Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Соловей Будимирович



 

Высота ли, высота поднебесная,

Глубота, глубота акиян‑море,

Широко раздолье по всей земли,

Глубоки омоты днепровския.

Из‑за моря, моря синева,

Из глухоморья зеленова,

От славного города Леденца,

От того де царя ведь заморскаго

Выбегали‑выгребали тридцать кораблей,

Тридцать кораблей, един корабль

Славнова гостя богатова,

Молода Соловья сына Будимеровича.

Хорошо корабли изукрашены,

Один корабль полутче всех:

У того было сокола у карабля

Вместо очей было вставлено

По дорогу каменю по яхонту,

Вместо бровей было прибивано

По черному соболю якутскому,

И якутскому ведь сибирскому,

Вместо уса было воткнуто

Два острыя ножика булатныя;

Вместо ушей было воткнуто

Два востра копья мурзамецкия,

И два горносталя повешены,

И два горносталя, два зимния.

У тово было сокола у карабля

Вместо гривы прибивано

Две лисицы бурнастыя;

Вместо хвоста повешено

На том было соколе‑корабле

Два медведя белыя заморския.

Нос, корма – по‑туриному,

Бока взведены по‑звериному.

Бегут ко городу Киеву,

К ласкову князю Владимеру.

На том соколе‑корабле

Сделан муравлен чердак,

В чердаке была беседа дорог рыбей зуб,

Подернута беседа рытым бархотом.

На беседе‑то сидел купав молодец,

Молодой Соловей сын Будимерович.

Говорил Соловей таково слово:

«Гой еси, вы, гости‑карабельщики

И все целовальники любимыя!

Как буду я в городе Киеве

У ласкова князя Владимера,

Чем мне‑ка будет князя дарить,

Чем света жаловати?»

Отвечают гости‑карабельщики

И все целовальники любимыя:

«Ты славной, богатой гость,

Молодой Соловей сын Будимерович!

Есть, сударь, у вас золота казна,

Сорок сороков черных соболей,

Вторая сорок бурнастых лисиц;

Есть, сударь, дорога камка,

Что не дорога камочка – узор хитер:

Хитрости были Царя‑града

А и мудрости Иерусалима,

Замыслы Соловья Будимеровича;

На злате, на серебре – не погнется».

Прибежали карабли под славной Киев‑град,

Якори метали в Непр‑реку,

Сходни бросали на крут бережек,

Товарную пошлину в таможне платили

Со всех кораблей семь тысячей.

Со всех кораблей, со всего живота.

Брал Соловей свою золоту казну,

Сорок сороков черных соболей,

Второе сорок бурнастых лисиц,

Пошел он ко ласкову князю Владимеру.

Идет во гридю во светлую

Как бы на пету двери отворялися,

Идет во гридню купав молодец,

Молодой Соловей сын Будимерович,

Спасову образу молится,

Владимеру‑князю кланеется,

Княгине Апраксевной на особицу

И подносит князю свое дороги подарочки:

Сорок сороков черных соболей,

Второе сорок бурнастых лисиц;

Княгине поднес камку белохрущетую,

Не дорога камочка – узор хитер:

Хитрости Царя‑града,

Мудрости Иерусалима,

Замыслы Соловья сына Будимеровича;

На злате и серебре – не погнется.

Князю дары полюбилися,

А княгине наипаче того.

Говорил ласковый Владимер‑князь:

«Гой еси ты, богатой гость,

Соловей сын Будимерович!

Займуй дворы княженецкия,

Займуй ты боярския,

Займуй дворы и дворянския».

Отвечает Соловей сын Будимерович:

«Не надо мне дворы княженецкия,

И не надо дворы боярския,

И не надо дворы дворянския.

Только ты дай мне загон земли,

Непаханыя и неараныя,

У своей, асударь, княженецкой племяннице,

У молоды Запавы Путятичной,

В ее, сударь, зеленом саду,

В вишенье, в орешенье

Построить мне, Соловью, снаряден двор».

Говорит сударь, ласковой Владимер‑князь:

«На то тебе с княгинею подумаю».

А подумавши, отдавал Соловью

Загон земли непаханыя и неараныя.

Походил Соловей на свой червлен корабль,

Говорил Соловей сын Будимерович:

«Гой еси, вы мои люди работныя!

Берите вы тапорики булатныя,

Подите к Запаве в зеленой сад,

Постройте мне снаряден двор

В вишенье, в орешенье».

С вечера поздым‑поздо,

Будто дятлы в дерево пощолкивали,

Работали ево дружина хорабрая.

Ко полуноче и двор поспел:

Три терема златоверховаты,

Да трои сени косящетыя,

Да трои сени решетчетыя.

Хорошо в теремах изукрашено:

На небе солнце – в тереме солнце,

На небе месяц – в тереме месяц,

На небе звезды – в тереме звезды,

На небе заря – в тереме заря

И вся красота поднебесная.

Рано зазвонили к заутрени,

Ото сна‑та Запава пробужалася,

Посмотрела сама в окошечко косящетое,

В вишенья, в орешенья,

Во свой ведь хорошой во зеленой сад.

Чудо Запаве показалося

В ее хорошом зеленом саду,

Что стоят три терема златоверховаты.

Говорила Запава Путятишна:

«Гой еси, нянюшки и мамушки,

Красныя сенныя девушки!

Подьте‑тка, посмотрите‑тка,

Что мне за чудо показалося

В вишенье, в орешенье».

Отвечают нянюшки‑мамушки

И сенныя красныя девушки:

«Матушка Запава Путятишна,

Изволь‑ко сама посмотреть –

Счастье твое на двор к тебе пришло!»

Скоро‑де Запава нарежается,

Надевала шубу соболиную,

Цена‑та шуби три тысячи,

А пуговки в семь тысячей.

Пошла она в вишенье, в орешенье,

Во свой во хорош во зеленой сад.

У первова терема послушела ‑

Тут в терему щелчит‑молчит:

Лежит Соловьева золота казна;

Во втором терему послушела ‑

Тут в терему потихоньку говорят,

Помаленьку говорят, всё молитву творят:

Молится Соловьева матушка

Со вдовы честны многоразумными.

У третьева терема послушела ‑

Тут в терему музыка гремит.

Входила Запава в сени косящетые,

Отворила двери на пяту, ‑

Больно Запава испугалася,

Резвы ноги подломилися.

Чудо в тереме показалося:

На небе солнце – в тереме солнце,

На небе месяц – в тереме месяц,

На небе звезды – в тереме звезды.

