, и те у девок под боком. Ну, да и без штанов схожу. Подошла к печи, погладила Настю « Спи, родная. Ты весь день возила снопы, устала голодная. А Поля та в школе была, окончит четвёртый класс и та работать будет. Всплакнула Мария и пошла из избы. А на улице мороз так и злится. Месяц столь светел, отражается рядом – колени так и пощипывает. Она то и дело их греет о подлокотники: то одно, то другое. « Воротиться разве», - подумала она, да вспомнила, как ложились её голодные дети.

« Нет, пойду! » - Приподняла в руке мешочек небольшой. « Приду и поставлю в печь», а утром каши наварю. Хоть один раз досыта девок накормлю». Подошла к молотилке, к ранее примеченному месту, где кони ходят по кругу, ворочают молотилку. Тут было выпилено бревно, чтобы видно было барабанщику как гоняют коней. Бревно было тонкое, проход узкий. Мария попробовала, не влезет ли? Взяла раздела шубу и бросила в гумно, валенки и мешочек тоже перебросила, а сама, босиком и в одной рубашке, залезла. Оделась, а мороз донимает, насыпала ржи в мешочек, опять разделась и перекинула через прорубленный проём одежду и мешочек. Хотела уже лезть в проруб, как услышала покашливание и шаги сторожа Ефимки. Что делать? Забегала босиком по холодной земле, платка и того нет, даже рукавицы переброшены. А мороз на улице крепчает и крепчает. Забралась она под маховое колесо, стала на колени, подняла кверху подошвы ног и поставила локти ладонями к лицу, щекам. А затем легла на мёрзлую землю животом. Так и застыла Мария навеки…А Ефимко-сторож, проверив замки, постоял немного, к конному приводу так и не подошёл, отправился восвояси домой.

Утром Настя и Поля проснулись, а мамы нет. Обе бегут по деревне, ревут в голос: « У нас, наверно, мама замёрзла на молотилке, она хотела идти воровать».

Когда открыли гумно, увидели возле молотилки, почти , голую, мёртвую красноармейскую мать. Сыновья кровь проливают, а матери умирают голоду. Она, как голодная тигрица, решила идти на верную гибель, чтобы накормить своих детей, только бы спасти от голодной смерти.

А как отнёсся председатель ? Чем помог солдатской матери? Он посчитал это самой большой кражей, как будто она пошла воровать не от голода и отчаяния, а от зависти, хотела стать богатой. А ей, всего-то, хотелось девок накормить, да самой поесть. Брат председателя Васенька да бригадир Малеев, по приказу председателя, вырыли яму, с метр глубиной. Да так полуголую, без гроба, за руку и за ногу, спустили её в могилу. Настя и Поля, стояли тут же, у могилы, и видели, как земля валилась матери в рот, глаза и уши. Вот так погибали в ту, проклятую, навеки, войну солдатские матери. От горя и слёз за сыновей, от голода и холода, защищая маленьких детей, как любая самка защищает своих детёнышей.

 

КАПЛИЧИХА

 

