Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Уважаемый читатель!

A P P E N D I X

TO

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

К работе

БЕРНАРДА МАНДЕВИЛЯ

БАСНЯ

О

ПЧЁЛАХ,

ИЛИ

Пороки частных лиц – блага для общества»

Уважаемый читатель!

Перед Вами брошюрка, в которой содержится текст басни Б. Мандевиля «Возроптавший улей, или мошенники, ставшие честными»на языке оригинала и экзерсис одного из братии несостоявшихся переводчиков, попытавшегося переложить это произведение на русский язык. Прошу Вас строго не судить это, возможно, неуклюжее упражнение в виршенаписании и принять спокойно достаточно вольные отклонения, хотя таковых и не очень много, от текста оригинала. Ещё прошу Вас спокойно воспринимать и нестрогие рифмы, и сдвиги ударения, хотя они и не часты в переводе в отличие от оригинального текста, соответству-ющего английской традиции стихосложения и изобилующего ими.

 

С надеждой на Вашу благосклонность,

неизвестный переводчик.


 

The Grumbling Hive: OR, Knaves Turn’d Honest Б. Мандевиль Возроптавший улей, или мошенники, ставшие честными перевод Анонима
A Spacious Hive well stockt with Bees, That liv’d in Luxury and Ease; And yet as fam’d for Laws and Arms, As yielding large and early Swarms; Was counted the great Nursery Of Sciences and Industry. No Bees had better Government, More Fickleness, or less Content: They were not Slaves to Tyranny, Nor rul’d by wild Democracy; But Kings, that could not wrong, because Their Power was circumscrib’d by Laws. Просторный улей, полный пчёл, В роскошестве, довольстве цвёл: Известен силой и законом, Все жили в нём семьёй огромной, И чудны были там дела По части знанья, ремесла. Был управляем он прекрасно: Брюзжали пчёлы в нём напрасно. Ведь тирании там не знали, Не демократы плутовали, Король в нём правил, а корона Была обуздана законом.
THESE Insects liv’d like Men, and all Our Actions they perform’d in small: They did whatever’s done in Town, And what belongs to Sword or Gown: Tho’ th’ Artful Works, by nimble Slight Of minute Limbs, ’scap’d Human Sight; Yet we’ve no Engines, Labourers, Ships, Castles, Arms, Artificers, Craft, Science, Shop, or Instrument, But they had an Equivalent: Which, since their Language is unknown, Must be call’d, as we do our own. As grant, that among other Things, They wanted Dice, yet they had Kings; And those had Guards; from whence we may Justly conclude, they had some Play; Unless a Regiment be shewn Of Soldiers, that make use of none. Как люди, пчёлы поживали, В миниатюре повторяли Всё то, что делаем и мы Во время мира иль войны. А плод труда их мал настолько, Его не видим мы, но только Не знаю я того изделья, Учёного, иль подмастерья, Иль механизма, иль устройства, Что нет у них, того же свойства, Язык тех пчёл нам не знаком – Всё называем на своём. Допустим то, что игр в кости Они не знали, только бросьте, Где есть король, там стражи полк, В охране ж в играх знают толк. Немного будет тех полков, Где нет азартных игроков.
VAST Numbers throng’d the fruitful Hive; Yet those vast Numbers made ’em thrive; Millions endeavouring to supply Each other’s Lust and Vanity; While other Millions were employ’d, To see their Handy-works destroy’d; They furnish’d half the Universe; Yet had more Work than Labourers. Some with vast Stocks, and little Pains, Jump’d into Business of great Gains; And some were damn’d to Sythes and Spades, And all those hard laborious Trades; Where willing Wretches daily sweat, And wear out Strength and Limbs to eat: While others follow’d Mysteries, To which few Folks bind ’Prentices; That want no Stock, but that of Brass, And may set up without