На небе заря – в тереме заря

И вся красота поднебесная.

Подломились ее ноженьки резвыя,

Втапоры Соловей он догадлив был:

Бросил свои звончеты гусли,

Подхватывал девицу за белы ручки,

Клал на кровать слоновых костей

Да на те ли перины пуховыя.

«Чево‑де ты, Запава, испужалася,

Мы‑де оба на возрасте». ‑

«А и я‑де, девица, на выдонье,

Пришла‑де сама за тебя свататься».

Тут оне и помолвили,

Целовалися оне, миловалися,

Золотыми перстнями поменялися.

Проведала ево, Соловьева, матушка

Честна вдова Амелфа Тимофеевна,

Свадьбу кончати посрочила:

«Съезди‑де за моря синия,

И когда‑де там расторгуешься,

Тогда и на Запаве женишься».

Отъезжал Соловей за моря синея.

Втапоры поехал и голой щап Давыд Попов.

Скоро за морями исторгуется,

А скоре тово назад в Киев прибежал;

Приходил ко ласкову князю с подарками:

Принес сукно смурое

Да крашенину печатную.

Втапоры князь стал спрашивати:

«Гой еси ты, голой щап Давыд Попов!

Где ты слыхал, где видывал

Про гостя богатова,

По молода Соловья сына Будимеровича?»

Отвечал ему голой щап:

«Я‑де об нем слышел

Да и сам подлинно видел ‑

В городе Леденце у тово царя заморскаго

Соловей у царя в пратоможье попал,

И за то посажен в тюрьму.

А корабли его отобраны

На его ж царское величество».

Тут ласковой Владимер‑князь закручинился,

скоро вздумал о свадьбе, что отдать Запаву

за голова щапа Давыда Попова.

Тысецкой – ласковой Владимер‑князь,

Свашела княгина Апраксевна,

В поезду – князи и бояра,

Поезжали ко церкви Божии.

Втапоры в Киев флот пришел богатова

гостя, молодца Соловья сына Будимеровича, ко городу ко Киеву.

Якори метали во быстрой Днепр,

Сходни бросали на крут красен бережек,

Выходил Соловей со дружиною,

Из сокола‑корабля с каликами,

Во белом платье сорок калик со каликою.

Походили оне ко честной вдове Омелфе Тимофевне,

Правят челобитье от сына ея, гостя богатова,

От молода Соловья Будимеровича,

Что прибыл флот в девяносте караблях

И стоит на быстром Непре, Под городом Киевым.

А оттуда пошли ко ласкову князю Владимеру

на княженецкий двор.

И стали во единой круг.

Втапоры следовал со свадьбою Владимер‑князь

в дом свой,

И вошли во гридни светлыя,

Садилися за столы белодубовыя,

За ества сахарныя,

И позвали на свадьбу сорок калик со каликою,

Тогда ласковой Владимер‑князь

Велел подносить вина им заморския и меда сладкия.

Тот час по поступкам Соловья опазновали,

Приводили ево ко княженецкому столу.

Сперва говорила Запава Путятишна:

«Гой еси, мой сударь дядюшка,

Ласковой сударь Владимер‑князь!

Тот‑то мой прежней обрученной жених,

Молоды Соловей сын Будимерович.

Прямо, сударь, скачу – обесчестю столы».

Говорил ей ласковой Владимер‑князь:

«А ты гой еси, Запава Путятишна!

А ты прямо не скачи, не бесчести столы!»

Выпускали ее из‑за дубовых столов,

Пришла она к Соловью, поздаровалась,

Взела ево за рученьку белую

И пошла за столы белодубовы,

И сели оне за ества сахарныя,

На большо место.

Говорила Запава таково слово

Голому щапу Давыду Попову:

«Здравствуй женимши, да не с ким спать!»

Втапоры ласковой Владимер‑князь весел стал,

А княгиня наипаче того,

Поднимали пирушку великую.

 

 

Сорок калик

 

А из пустыни было Ефимьевы,

Из монастыря из Боголюбова

Начинали калики наряжатися

Ко святому граду Иерусалиму, ‑

Сорок калик их со каликою.

Становилися во единый круг,

Они думали думушку единую,

А едину думушку крепкую:

Выбирали большего атамана,

Молоды Касьяна сына Михайлыча.

А и молоды Касьян сын Михайлович

Кладет он заповедь великую

На всех тех дородных молодцев:

«А идтить нам, братцы, дорога неближняя,

Идти будет ко городу Иерусалиму,

Святой святыне помолитися,

Господню гробу приложитися,

Во Ердань‑реке искупатися,

Нетленною ризой утеретися;

Идти селами и деревнями,

Городами теми с пригородками.

А в том‑то ведь заповедь положена:

Кто украдет, или кто солжет,

Али кто пустится на женский блуд,

Не скажет большему атаману,

Атаман про то дело проведает, ‑

Едина оставить во чистом поле

И окопать по плеча во сыру землю».

И в том‑то заповедь подписана,

Белые рученьки исприложены:

Атаман – Касьян сын Михайлович,

Податаманья – брат его родной,

Молоды Михайла Михайлович.

Пошли калики во Ерусалим‑град,

А идут неделю уже споряду,

Идут уже время немалое,

Подходят уже они под Киев‑град,

Сверх тое реки Череги,

На его потешных на островах,

У великого князя Владимира.

А и вышли они из раменья,

Встречу им‑то Владимир‑князь,

Ездит он за охотою,

Стреляет гусей, белых лебедей,

Перелетных малых уточек,

Лисиц, зайцев всех поганивает.

Пригодилося ему ехати поблизости,

Завидели его калики тут перехожие,

Становилися во единый круг,

Клюки‑посохи в землю потыкали,

А и сумочки исповесили,

Скричат калики зычным голосом.

Дрогнет матушка сыра земля,

С дерев вершины попадали,

Под князем конь окарачился,

А богатыри с коней попадали,

А Спиря стал постыривать,

Сема стал пересемывать.

Едва пробудится Владимир‑князь,

Рассмотрил удалых добрых молодцев;

Они‑то ему поклонилися,

Великому князю Владимиру,

Прошают у него святую милостыню,

А и чем бы молодцам душа спасти.

Отвечает им ласковый Владимир‑князь:

«Гой вы еси, калики перехожие!

Хлебы с нами завозные,

А и денег со мною не годилося,

А и езжу я, князь, за охотою,

За зайцами и за лисицами,

За соболи и за куницами,

И стреляю гусей, белых лебедей,

Перелетных малых уточек.