В марте сорок пятого года и до Василёва дошли слухи, что скоро немца победят, и придут домой те, кто остался в живых. В колхозе получили задание, приготовить для фронта сушёную картошку. Набрала Капличиха бехтерь и хотела тащить на санки, чтобы увезти домой. Сушили по домам в русской печи, да от голода обнесло у ней голову. Оперлась она о стену овощехранилища и тихо заплакала. – Жонки, - сказала она – я вспомнила своего сына Николая, последнее его письмо. Чуяло его сердечко, что не бывать дома. Писал: « Дорогая, моя, родимая мама! Не видать мне тебя, не взгляну я тебе в очи, своими чёрными глазами. Мама, рости моего сына Лазаря и гляди , как на меня. Живите дружно с Парасей». Прошло всего две недели – пришло письмо от товарища, что погиб смертью храбрых. А он у меня один. Она рассказывала и всё время утирала слёзы. Жонки тоже все плакали. « Я ведь знаете, какая. Мне и плакать-то нельзя. У меня умерла Александра, единственная дочь, а мне сказали врасплох, дак меня затрясло. Я боле и не плакала. Сына взял проклятый немец, проглотил и не подавился. А дочерь зять загубил, такой же немец. Уехал в Сибирь, да там и женился. Приехал в гости и стал звать её с собой. Я как не хотела, чтобы она с ним поехала. Да всё соседки: « Не держи, пусть едет, до войны это было». А он как сера прильнул, зовёт, не отступается: « Поедем, Саня, увёз да там и бросил, так и умерла от горя на чужой стороне. А всё, горе и печаль, на моё сердце легло». От горя и голода, её шатало, как пьяную. Помогли ей жонки вытащить картошки, поставили на санки, хотя сами еле держались на ногах от голода. В тот же вечер умерла Капличиха – так её звали в деревне по второму мужу – Мишка Каплич. От его детей не было, а от первого были сын и дочь.

Вот так и скончалась от голода мать красноармейца Федосья Демидовна.

 

ВАСИЛИЙ СТЕПАНОВИЧ

 

Двух сыновей проводил на войну Василий Степанович. Остались вдвоём с женой. В последних числах марта он также лежал дома, на постели еле живой, от тоски да от голода. Посмотрел во все углы своей избы и сказал: «Всё-то я сам делал, - перевёл свой усталый взгляд на жену, - как всё хорошо сделано, а надо умирать! Подай-ко

мне Васенькину карточку. Я ещё посмотрю последний раз». Граша знала и видела, что он скоро скончается, не хотела его обидеть и ответила: «Зачем умирать-то? Будем жить», - и подала ему фотографию сына. Он взял её в руки, поглядел долгим взглядом. «Ой, Вася, Вася, - сказал горестно, - разнесло твои косточки снарядом. И Митя тоже уехал. Я помираю – и всё наше племя нарушается. А ты бы, жена , сходила к Миколоньке, он, может, выпишет маленько хлеба-то. Государству не свезли ещё рожь-то. Скоро совсем затает, так и не свезут. Я чул от кладовщика, что уже четыре тонны насушено да начищено, и всё свезено Савватеичеву в амбар».

- Да я уж ходила, - ответила Граша. – Он сказал: « Ешьте овёс» . Да ты бы поел, я принесла от Тани хорошего хлеба.

- « Я боле не хочу, - сказал Василий. – Я только думаю, чтобы ты выжила и дождалась бы Митю. И закрыл уставшие глаза. Так и заснул навеки отец двух красноармейцев, защитников Отечества.

 

МАРОЧКО

 

Первые числа мая, время тёплое, весеннее. Так и манит на волю старого и малого. Но вот не мог усидеть дома и Марочко, старый охотник. А ноги плохо слушались его от голода. Дома нечем подкрепится, еле живой и всё равно пошёл пострелять уток. Шёл и любовался природой. Увидел, как опустились на залив несколько уток. С прежним навыком поднялся из-за кустов, выстрелил. Стая уток быстро вспорхнула, только крылья засвистели, и понеслась вниз по реке. Одна плавала в заливе кверху брюхом. Её покачивало на воде. Марочко достал утку длинным багром» Ой, как хорошо»!- подумал он. Накормлю всю семью – и пошёл дальше. Так за день убил четыре утки. Две привязал за ремень, а две нёс в руках. Так и шёл домой вечером. Ружьё за спиной. Недалеко было до деревни уже, но силы покинули его, ноги не слушались. – « Не поддавайся! – приказал он себе. – Когда я дрался с беляками, труднее было. Нет, мы не сдавались, красные орлята!». Вспомнил, как их застали на Двине, в деревне Борок белые. Кричали «Сдавайтесь! Вы окружены!» . Но мы вырвались из окружения, а потом им дали трепака! А ещё вспомнил, сколько убил медведей за годы своей жизни, я Марочко! Неужели не дойду до деревни? Вот и мельница…Но силы уже совсем покидали его. Сел у мельницы, посидел немного, а подняться не смог. Хватило ещё сил крикнуть несколько раз: « Спасайте, погибаю»! Ещё вспомнил, что не увидит больше Нестора, старшего сына, который где-то защищает Родину, своего верного помощника на охоте.