a Cross; As Sharpers, Parasites, Pimps, Players, Pick-pockets, Coiners, Quacks, South-sayers, And all those, that in Enmity, With downright Working, cunningly Convert to their own Use the Labour Of their good-natur’d heedless Neighbour. These were call’d Knaves, but bar the Name, The grave Industrious were the same: All Trades and Places knew some Cheat, No Calling was without Deceit. Обилен улей пчёл числом, Достаток, процветанье в нём. Есть там такие, что стремятся В тщеславии покрасоваться: То разрушают мимоходом, Что создано трудом народа. Полмира тот народ снабжает, Работы всё ж не убывает. Кто капиталом там владеет, Большие прибыли имеет. Кто нищ, к серпу прикован тот, С утра до ночи спину гнёт, И от работы пот струится, Лишь так тот может прокормиться. Живут там пчёлы, чей удел – Кормление от тёмных дел, И им креститься ни к чему, Нахальством с ходу всё возьмут Плуты, альфонсы, сутенёры, Гадалки, шулера и воры. Враги они работы честной И забирают повсеместно Плоды работ трудяг послушных, Своих соседей добродушных. Мошенники они, но тут Трудяга каждый в чём-то плут, Найдется ремесло едва ли, Где б хоть чуть-чуть не плутовали.
THE Lawyers, of whose Art the Basis Was raising Feuds and splitting Cases, Oppos’d all Registers, that Cheats Might make more Work with dipt Estates; As wer’t unlawful, that one’s own, Without a Law-Suit, should be known. They kept off Hearings wilfully, To finger the refreshing Fee; And to defend a wicked Cause, Examin’d and survey’d the Laws, As Burglars Shops and Houses do, To find out where they’d best break through. Есть адвокаты, прокуроры, Что разжигают тяжбы, споры, Такие пишут заключенья, Чтоб новые начались пренья. Здесь, чтоб имуществом владеть, Решение суда иметь Потребно, только все решенья Суд принимает с промедленьем. Все жаждут новых гонораров. Юрист, чтоб защитить неправых, Всю ночь штудирует закон, Как взломщик – лавку или дом.
PHYSICIANS valu’d Fame and Wealth Above the drooping Patient’s Health, Or their own Skill: The greatest Part Study’d, instead of Rules of Art, Grave pensive Looks and dull Behaviour, To gain th’ Apothecary’s Favour; The Praise of Midwives, Priests, and all That serv’d at Birth or Funeral. To bear with th’ ever-talking Tribe, And hear my Lady’s Aunt prescribe; With formal Smile, and kind How d’ye, To fawn on all the Family; And, which of all the greatest Curse is, T’ endure th’ Impertinence of Nurses. Врач ценит деньги и почёт, Здоровие больных не в счёт, Не в счёт стремленье к мастерству. Искусством тем врачи живут, Что вид серьёзный напускают, И смотрят грустно, и вздыхают, Готовы выписать таблетки, Что «есть лишь только в той аптеке». Для них болезненны укоры Коллег, болтушек, газетёров, Врач ублажает всех семейных Набором фразочек елейных. Как не был б глуп врач или мелок, Всё ж хуже наглости сиделок.
AMONG the many Priests of Jove, Hir’d to draw Blessings from Above, Some few were Learn’d and Eloquent, But thousands Hot and Ignorant: Yet all pass’d Muster that could hide Their Sloth, Lust, Avarice and Pride; For which they were as fam’d as Tailors For Cabbage, or for Brandy Sailors: Some, meagre-look’d, and meanly clad, Would mystically pray for Bread, Meaning by that an ample Store, Yet lit’rally received no more; And, while these holy Drudges starv’d, The lazy Ones, for which they serv’d, Indulg’d their Ease, with all the Graces Of Health and Plenty in their Faces. Средь слуг Юпитера смиренных, Молящих об изгнаньи скверны, Немногие красноречивы, Всё больше глупых и спесивых, Не проявивших духа твёрдость: В них похоть, алчность, лень и гордость Живут с завидным постоянством; Известны сим они, как пьянством Славны повсюду моряки, Но есть средь них и скромники, Что молят о насущном, малом, Желая полные амбары, Смиряются, и голодают, И служат вместо тех лентяев, Чьи щёки красны, лица гладки, Здоровьем пышут и достатком.