Изволите вы идти во Киев‑град,

Ко душе княгине Апраксевне,

Честна роду дочь, королевична,

Напоит, накормит вас, добрых молодцов,

Наделит вам в дорогу злата, серебра».

Недолго калики думу думали,

Пошли ко городу ко Киеву.

А и будут в городе Киеве,

Середи двора княженецкого, ‑

Клюки‑посохи в землю потыкали,

А и сумочки исподвесили,

Подсумочья рыта бархата,

Скричат калики зычным голосом.

С теремов верхи повалялися,

А с горниц охлупья попадали,

В погребах питья сколыбалися.

Становилися во единый круг,

Прошают святую милостыню

У молоды княгини Апраксевны.

Молода княгиня испужалася,

А и больно она передрогнула;

Посылает стольников и чашников

Звать калик во светлу гридню

Пришли тут стольники и чашники,

Бьют челом, поклоняются

Молоду Касьяну Михайлову

Со своими его товарищами –

Хлеба есть во светлу гридню,

К молодой княгине Апраксевне.

А и тут Касьян не ослушался,

Походил во гридню во светлую;

Спасову образу молятся,

Молодой княгине поклоняются.

Молода княгиня Апраксевна,

Поджав ручки, будто турчаночки, ‑

Со своими нянюшки и мамушки,

С красными сенными деушки.

Молоды Касьян сын Михайлович

Садился в место большее

От лица его молодецкого,

Как бы от солнучка от красного

Лучи стоят великие.

Убирались тут всё добры молодцы,

А и те калики перехожие,

За те столы убраные

А и стольники, чашники

Поворачивают, пошевеливают

Своих они приспешников,

Понесли‑то ества сахарные,

Понесли питья медвяные

А и то калики перехожие

Сидят за столами убраными,

Убирают ества сахарные,

А и те ведь пьют питья медяные.

И сидят они время – час, другой,

Во третьем часу подымалися,

Подымавши, они Богу молятся,

За хлеб, за соль бьют челом

Молодой княгине Апраксевне

И всем стольникам и чашникам;

И того они еще ожидаючи

У молодой княгиня Апраксевны, ‑

Наделила б на дорогу златом, серебром,

Сходить бы во град Иерусалим

А у молодой княгини Апраксевны

Не то в уме, не то в разуме:

Пошлет Алешеньку Поповича

Атамана их уговаривати

И всех калик перехожиих,

Чтоб не идти бы им сего дня и сего числа.

И стал Алеша уговаривати

Молода Касьяна Михайловича,

Зовет к княгине Апраксевне

На долгие вечеры посидети,

Забавные речи побаити,

А сидеть бы наедине во спальне с ней.

Молоды Касьян сын Михайлович, ‑

Замутилось его сердце молодецкое, ‑

Отказал он Алеше Поповичу,

Не идет на долгие вечеры

К молодой княгине Апраксевне

Забавные речи баити.

На то княгиня осердилася,

Посылает Алешеньку Поповича

Прорезать бы его суму рыта бархата,

Запихать бы чарочку серебряну,

Которой чарочкой князь на приезде пьет.

Алеша‑то догадлив был,

Распорол суму рыта бархата,

Запихал чарочку серебряну

И зашивал ее гладехонько,

Что познать было не можно то.

С тем калики и в путь пошли,

Калики с широка двора;

С молодой княгиней не прощаются,

А идут калики – не оглянутся.

И верст десяток отошли они

От стольного города Киева, ‑

Молода княгиня Апраксевна

Посылает Алешу во погон за ним.

Молоды Алеша Попович млад

Настиг калик во чистом поле,

У Алеши вежство нерожденое,

Он стал с каликами здорити,

Обличает ворами, разбойниками:

«Вы‑то, калики, бродите по миру по крещеному,

Кого окрадете, своим зовете;

Покрали княгиню Апраксевну,

Унесли вы чарочку серебряну,

Которой чарочкой князь на приезде пьет!»

А в том калики не даются ему,

Молоду Алеше Поповичу,

Не давались ему на обыск себе.

Поворчал Алешенька Попович млад,

Поехал ко городу Киеву,

И так приехал во стольный Киев‑град.

Во то же время и во тот же час Приехал князь из чиста поля,

И с ним Добрынюшка Никитич млад.

Молода княгиня Апраксевна

Позовет Добрынюшку Никитича,

Посылает за каликами,

За Касьяном Михайловичем,

Втапоры Добрынюшка не ослушался,

Скоро доехал во чисто поле.

У Добрыни вежство рожденое и ученое;

Настиг он калик во чистом поле,

Скочил с коня, сам бьет челом:

«Гой еси, Касьян Михайлович!

Не наведи на гнев князя Владимира,

Прикажи обыскать калики перехожие,

Нет ли промежу вас глупого».

Молоды Касьян сын Михайлович

Становил калик во единый круг,

И велел он друг друга обыскивать

От малого до старого,

От старого и до больша лица,

До себя, млада Касьяна Михайловича.

Нигде‑то чарочка не явилася,

У млада Касьяна пригодилася.

Брат его, молоды Михайла Михайлович,

Принимался за заповедь великую:

Закопали атамана по плеча,

‹Закопали› во сыру землю,

Едина оставили во чистом поле

Молода Касьяна Михайловича.

Отдавали чарочку серебряну

Молоду Добрынюшке Микитичу,

И с ним написан виноватый тут,

Молоды Касьян Михайлович.

Добрыня поехал он во Киев‑град,

А и те калики в Ерусалим‑град;

Молоды Касьян сын Михайлович

С ними, калики, прощается.

И будет Добрынюшка в Киеве

У млады княгини Апраксевны,

Привез он чарочку серебряну,

Виноватого назначено,

Молода Касьяна сына Михайлова.

А с того время‑часу захворала она,

‹Захворала› скорбью недоброю,

Слегла княгиня в великое во огноище.

Ходили калики в Ерусалим‑град,

Вперед шли три месяца.

А и будут в граде Ерусалиме,

Святой святыне помолилися,

Господню гробу приложилися,

Во Ердане‑реке искупалися,

Нетленною ризою утиралися.

А всё‑то молодцы отправили:

Служили обедни с молебнами

За свое здравие молодецкое,

По поклону положили за Касьяна Михайловича.

А и тут калики не замешкались,

Пошли ко городу Киеву,

И ко ласкову князю Владимиру.

А идут назад ужо месяца два,

На то место не угодили они,

Обошли маленькой сторонкою его.