Из деревни, услыхав его зов, прибежали те, кто ещё мог ходить, и его, пятнадцатилетний, сын Иван. Марочко лежал на боку, говорить уже не мог. Ружьё – за спиной, рядом две утки, да две у ремня, который на себе опоясан. Только заметно было, что ещё дышал. Наклали огня, стараясь отогреть старика. Но ничего не помогло. Привели лошадь, запряжённую в сани, привезли Василия Степановича домой, до утра он не дожил, скончался.

Окончилась Великая Отечественная война. В нашей деревне не было ни радио, ни телефона. В 10 часов утра к нам пришёл нарочный из Гаврилова, ( расстояние в 45 километров) который шёл лесом всю ночь, чтобы скорее донести людям радостную весть. Что тут было – трудно описать. Кто от радости целовался, а кто-то горько плакал, кто боролся, катаясь по земле. Взрослых мужиков почти не было, только женщины, старики и подростки. Все кружились, повторяя: « Ура, Победа, наша взяла»! Но, кажется всех больше рад был наш председатель колхоза. Он кружился, подхватывал своих женщин: то Якунишну, то Ерёмишну. Забыл видно, что ради своей шкуры грабил людей, издевался над ними и морил голодом. Неужели думал, что его никогда не будет мучить совесть? Разве кто-нибудь знал, сколько хлеба получили колхозники: Пять тонн или три? Можно бы жить дружно и помогать друг другу в трудную минуту, а всем вместе – фронту. Кто-то ел досыта, а сам фронту не помогал, нажимал на самого бедного, послушного. А он и так-то жил хуже, чем на фронте, старался отдать последнюю копейку для нужд военного времени: подписывался на государственный заём, а его сыны, честно сражались на передовой, защищали Родину. Скормил бы колхозникам две тонны ржи – ни один человек не умер бы с голоду, а его, за это, не повесили. Как интересно получалось: Якунишна от поросят рожь отделяла и продавала по 80 рублей за килограмм и в Тойму, возила рожь, променивая на хороший товар. Колхозникам же, жалела с молотилки, из под машины, торицы взять. Предупреждала кладовщика:» Зачем колхозницам торицу выдаёшь? Овцы бы съели». А голодные колхозники рады бы из торицы напечь колобов, но поросята да овцы ценились дороже, чем человеческая жизнь. ( Торица – семена сорняков). Я знаю, - пишет Елена Ипатовна, - меня могут обвинить за то, что написала – неправду. А то ещё скажут, что всё это неправда и в том, что из сотни жителей Василёва, за три месяца умерли 13 человек с голоду. Сиротами осталось больше десятка детей. Но то, что здесь описала – это истинная правда. Конечно не было бы войны, не было б жертв. Мне жалко тех безвинных людей, которые померли с голоду. Если я не опишу, то кто же напишет правду жизни? Муж меня отговаривает: «Что же ты сидишь, пишешь, зря тратишь время? Грамота у тебя плохая. Всё одно сгниёт , как навоз в земле». И всё же надеюсь что, моя, плохая, запись попадёт когда-нибудь потомкам тех людей, которые померли с голоду и перенесли такую муку. Какое у них вызовет чувство к своим родным и какую ненависть к войне? Теперь ты можешь быть спокойна, Елена Ипатовна: благодаря районному краеведу и журналисту Александру Александровичу Тунгусову записи отредактированы и увидели свет в районной газете «Заря» в 1995 году, а потом в книге Д.А. Кокориной «Выйская глубина» ( 2005 г.), а теперь их прочитают пользователи интернета, что же происходило 69 лет назад в выйской деревне Василёво.