THE Soldiers, that were forc’d to fight, If they surviv’d, got Honour by’t; Tho’ some, that shunn’d the bloody Fray, Had Limbs shot off, that ran away: Some valiant Gen’rals fought the Foe; Others took Bribes to let them go: Some ventur’d always where ’twas warm, Lost now a Leg, and then an Arm; Till quite disabled, and put by, They liv’d on half their Salary; While others never came in Play, And staid at Home for double Pay. Должны сражаться там солдаты, А, выжив, получать награды. Кто с поля битвы убегает, Тому там ноги подрезают. Там генералы бьют врага, За взятку выпустят пока. Отчаянный же там, где сеча, Теряет ногу иль предплечье, Вот списан инвалидом он На половинный пенсион, А, кто не любит там сражаться, На полном дома отсидятся.
THEIR Kings were serv’d, but Knavishly, Cheated by their own Ministry; Many, that for their Welfare slaved, Robbing the very Crown they saved: Pensions were small, and they liv’d high, Yet boasted of their Honesty. Calling, whene’er they strain’d their Right, The slipp’ry Trick a Perquisite; And when Folks understood their Cant, They chang’d that for Emolument; Unwilling to be short or plain, In any thing concerning Gain; For there was not a Bee but would Get more, I won’t say, than he should; But than he dar’d to let them know, That pay’d for’t; as your Gamesters do, That, tho’ at fair Play, ne’er will own Before the Losers what they’ve won. Министры в службе королю Блюдут лишь выгоду свою, Рабы лишь своего достатка, В казне отсюда и нехватка: Мал пенсион, дома обильны, Но честностью министры сильны, Казны растрата пред народом Побочным названа доходом, Когда пришло в народ прозренье, Был назван он вознагражденьем. Доход, по чести Вам сказать, Не любят пчёлы обсуждать: У всех поболе там доход, Не то, чтоб вложенных хлопот, Но цифр, что начальство знает, Как тем, кто много проиграет, Свой выйгрыш не раскроет тот, Кто даже честно банк возьмёт.
BUT who can all their Frauds repeat? The very Stuff, which in the Street They sold for Dirt t’enrich the Ground, Was often by the Buyers found Sophisticated with a quarter Of good-for-nothing Stones and Mortar; Tho’ Flail had little Cause to mutter, Who sold the other Salt for Butter. Всех плутней их никто не знает! Ведь даже те, кто там сбывает Навоз для почвы удобренья, Шлак добавляет и каменья На четверть, как поймёт потом, Кто купит весь навоз гуртом. Причин для жалоб не дано Тем, кто водицу льёт в вино.
JUSTICE her self, fam’d for fair Dealing, By Blindness had not lost her Feeling; Her Left Hand, which the Scales should hold, Had often dropt ’em, brib’d with Gold; And, tho’ she seem’d Impartial, Where Punishment was corporal, Pretended to a reg’lar Course, In Murther, and all Crimes of Force; Tho’ some, first pillory’d for Cheating, Were hang’d in Hemp of their own beating; Yet, it was thought, the Sword she bore Check’d but the Desp’rate and the Poor; That, urg’d by meer Necessity, Were ty’d up to the wretched Tree For Crimes, which not deserv’d that Fate, But to secure the Rich and Great. Фемида, хоть слепа, честна, Чувств полностью не лишена: Рука её весы бросает, Коль тяжесть злата ощущает, А кажется столь безучастной При преступлениях ужасных, Вид делает, что так всегда Рассматривает все дела. Но многие там так судили, Что смерть частенько находили На свитой ими же верёвке. Фемиды меч, ох, очень ловко Униженных находит, бедных, Грешки чьи от нужды, безвредны, Излишним пыткам подвергает, Покой вельможных охраняя.