Молода Касьяна Михайловича

Голосок наносит помалехоньку.

А и тут калики остоялися,

А и место стали опознавать;

Подалися малехонько и увидели

Молода Касьяна сын Михайлович‹а›, ‑

Он ручкой машет, голосом кричит.

Подошли удалы добры молодцы,

Вначале атаман, родной брат его,

Михайла Михайлович;

Пришли все они, поклонилися,

Стали здравствовать.

Подает он, Касьян, ручку правую,

А они‑то к ручке приложилися,

С ним поцеловалися,

И все к нему переходили.

Молоды Касьян сын Михайлович

Выскакивал из сырой земли,

Как ясен сокол из тепла гнезда;

А все они, молодцы, дивуются

На его лицо молодецкое,

Не могут зрить добры молодцы;

А и кудри на нем молодецкие

До самого пояса.

И стоял Касьян немало число,

Стоял в земле шесть месяцев,

А шесть месяцев будет полгода.

Втапоры пошли калики ко городу Киеву,

Ко ласкову князю Владимиру;

Дошли они до чудна креста Леванидова,

Становилися во единый круг,

Клюки‑посохи в землю потыкали,

И стоят калики потихохоньку.

Молоды Михайла Михайлович

Атаманом еще правил у них.

Посылает легкого молодчика

Доложиться князю Владимиру:

«Прикажет ли идти нам пообедати?»

Владимир‑князь пригодился в доме,

Посылал он своих клюшников, ларешников

Побить челом и поклонитися им‑то, каликам,

Каликам пообедати,

И молоду Касьяну на особицу.

И тут клюшники, ларешники

Пришли они к каликам, поклонилися,

Бьют челом к князю пообедати.

Пришли калики на широкий двор,

Середи двора княженецкого.

Поздравствовал ему Владимир‑князь,

Молоду Касьяну Михайловичу,

Взял его за белы руки,

Повел во светлу гридню.

А втапоры молодой Касьян Михайлович:

Спросил князя Владимира

Про молоду княгиню Апраксевну:

«Гой еси, сударь Владимир‑князь!

Здравствует ли твоя княгиня Апраксевна?»

Владимир‑князь едва речи выговорил:

«Мы‑де уже неделю другу не ходим к ней!»

Молоды Касьян тому не брезгует,

Пошел со князем во спальну к ней;

А и князь идет, свой нос зажал,

Молоды Касьяну‑то ничто ему,

Никакого духу он не верует.

Отворяли двери у светлы гридни,

Раскрывали окошечки косящетые.

Втапоры княгиня прощалася,

Что нанесла речь напрасную.

Молоды Касьян сын Михайлович

А и дунул духом святым своим

На младу княгиню Апраксевну;

Не стало у ней того духу пропасти, ‑

Оградил ее святой рукой,

Прощает ее плоть женскую:

Захотелось ей – и пострада‹ла› она,

Лежала в сраму полгода.

Молоды Касьян сын Михайлович

Пошел ко князю Владимиру во светлу гридню,

Помолилися Спасову образу

Со своими каликами перехожими.

И сажалися за убраны столы,

Стали пить, есть, потешатися.

Как будет день в половина дня,

А и то калики напивалися,

Напивалися и наедалися.

Владимир‑князь убивается,

А калики‑то в путь наряжаются.

Просит их тут Владимир‑князь

Пожить‑побыть тот денек у себе.

Молода княгиня Апраксевна

Вышла из кожуха, как из пропасти;

Скоро она убиралася,

Убиралася и наряжалася,

Тут же к ним к столу пришла –

С няньками, с мамками

И с сенными красными девицами.

Молоду Касьяну поклоняется

Без стыда, без сорому,

А грех свой на уме держит.

Молоды Касьян сын Михайлович

Тою рученькой правою размахивает

По тем ествам сахарныем,

Крестом огражает, благословляет;

Пьют, едят, потешаются.

Втапоры молоды Касьян сын Михайлович

Вынимал из сумы книжку свою,

Посмотрил и число показал:

«Что много мы, братцы, пьем, едим, прохлажаемся,

Уже третий день в доходе идет,

И пора нам, молодцы, в путь идти».

Вставали калики на резвы ноги,

Спасову образу молятся

И бьют челом князю Владимиру

С молодой княгиней Апраксевной

За хлеб за соль его.

И прощаются калики с князем Владимиром

И с молодою княгинею Апраксевною.

Собрались они и в путь пошли –

До своего монастыря Боголюбова

И до пустыни Ефимьевы.

То старина, то и деянье.

 

 

Ставр Годинович

 

Во стольном было городе во Киеве

У ласкова князя у Владимира

Как было пирование – почестный пир

На многие князи, на бояры,

На всех тех гостей званых‑браныих,

Званых‑браных гостей, приходящиих.

Все на пиру наедалися,

Все на честном напивалися,

Все на пиру порасхвастались:

Инный хвалится добрым конем,

Инный хвалится шелковым портом,

Инный хвалится селами со приселками,

Инный хвалится городами с пригородками,

Инный хвалится родной матушкой,

А безумный хвастает молодой женой.

Из тоя из земли Ляховицкия

Сидел молодой Ставер сын Годинович,

Он сидит за столом – да сам не хвастает.

Испроговорил Владимир стольнокиевский:

«Ай же ты, Ставер сын Годинович!

Ты что сидишь – сам да не хвастаешь?

Аль нет у тебя села со приселками,

Аль нет городов с пригородками,

Аль нет у тебя добрых комоней,

Аль не славна твоя родна матушка,

Аль не хороша твоя молода жена?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Хотя есть у меня села со приселками,

Хотя есть города с пригородками,

– Да то мне, молодцу, не похвальба;

Хотя есть у меня добрых комоней,

Добры комони стоят – всё не ездятся, ‑

Да то мне, молодцу, не похвальба;

Хоть славна моя родна матушка, ‑

Да и то мне, молодцу, не похвальба;

Хоть хороша моя молода жена, ‑

Так и то мне, молодцу, не похвальба:

Она всех князей, бояр да всех повыманит,

Тебя, солнышка Владимира, с ума сведет».

Все на пиру призамолкнули,

Сами говорят таково слово:

«Ты солнышко Владимир стольнокиевский!

Засадим‑ка Ставра в погреба глубокие:

Так пущай‑ка Ставрова молода жена

Нас, князей, бояр, всех повыманит,

Тебя, солнышка Владимира, с ума сведет,

А Ставра она из погреба повыручит!»

А был у Ставра тут свой человек.

Садился на Ставрова на добра коня,

Уезжал во землю Ляховицкую

Ко той Василисты Микуличной:

«Ах ты ей, Василиста дочь Микулична!

Сидишь ты – пьешь да прохлаждаешься,

Над собой невзгодушки не ведаешь:

Как твой Ставер да сын Годинович

Посажен в погреба глубокие;

Похвастал он тобой, молодой женой,

Что князей, бояр всех повыманит,

А солнышка Владимира с ума сведет».

Говорит Василиста дочь Микулична:

«Мне‑ка деньгами выкупать Ставра – не выкупить,

Мне‑ка силой выручать Ставра – не выручить,

Я могу ли, нет Ставра повыручить

Своею догадочкою женскою!»

Скорешенько бежала она к фельдшерам,

Подрубила волоса по‑молодецки‑де,

Накрутилася Васильем Микуличем,

Брала дружинушки хоробрыя,

Сорок молодцов удалых стрельцов,

Сорок молодцов удалых борцов,

Поехала ко‑о граду ко Киеву.

Не доедучи до‑о града до Киева,

Пораздернула она хорош бел шатер,

Оставила дружину у бела шатра,

Сама поехала ко солнышку Владимиру.

Бьет челом, поклоняется:

«Здравствуй, солнышко Владимир стольнокиевский

С молодой княгиней со Опраксией!»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Ты откудашный, удалый добрый молодец,

Ты коей орды, ты коей земли,

Как тебя именем зовут,

Нарекают тебя по отечеству?»

Отвечал удалый добрый молодец:

«Что я есть из земли Ляховицкия,

Того короля сын Ляховицкого,

Молодой Василий Микулич‑де;

Я приехал к вам о добром деле – о сватовстве

На твоей любимыя на дочери».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу – со дочерью подумаю».

Приходит он ко дочери возлюбленной:

«Ах ты ей же, дочь моя возлюбленна!

Приехал к нам посол из земли Ляховицкия,

Того короля сын Ляховицкого,

Молодой Василий Микулич‑де,

Об добром деле – об сватовстве

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?»

Говорила дочь ему возлюбленна:

«Ты ей, государь родной батюшко!

Что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину сам за женщину!

Речь‑поговоря – всё по‑женскому;

Перески тоненьки – всё по‑женскому;

Где жуковинья были – тут место знать;

Стегна жмет – всё добра бережет».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу посла да поотведаю».

Приходит к послу земли Ляховицкия,

Молоду Василью Микуличу:

«Уж ты, молодой Василий сын Микулич‑де!

Не угодно ли с пути, со дороженьки

Сходить тебе во парную во баенку?»

Говорил Василий Микулич‑де:

«Это с дороги не худо бы!»

Стопили ему парну баенку;

Покуда Владимир снаряжается,

Посол той поры во баенке испарился,

С байны идет – ему честь отдает:

«Благодарствуй на парной на баенке!»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Что же меня в баенку не подождал?

Я бы в байну пришел – тебе жару поддал,

Я бы жару поддал и тебя обдал?»

Говорил Василий Микулич‑де:

«Что ваше дело домашнее,

Домашнее дело, княженецкое;

А наше дело посольское, ‑

Недосуг‑то долго нам чваниться,

Во баенке долго нам париться;

Я приехал об добром деле – об сватовстве

На твоей любимыя на дочери».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу – с дочерью подумаю».

Приходит он ко дочери возлюбленной:

«Ты ей же, дочь моя возлюбленна!

Приехал есть посол земли Ляховицкия

Об добром деле – об сватовстве

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?»

Говорит как дочь ему возлюбленна:

«Ты ей, государь мой родной батюшко!

Что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину за женщину!

Речь‑поговоря – всё по‑женскому;

Перески тоненьки – всё по‑женскому;

Где жуковинья были – тут место знать».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу посла да поотведаю!»

Приходит ко Василию Микуличу,

Сам говорил таково слово:

«Молодой Василий Микулич‑де!

Не угодно ль после парной тебе баенки

Отдохнуть во ложне во теплыя?» –

«Это после байны не худо бы!»

Как шел он во ложню во теплую,

Ложился на кровать на тесовую,

Головой‑то ложился где ногами быть,

А ногами ложился на подушечку.

Как шел туда Владимир стольнокиевский,

Посмотрел во ложню во теплую:

Есть широкие плеча богатырские.

Говорит посол земли Ляховицкия,

Молодой Василий Микулич‑де:

Я приехал о добром деле – об сватовстве

На твоей любимыя на дочери;

Что же ты со мной будешь делати?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я пойду – с дочерью подумаю».

Приходит ко дочери возлюбленной:

«Ай же дочь моя возлюбленна!

Приехал посол земли Ляховицкия,

Молодой Василий Микулич‑де,

За добрым делом – за сватовством

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?

Говорила дочь ему возлюбленна:

«Ты ей, государь родной батюшко!

Что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину сам за женщину!»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу посла да поотведаю:

«Ах ты, молодой Василий Микулич‑де!

Не угодно ли с моими дворянами потешиться,

Сходить с ними на широкий двор,

Стрелять в колечко золоченое,

Во тоя в острии ножевые,

Расколоть‑то стрелочка надвое,

Чтоб были мерою равненьки и весом равны».

Стал стрелять стрелок перво князевый:

Первой раз стрелил – он недострелил,

Другой раз стрелил – он перестрелил,

Третий раз стрелил – он не попал.

Как стал стрелять Василий Микулич‑де,

Натягивал скоренько свой тугий лук,

Налагает стрелочку каленую,

Стрелял в колечко золоченое, Во тоя острея во ножевая, ‑

Расколол он стрелочку надвое,

Они мерою равненьки и весом равны,

Сам говорит таково слово:

«Солнышко Владимир стольнокиевский!

Я приехал об добром деле – об сватовстве

На твоей на любимыя на дочери:

Что же ты со мной будешь делати?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу‑пойду – с дочерью подумаю».

Приходит к дочери возлюбленной:

«Ай же ты, дочь моя возлюбленна!

Приехал есть посол земли Ляховицкия,

Молодой Василий Микулич‑де,

Об добром деле – об сватовстве

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?»

Говорила дочь ему возлюбленна:

«Что у тебя, батюшко, на разуме:

Выдаваешь ты девчину за женщину!

Речь‑поговоря – всё по‑женскому;

Перески тоненьки – всё по женскому;

Где жуковинья были – тут место знать». ‑

«Я схожу посла поотведаю».