THUS every Part was full of Vice, Yet the whole Mass a Paradise; Flatter’d in Peace, and fear’d in Wars, They were th’ Esteem of Foreigners, And lavish of their Wealth and Lives, The Balance of all other Hives. Such were the Blessings of that State; Their Crimes conspir’d to make them Great: And Virtue, who from Politicks Had learn’d a Thousand Cunning Tricks, Was, by their happy Influence, Made Friends with Vice: And ever since, The worst of all the Multitude Did something for the Common Good. Да, полон улей был пороков, Всё ж был он раем, хоть жестоким, Был иноземцами хвалим, Войны всегда боялись с ним, И в пику улеям иным Был щедр, тем и был ценим. А всё благодаря режиму, Его величию служили Все преступленья, добродетель; Политик был её радетель И хитрым трюкам обучил, Её с пороком подружил. Во благо общества несла Свой вклад и худшая пчела.
THIS was the States Craft, that maintain’d The Whole of which each Part complain’d: This, as in Musick Harmony, Made Jarrings in the main agree; Parties directly opposite, Assist each other, as ’twere for Spight; And Temp’rance with Sobriety, Serve Drunkenness and Gluttony. В том государстве была сила, Что части в целое сплотила, Как в музыке согласованье Даёт прекрасное звучанье, Так здесь противники друг другу – Помощники и в чём-то слуги: Вот трезвость пьянство ублажает, Обжорству голод потакает.
THE Root of Evil, Avarice, That damn’d ill-natur’d baneful Vice, Was Slave to Prodigality, That noble Sin; whilst Luxury Employ’d a Million of the Poor, And odious Pride a Million more: Envy it self, and Vanity, Were Ministers of Industry; Their darling Folly, Fickleness, In Diet, Furniture and Dress, That strange ridic’lous Vice, was made The very Wheel that turn’d the Trade. Their Laws and Clothes were equally Objects of Mutability; For, what was well done for a time, In half a Year became a Crime; Yet while they alter’d thus their Laws, Still finding and correcting Flaws, They mended by Inconstancy Faults, which no Prudence could foresee. И алчность здесь, всех зол исток, Проклятый, низменный порок, Рабой была у мотовства, Всё ж благородного греха. Кормила роскошь миллионы, Милльоны же – самовлюблённость. Тщеславье, зависть, как министры, Промышленность развили быстро. Каприз или непостоянство В еде, одежде и убранстве, Хотя был странненьким грешком, Торговли стал всё ж колесом. Изменчивы законы, моды, Что хорошо, через полгода Уж преступленьем может стать - Закон ведь надо изменять, А убирать несовершенства, Помехой что для благоденствья, Непостоянство помогало, Тут лишь благоразумья мало.
THUS Vice nurs’d Ingenuity, Which join’d with Time and Industry, Had carry’d Life’s Conveniencies, It’s real Pleasures, Comforts, Ease, To such a Height, the very Poor Liv’d better than the Rich before, And nothing could be added more. Порок находчивость взрастил: С наличьем времени и сил Она удобства привнесла, Комфорт и жизни простота Для бедных столь высоки стали, Что раньше богачи не знали. Что я могу ещё добавить!
HOW Vain is Mortal Happiness! Had they but known the Bounds of Bliss; And that Perfection here below Is more than Gods can well bestow; The Grumbling Brutes had been content With Ministers and Government. But they, at every ill Success, Like Creatures lost without Redress, Curs’d Politicians, Armies, Fleets; While every one cry’d, Damn the Cheats, And would, tho’ conscious of his own, In others barb’rously bear none. Но тщетно счастье смертных здесь! Богов терпенью грани есть. Ведь совершенство жизни тут Всё ж больше, чем свыше дадут. Но ропщут в улье негодяи, Министров громко осуждая За каждый промах и провал. Как те, кто очень низко пал, И армию, и флот клянут, Кричат: «Да будет проклят плут!» Хоть про свои-то плутни знают, Чужие же – не принимают.