Он приходит к Василью Микуличу,

Сам говорил таково слово: «Молодой Василий Микулич‑де,

Не угодно ли тебе с моими боярами потешиться,

На широком дворе поборотися?»

Как вышли они на широкий двор,

Как молодой Василий Микулич‑де

Того схватил в руку, того в другую, третьего склеснет в середочку,

По трою за раз он на зень ложил,

Которых положит – тыи с места не стают.

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Ты молодой Василий Микулич‑де!

Укроти‑ка свое сердце богатырское,

Оставь людей хоть нам на семена!»

Говорил Василий Микулич‑де;

«Я приехал о добром деле – об сватовстве

На твоей любимыя на дочери;

Буде с чести не дашь – возьму не с чести,

А не с чести возьму – тебе бок набью!»

Не пошел больше к дочери спрашивать,

Стал он дочь свою просватывать.

Пир идет у них по третий день,

Сего дни им идти к Божьей церкви;

Закручинился Василий, запечалился.

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Что же ты, Василий, не весел есть?»

Говорит Василий Микулич‑де:

«Что буде на разуме не весело –

Либо батюшко мой помер есть,

Либо матушка моя померла.

Нет ли у тебя загусельщичков,

Поиграть во гуселышка яровчаты?»

Как повыпустили они загусельщиков,

Все они играют, – всё не весело.

«Нет ли у тя молодых затюремщичков?»

Повыпустили младых затюремщичков,

Все они играют, – всё не весело.

Говорит Василий Микулич‑де:

«Я слыхал от родителя от батюшка,

Что посажен наш Ставер сын Годинович

У тебя во погреба глубокие:

Он горазд играть в гуселышки яровчаты».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Мне повыпустить Ставра, ‑

Мне не видеть Ставра; А не выпустить Ставра, ‑

Так разгневить посла!»

А не смет посла он поразгневати, ‑

Повыпустил Ставра он из погреба.

Он стал играть в гуселышка яровчаты, ‑

Развеселился Василий Микулич‑де,

Сам говорил таково слово:

«Помнишь, Ставер, памятуешь ли,

Как мы маленьки на улицу похаживали,

Мы с тобой сваечкой поигрывали:

Твоя‑то была сваечка серебряная,

А мое было колечко позолоченное?

Я‑то попадывал тогда‑всегда,

А ты‑то попадывал всегда‑всегда?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Что я с тобой сваечкой не игрывал!»

Говорит Василий Микулич‑де:

«Ты помнишь ли, Ставер, да памятуешь ли,

Мы ведь вместе с тобой в грамоты училися:

Моя была чернильница серебряная,

А твое было перо позолочено?

А я‑то помакивал тогда‑всегда,

А ты‑то помакивал всегда‑всегда?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Что я с тобой в грамоты не учивался!»

Говорил Василий Микулич‑де:

«Солнышко Владимир стольнокиевский!

Спусти‑ка Ставра съездить до бела шатра,

Посмотреть дружинушки хоробрыя?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Мне спустить Ставра – не видать Ставра,

Не спустить Ставра – разгневить посла!»

А не смеет он посла да поразгневати:

Он спустил Ставра съездить до бела шатра,

Посмотреть дружинушки хоробрыя.

Приехали они ко белу шатру,

Зашел Василий в хорош бел шатер,

Снимал с себя платье молодецкое,

Одел на себя платье женское,

Сам говорил таково слово:

«Тепереча, Ставер, меня знаешь ли?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Молода Василиста дочь Микулична!

Уедем мы во землю Политовскую!»

Говорит Василиста дочь Микулична:

«Не есть хвала добру молодцу

Тебе воровски из Киева уехати:

Поедем‑ка свадьбы доигрывать!»

Приехали ко солнышку Владимиру,

Сели за столы за дубовые.

Говорил Василий Микулич‑де:

«Солнышко Владимир стольнокиевский!

За что был засажен Ставёр сын Годинович

У тебя во погреба глубокие?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Похвастал он своей молодой женой,

Что князей, бояр всех повыманит,

Меня, солнышка Владимира, с ума сведет». ‑

«Ай ты ей, Владимир стольнокиевский!

А нынче что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину сам за женщину,

За меня, Василисту за Микуличну?»

Тут солнышку Владимиру к стыду пришло,

Повесил свою буйну голову,

Сам говорил таково слово:

«Молодой Ставер сын Годинович!

За твою великую за похвальбу

Торгуй во нашем городе во Киеве,

Во Киеве во граде век беспошлинно!»

Поехали во землю Ляховицкую

Ко тому королю Ляховицкому.

Тут век про Ставра старину поют,

Синему морю на тишину,

Вам всем, добрым людям, на послушанье.

 

 

Сухмантий

 

У ласкова у князя у Владимира

Было пированьице, почестен пир,

На многих князей, на бояр,

На русских могучих богатырей

И на всю поляницу удалую.

Красное солнышко на вечере,

Почестный пир идет на веселе;

Все на пиру пьяны‑веселы,

Все на пиру порасхвастались:

Глупый хвастает молодой женой,

Безумный хвастает золотой казной,

А умный хвастает старой матерью,

Сильный хвастает своей силою,

Силою, ухваткой богатырскою.

За тым за столом за дубовыим

Сидит богатырь Сухмантий Одихмантьевич,

Ничем‑то он, молодец, не хвастает.

Солнышко Владимир стольнокиевский

По гридне столовой похаживает,

Желтыми кудерьками потряхивает,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, Сухмантий Одихмантьевич!

Что же ты ничем не хвастаешь,

Не ешь, не пьешь и не кушаешь,

Белыя лебеди не рушаешь?

Али чара ти шла не рядобная,

Или место было не по отчине,

Али пьяница надсмеялся ти?»

Воспроговорит Сухман Одихматьевич.

«Солнышко Владимир стольно‑киевский!

Чара‑то мне‑ка шла рядобная,

А и место было по отчине,

Да и пьяница не надсмеялся мне.

Похвастать – не похвастать добру молодцу:

Привезу тебе лебедь белую,

Белу лебедь живьем в руках,

Не ранену лебедку, не кровавлену».

Тогда Сухмантий Одихмантьевич

Скоро вставает на резвы ноги,

Приходит из гридни из столовыя

Во тую конюшенку стоялую,

Седлает он своего добра коня,

Взимает палицу воинскую,

Взимает для пути, для дороженьки

Одно свое ножище‑кинжалище.

Садился Сухмантий на добра коня,

Уезжал Сухмантий ко синю морю,

Ко тоя ко тихия ко заводи.