ONE, that had got a Princely Store, By cheating Master, King and Poor, Dar’d cry aloud, The Land must sink For all its Fraud; And whom d’ye think The Sermonizing Rascal chid? A Glover that sold Lamb for Kid. Вскричал однажды богатей, Что крал в казне и у людей: «Земля от плутней сгинет скоро!» Хороший праведник из вора Кричал перчаточнику в спину, Что вместо замши дал овчину.
THE least thing was not done amiss, Or cross’d the Publick Business; But all the Rogues cry’d brazenly, Good Gods, Had we but Honesty! Merc’ry smil’d at th’ Impudence, And others call’d it want of Sense, Always to rail at what they lov’d: But Jove with Indignation mov’d, At last in Anger swore, He’d rid The bawling Hive of Fraud; and did. The very Moment it departs, And Honesty fills all their Hearts; There shews ’em, like th’ Instructive Tree, Those Crimes which they’re asham’d to see; Which now in Silence they confess, By blushing at their Ugliness: Like Children, that would hide their Faults, And by their Colour own their Thoughts: Imag’ning, when they’re look’d upon, That others see what they have done. Ничто не делалось напрасно: Всё шло на благо государства. Взывали ж наглецы к богам: «О дайте, боги, честность нам!» Меркурий хамству усмехался – Резон в мольбах не содержался: То поносили, что любили. Юпитера же разозлили, И он во гневе поклялся Избавить пчёл от плутовства И сделал это до конца. Честность наполнила сердца, И пчёлы очень устыдились Того, чем раньше бы гордились. Все молчаливо признают Грехи – стал очень честным плут, И как ребёнок он краснеет, Когда напомнят, что содеял, И мнит, что видели они, Как плутни совершал свои.
BUT, Oh ye Gods! What Consternation, How vast and sudden was th’ Alteration! In half an Hour, the Nation round, Meat fell a Peny in the Pound. The Mask Hypocrisy’s flung down, From the great Statesman to the Clown: And some in borrow’d Looks well known, Appear’d like Strangers in their own. The Bar was silent from that Day; For now the willing Debtors pay, Ev’n what’s by Creditors forgot; Who quitted them that had it not. Those, that were in the Wrong, stood mute, And dropt the patch’d vexatious Suit: On which since nothing less can thrive, Than Lawyers in an honest Hive, All, except those that got enough, With Inkhorns by their sides troop’d off. О, ужас! Никому не снилось, Как всё внезапно изменилось. За час от этой перемены На хлеб вдвойне упали цены. Притворства маски сняли быстро И скоморохи, и министры, В обличье новом их не знали, За незнакомцев принимали. Все стряпчие в тот день молчали, Поскольку должники отдали Долги, хотя и кредиторы Забыли их, не ждали скоро Иль тем простили, кто не мог На деле возвратить свой долг. Неправые в суд не явились. И тут юристы всполошились, Ушли из улья адвокаты За исключением богатых.
JUSTICE hang’d some, set others free; And after Goal delivery, Her Presence being no more requir’d, With all her Train and Pomp retir’d. First march’d some Smiths with Locks and Grates, Fetters, and Doors with Iron Plates: Next Goalers, Turnkeys and Assistants: Before the Goddess, at some distance, Her chief and faithful Minister, ’Squire Ca t c h, the Law’s great Finisher, Bore not th’ imaginary Sword, But his own Tools, an Ax and Cord: Then on a Cloud the Hood-wink’d Fair, J u s t i c e her self was push’d by Air: About her Chariot, and behind, Were Serjeants, Bums of every kind, Tip-staffs, and all those Officers, That squeeze a Living out of Tears. Кого Фемида тут казнила, Кому свободу подарила, Достигнув цели, поняла, Что стала боле не нужна, И удалилась с помпой, пышно. Сначала кузнецы все вышли, Те, что ковали кандалы, Затем тюремщики прошли, Пред ней вернейший шёл служитель, Всех приговоров завершитель, Не с символическим мечом, Палач с верёвкой, топором. Сама плыла на облаках С повязкой тёмной на глазах, Вокруг её повозки шли Шерифы, судьи, приставы – Те, что кормленье выжимали Из слёз людских и из печалей.
THO’ Physick liv’d, while Folks were ill, None would prescribe, but Bees of skill, Which through the Hive dispers’d so wide, That none of them had need to ride; Wav’d vain Disputes, and strove to free The Patients of their Misery; Left Drugs in cheating Countries grown, And us’d the Product of their own; Knowing the Gods sent no Disease To Nations without Remedies. Болеет люд, врачи тут нужны, Но лечат те лишь, что искусны, По улью по всему живут, На помощь и пешком дойдут. Ушли от диспутов пустых, Пекутся только о больных. Лекарств из стран других нет ввоза – Они пусты, в своих же – польза, Ведь боги не нашлют недуг, Коль средств к леченью не дадут.
THEIR Clergy rous’d from Laziness, Laid not their Charge on Journey-Bees; But serv’d themselves, exempt from Vice, The Gods with Pray’r and Sacrifice; All those, that were unfit, or knew Their Service might be spar’d, withdrew: Nor was there Business for so many, (If th’ Honest stand in need of any,) Few only with the High-Priest staid, To whom the rest Obedience paid: Himself employ’d in Holy Cares, Resign’d to others State-Affairs. He chas’d no Starv’ling from his Door, Nor pinch’d the Wages of the Poor; But at his House the Hungry’s fed, The Hireling finds unmeasur’d Bread, The needy Trav’ler Board and Bed. Лень сбросило здесь духовенство И служит страстно, без степенства, Молебны, жертвоприношения, Оставив в прошлом прегрешенья. К такой кто службе был негоден, Покинули свои приходы: Для многих не было здесь места (Нужно ли честным духовенство!) Немного здесь жрецов осталось, Все иерарху подчинялись. Он стал рабом лишь сфер духовных, Нос не совал в дела короны, Не прогонял голодных, нищих, Наоборот, давал им пищу, Не обижал он батраков И жаловал он странников, Давал им хлеб, ночлег и кров.
AMONG the King’s great Ministers, And all th’ inferior Officers The Change was great; for frugally They now liv’d on their Salary: That a poor Bee should ten times come To ask his Due, a trifling Sum, And by some well-hir’d Clerk be made To give a Crown, or ne’er be paid, Would now be call’d a downright Cheat, Tho’ formerly a Perquisite. All Places manag’d first by Three, Who watch’d each other’s Knavery, And often for a Fellow-feeling, Promoted one another’s stealing, Are happily supply’d by One, By which some thousands more are gone. Среди министров короля И прочих служащих двора Уж перемены столь огромны: Все бережливы, экономны, Живут лишь на одни оклады, Просителю исправно платят; В ничтожной сумме десять раз Тот раньше б получил отказ, А отказавший из казны Клал деньги бы в свои мошны. Три чина раньше были нужны, Что бы следили друг за дружкой, Но «слава» круговой поруке, Они лишь больше грели руки, Теперь один остался только, Но безработных стало сколько!
NO Honour now could be content, To live and owe for what was spent; Liv’ries in Brokers Shops are hung, They part with Coaches for a Song; Sell stately Horses by whole Sets; And Country-Houses, to pay Debts. Не в чести стало в долг здесь тратить, Старьёвщикам отдали платья, Породистыми скакунами Торгуют оптом, табунами, И дом за городом, двуколки Здесь продают в уплату долга.