Как приехал ко первыя тихия заводи, ‑

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Ехал ко другия ко тихия ко заводи, ‑

У тоя у тихия у заводи

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Ехал ко третия ко тихия ко заводи, ‑

У тоя у тихия у заводи

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Тут‑то Сухмантий пораздумался:

«Как поехать мне ко славному городу ко Киеву,

Ко ласкову ко князю ко Владимиру,

Поехать мне – живу не бывать;

А поеду я ко матушке Непры‑реке!»

Приезжает ко матушке Непры‑реке,

Матушка Непра‑река текет не по‑старому,

Не по‑старому текет, не по‑прежнему,

А вода с песком помутилася.

Стал Сухмантьюшка выспрашивати:

«Что же ты, матушка Непра‑река,

Что же ты текешь не по‑старому,

Не по‑старому текешь, не по‑прежнему,

А вода с песком помутилася?»

Испроговорит матушка Непра‑река:

«Как же мне течи было по‑старому,

По‑старому течи, по‑прежнему,

Как за мной, за матушкой Непрой‑рекой,

Стоит сила татарская неверная,

Сорок тысячей татаровей поганыих?

Мостят они мосты калиновы;

Днем мостят, а ночью я повырою, ‑

Из сил матушка Непра‑река повыбилась».

Раздумался Сухмантий Одихмантьевич:

«Не честь‑хвала мне молодецкая

Не отведать силы татарския,

Татарския силы, неверныя».

Направил своего добра коня

Через тую матушку Непру‑реку;

Его добрый конь перескочил.

Приезжает Сухмантий ко сыру дубу,

Ко сыру дубу крякновисту,

Выдергивал дуб со кореньями,

За вершинку брал, а с комля сок бежал,

И поехал Сухмантьюшка с дубиночкой.

Напустил он своего добра коня

На тую ли на силу на татарскую,

И начал он дубиночкой помахивати,

Начал татар поколачивати:

Махнет Сухмантьюшка – улица,

Отмахнет назад – промежуточек,

И вперед просунет – переулочек.

Убил он всех татар поганыих.

Бежало три татарина поганыих,

Бежали ко матушке Непры‑реке,

Садились под кусточки под ракитовы,

Направили стрелочки каленые.

Приехал Сухмантий Одихмантьевич

Ко той ко матушке Непры‑реке, ‑

Пустили три татарина поганыих

Тыя стрелочки каленые Во его в бока во белые;

Тут Сухмантий Одихмантьевич

Стрелочки каленые выдергивал,

Совал в раны кровавые листочики маковы,

А трех татаровей поганыих

Убил своим ножищем‑кинжалищем.

Садился Сухмантий на добра коня,

Припустил ко матушке Непры‑реке,

Приезжал ко городу ко Киеву,

Ко тому двору княженецкому.

Привязал коня ко столбу ко точеному,

Ко тому кольцу ко золоченому,

Сам бежал во гридню во столовую.

Князь Владимир стольнокиевский

По гридне столовыя похаживает,

Желтыма кудерьками потряхивает,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, Сухмантий Одихмантьевич!

Привез ли ты мне лебедь белую,

Белу лебедь живьем в руках,

Не ранену лебедку, не кровавлену?»

Говорит Сухмантий Одихмантьевич:

«Солнышко князь стольнокиевский!

Мне, мол, было не до лебедушки:

А за той за матушкой Непрой‑рекой

Стояла сила татарская неверная,

Сорок тысячей татаровей поганыих;

Шла же эта сила во Киев‑град,

Мостила мосточки калиновы;

Они днем мосты мостят,

А матушка Непра‑река ночью повыроет.

Напустил я своего добра коня

На тую на силу на татарскую,

Побил всех татар поганыих».

Солнышко Владимир стольнокиевский

Приказал своим слугам верныим

Взять Сухмантья за белы руки,

Посадить молодца в глубок погреб,

А послать Добрынюшку Никитинца

За тую за матушку Непру‑реку –

Проведать заработки Сухмантьевы.

Седлал Добрыня добра коня,

И поехал молодец во чисто поле.

Приезжает ко матушке Непры‑реке

И видит Добрынюшка Никитинец –

Побита сила татарская;

И видит дубиночку‑вязиночку,

У тоя реки разбитую на лозиночки.

Привозит дубиночку в Киев‑град,

Ко ласкову князю ко Владимиру,

Сам говорит таково слово:

«Правдой хвастал Сухман Одихмантьевич:

За той за матушкой Непрой‑рекой

Есть сила татарская побитая,

Сорок тысячей татаровей поганыих;

И привез я дубиночку Сухмантьеву,

На лозиночки дубиночка облочкана».

Потянула дубина девяносто пуд.

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Ай же, слуги мои верные!

Скоро идите в глубок погреб,

Взимайте Сухмантья Одихмантьевича,

Приводите ко мне на ясны очи:

Буду его, молодца, жаловать‑миловать,

За его услугу за великую,

Городами его с пригородками,

Али селами со приселками,

Аль бессчетной золотой казной долюби».

Приходят его слуги верные

Ко тому ко погребу глубокому,

Сами говорят таковы слова:

«Ай же ты, Сухмантий Одихмантьевич!

Выходи со погреба со глубокого:

Хочет тебя солнышко жаловать,

Хочет тебя солнышко миловать

За твою услугу великую».

Выходил Сухмантий с погреба глубокого,

Выходил на далече‑далече чисто поле,

И говорил молодец таковы слова:

«Не умел меня солнышко миловать,

Не умел меня солнышко жаловать,

А теперь не видать меня во ясны очи!»

Выдергивал листочки маковые

Со тыих с ран со кровавыих,

Сам Сухмантий приговаривал:

«Потеки, Сухман‑река,

От моя от крови от горючия,

От горючия крови, от напрасныя!»

 

 

Хотен Блудович

 

Во стольном‑то городе во Киеве

У ласкова князя у Владимира

Ёго было пированье, был почестен пир.

Да и было на пиру у его две вдовы:

Да одна была Офимья Чусова жена,

А друга была Авдотья Блудова жена.

Еще в ту пору Авдотья Блудова жена

Наливала чару зелена вина,

Подносила Офимьи Чусовой жены,

А сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова жена!

Ты прими у мня чару зелена вина

Да выпей чарочку всю досуха.

У меня есть Хотенушко сын Блудович,

У тебя есть Чейна прекрасная.

Ты дашь ли, не дашь, или откажешь‑то?»