VAIN Cost is shunn’d as much as Fraud; They have no Forces kept Abroad; Laugh at th’ Esteem of Foreigners, And empty Glory got by Wars; They fight, but for their Country’s sake, When Right or Liberty’s at Stake. Пустые траты – преступленья, Нет за границей ополченья, К почтенью чужаков спокойны, Не ценят здесь уж славу в войнах И бьются, коль иной народ На их свободу посягнёт.
NOW mind the glorious Hive, and see How Honesty and Trade agree. The Shew is gone, it thins apace; And looks with quite another Face. For ’twas not only that They went, By whom vast Sums were Yearly spent; But Multitudes that liv’d on them, Were daily forc’d to do the same. In vain to other Trades they’d fly; All were o’er-stock’d accordingly. Теперь представьте славный улей, С торговлей честность где столкнулись! Исчезла пышность, всё хиреет, И улей стал сейчас мрачнее. Ушли из улея кутилы На деньги их милльоны жили: Да, над созданьем пышных благ Здесь билось множество трудяг, Тщетно теперь работу ищут: Мест мало – безработных «тыщи».
THE Price of Land and Houses falls; Mirac’lous Palaces, whose Walls, Like those of Thebes, were rais’d by Play, Are to be let; while the once gay, Well-seated Houshold Gods would be More pleas’d to expire in Flames, than see The mean Inscription on the Door Smile at the lofty ones they bore. The building Trade is quite destroy’d, Artificers are not employ’d; No Limner for his Art is fam’d, Stone-cutters, Carvers are not nam’d. Цена земли, жилья упала, Дворцов чудесных здесь немало, Чьи стены Фивам не уступят, Возведены самим искусством, Сдаются «В найм», но боги дома Погибли бы в огне Содома, Не видеть лишь бы надпись эту, Упадка, ветхости предтечу. Искусство зодчества угасло, Здесь архитекторы не часты, Художники не нужны тут, И резчики баклуши бьют.
THOSE, that remain’d, grown temp’rate, strive, Not how to spend, but how to live, And, when they paid their Tavern Score, Resolv’d to enter it no more: No Vintner’s Jilt in all the Hive Could wear now Cloth of Gold, and thrive; Nor Torcol such vast Sums advance, For Burgundy and Ortelans; The Courtier’s gone, that with his Miss Supp’d at his House on Christmas Peas; Spending as much in two Hours stay, As keeps a Troop of Horse a Day. Основа жизни – воздержанье, Не жизни даже – выживанья. В таверне кто увидел счёт, Туда уж больше не пойдёт. Ты в улье больше не ищи Кокетку в платье из парчи. Где сыщется такой магнат, Что вина бочками брать рад! И где придворный, что для дамы Устроил ужин в Пасху званый, Потратил столько, правда в долг, Что день кормился б конный полк!
THE haughty Chloe, to live Great, Had made her Husband rob the State: But now she sells her Furniture, Which th’ Indies had been ransack’d for; Contracts th’ expensive Bill of Fare, And wears her strong Suit a whole Year: The slight and fickle Age is past; And Clothes, as well as Fashions, last. Weavers, that join’d rich Silk with Plate, And all the Trades subordinate, Are gone. Still Peace and Plenty reign, And every Thing is cheap, tho’ plain: Kind Nature, free from Gard’ners Force, Allows all Fruits in her own Course; But Rarities cannot be had, Where Pains to get them are not paid. В высоких Хлоя чтоб быть сферах, Толкала мужа на аферы, Мебель теперь распродаёт, В одном костюме скромном год Целый ходит и при том Ведёт торг бурный с ямщиком Из-за проезда дорогого. Ах, где же время золотое Одежд роскошных, мод недолгих! Ушли все мастера по шёлку. Здесь есть достаток без войны, Товары дёшевы, просты, Дарам подобные природы, Сбросившей иго садовода. Предметов редкостных нет больше, За них никто платить не хочет.
AS Pride and Luxury decrease, So by degrees they leave the Seas. Not Merchants now, but Companies Remove whole Manufactories. All Arts and Crafts neglected lie; Content, the Bane of Industry, Makes ’em admire their homely Store, And neither seek nor covet more. Здесь гордость, роскошь в небреженьи, Торговля по морю в забвеньи, Здесь фирмы целые заводы В иные улья переводят. Ремёсла стали примитивны: Довольство малым им противно – Но поселилось здесь, и пчёлы Все ищут лишь житья простого.
SO few in the vast Hive remain, The hundredth Part they can’t maintain Against th’ Insults of numerous Foes; Whom yet they valiantly oppose: ’Till some well-fenc’d Retreat is found, And here they die or stand their Ground. No Hireling in their Army’s known; But bravely fighting for their own, Their Courage and Integrity At last were crown’d with Victory. They triumph’d not without their Cost, For many Thousand Bees were lost. Hard’ned with Toils and Exercise, They counted Ease it self a Vice; Which so improv’d their Temperance; That, to avoid Extravagance, They flew into a hollow Tree, Blest with Content and Honesty. И улей стал числом так беден, Чтоб защищаться от соседей И прочих множеских врагов, Сражаться каждый здесь готов: Найдёт получше укрепленья, До смерти бьётся без сомненья. Здесь в армии не знают найма, Здесь каждый на защиту встанет. Единство смелое даёт Победы столь желанный плод. Победа! Но какой ценой: Почти что обеспчёлил рой, Закалены в трудах безмерных, Здесь лёгкость жизни – это скверна, Умерены и без капризов, Что б честность сохранилась в жизни, Перенеслись в дупло пустое И там ведут житьё простое.
THE MORAL. МОРАЛЬ.
THEN leave Complaints: Fools only strive To make a Great an Honest Hive T’ enjoy the World’s Conveniencies, Be fam’d in War, yet live in Ease, Without great Vices, is a vain Eutopia seated in the Brain. Fraud, Luxury and Pride must live, While we the Benefits receive: Hunger’s a dreadful Plague, no doubt, Yet who digests or thrives without? Do we not owe the Growth of Wine To the dry shabby crooked Vine? Which, while its Shoots neglected stood, Chok’d other Plants, and ran to Wood; But blest us with its noble Fruit, As soon as it was ty’d and cut: So Vice is beneficial found, When it’s by Justice lopt and bound; Nay, where the People would be great, As necessary to the State, As Hunger is to make ’em eat. Bare Virtue can’t make Nations live In Splendor; they, that would revive A Golden Age, must be as free, For Acorns, as for Honesty. FINIS Стремиться дураку уместно Великий улей сделать честным И все удобства жизни дать, Беспечность, в войнах побеждать, И чтобы не было пороков. Утопия всё это только. Обман и гордость здесь нужны, Пока они нам выгодны. Да, голод – зло, тут нет сомненья, Но нужен для пищеваренья. И разве не даёт вина Лоза, что вся искривлена. Коль в дикости лоза, в забвеньи, То подавляет все растенья, Когда с заботою растим, То благородный плод едим. И также нужен нам порок, Но чтоб закон как садовод. Везде, где склонность к возвышенью Есть в государственных решениях, Порок потребен, не смиренье: Оно не приведёт к расцвету, И все должны усвоить это. Чтоб золотому веку цвесть, Порок нам нужен, как и честь. КОНЕЦ

 

«ISBN 322-223-322-223» (английск. и русск. и ещё какой-нибудьск.)

 

 

 

Подписано в печать не было и, наверное, не будет. Уч.-п. л. не считались.

Формат не определялся. Бумага «Снегурочка».

Гарнитура без шкафа. Тираж 1 или более экз., скорее более, чем 1.

Заказ негосударственный и несоциальный. Номер не присваивался.

Без копирайта. Перепечатка без разрешения.

Типография: неизвестная надпольная или подпольная.

Адрес: не указывается.

Все претензии по телефону: какому-нибудь.