Еще в ту пору Офимья Чусова жена

Приняла у ей чару зелена вина,

Сама вылила ей да на белы груди,

Облила у ей портище во пятьсот рублей,

А сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Авдотья Блудова жена!

А муж‑то был да у тя Блудище,

Да и сын‑от родился уродище,

Он уродище, куря подслепое:

На коей день гренёт, дак зерна найдет,

А на тот‑де день да куря сыт живет;

На коей день не гренет, зерна не найдет,

А на тот‑де день да куря голодно».

Еще в ту пору Авдотье за беду стало,

За велику досаду показалося.

Пошла Авдотья со честна пиру,

Со честна пиру да княженецкого,

И повеся идет да буйну голову,

Потопя идет да очи ясные

И во мамушку и во сыру землю.

А настрету ей Хотенушко сын Блудович,

Он и сам говорит да таково слово:

«Уж ты мать, моя мать и государыня!

Ты что идешь со честна пиру не весела,

Со честна пиру да княженецкого?

Ты повеся идешь да буйну голову,

Потопя идешь да очи ясные

И во матушку да во сыру землю?

Али место тебе было от князя не по вотчины?

Али стольники до тебя не ласковы,

Али чашники да не приятливы?

Али пивным стаканом тя обносили,

Али чары с зеленым вином да не в доход дошли?

Али пьяница да надсмеялася,

И безумница ле навалилася,

Ле невежа нашла да небылым словом?»

Говорит ему Авдотья Блудова жена:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Мне‑ка место от князя всё было по вотчины;

Меня пивным стаканом не обносили,

И чары с зеленым вином да всё в доход дошли;

И не пьяница и не надсмеялася,

Ни безумница не навалилася,

Ни невежа не нашла и небылым словом.

Нас было на пиру да только две вдовы:

Я одна была Авдотья Блудова жена,

А друга была Офимья Чусова жена.

Наливала я чару зелена вина,

Подносила Офимьи Чусовой жены;

Я сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова жена!

Ты прими у мня чару зелена вина,

Да ты выпей чарочку всю досуха.

У меня есть Хотенушко сын Блудович,

У тебя есть Чейна прекрасная.

Ты уж дашь, ле не дашь, или откажешь‑то?»

Еще в та поре Офимья Чусова жена

Приняла у мня чару зелена вина,

Сама вылила мне да на белы груди,

А облила у мня портище во пятьсот рублей;

Да сама говорила таково слово:

„Уж ты ой еси, Авдотья Блудова жена!

Да муж‑от был да у тя Блудище,

Да и сын‑от родилося уродище,

Уродище, куря подслепое.

На коей день гренёт, дак зерна найдет,

А на тот‑де день да куря сыт живет,

На коей день не гренёт, зерна не найдет,

А на тот‑де день да куря голодно"».

Еще в ту пору Хотенушко сын Блудович,

Воротя‑де он своя добра коня,

Он поехал по стольному по городу.

Он доехал до терема Чусовьина.

Он ткнул копьем да в широки ворота,

На копьи вынес ворота середи двора, ‑

Тут столбики да помитусились,

Часты мелки перила приосыпались.

Тут выглядывала Чейна прекрасная

И выглядывала да за окошечко,

А сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Отец‑от был да у тя Блудище,

Да и ты родился уродище,

Ты уродище, куря подслепоё:

Ты уж ездишь по стольному‑ту городу,

Ты уж ездишь по городу, уродуешь,

Ты уродуешь домы‑ти вдовиные;

На коей день гренёшь, дак зерна найдешь,

Ты на тот‑де день да, куря, сыт живешь;

На коей день не гренёшь, зерна не найдешь,

А на тот де день, да, куря, голодно».

Он и шиб как палицей в высок терем, ‑

Он и сшиб терем да по окошкам здолой,

два чуть она за лавку увалилася.

Еще в та поре Офимья Чусова жена,

Идет Офимья со честна пиру,

Со честна пиру да княженецкого,

А сама говорит да таково слово:

«Кажись, не было ни бури, ни падёры,

Мой домишко всё да развоёвано».

Как стречат ей Чейна прекрасная,

А сама говорит да таково слово:

«Уж ты мать, моя мать и восударыня!

Наезжало этта Хотенушко сын Блудович;

Он ткнул копьем да в широки ворота,

На копьи вынес ворота середи двора, ‑

Тут столбики да помитусились,

Часты мелки перила да приосыпались.

Я выглядывала да за окошечко

И сама говорила да таково слово:

„Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Отец‑от был да у тя Блудище,

И ты родилось уродище,

Ты уродище, куря подслепое:

Ты уж уж ездишь по стольному‑ту городу,

Ты уж ездишь по городу, уродуешь,

Ты уродуешь домы‑ти вдовиные".

Он и шиб как палицей в высок терем, ‑

Он сшиб терем да по окошкам здолой,

Едва чуть я за лавку увалилося».

Еще тут Офимьи за беду стало,

За велику досаду показалося.

Ушла Офимья ко князю ко Владимиру,

Сама говорила таково слово:

«Государь князь Владимир стольнокиевский!

Уж ты дай мне суправы на Хотенушка,

На Хотенушка да сына Блудова».

Говорит князь Владимир стольнокиевский:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова Жена!

Ты, хошь, и тысячу бери, да хошь, и две бери:

А сверх‑де того да сколько надобно.

Отшибите у Хотенка буйну голову:

По Хотенки отыску не будет же».

Еще в ту пору Офимья Чусова жена

Пошла‑понесла силы три тысячи,

Посылать трех сынов да воеводами.

Поезжают дети, сами плачут‑то,

Они сами говорят да таково слово:

«Уж ты мать, наша мать и восударыня!

Не побить нам Хотенка на чистом поли

Потерять нам свои да буйны головы.

Ведь когда был обсажен да стольный Киев‑град

И той неволею великою,

И злыми погаными татарами, ‑

Он повыкупил да и повыручил Из той из неволи из великое,

Из злых из поганых из татаровей».

Пошла тут сила‑та Чусовина,

Пошла тут сила на чисто полё;

Поехали дети, сами плачут‑то.

Еще в та поре Хотенушко сын Блудович,

Он завидел силу на чистом поли,

Он поехал к силе сам и спрашиват:

«Уж вы ой еси, сила вся Чусовина!

Вы охвоча сила, ли невольная?»

Отвечат тут сила вся Чусовина:

«Мы охвоча сила вся наемная».

Он и учал тут по силе как поезживать:

Он куда приворотит, улицей валит;

Назад отмахнет, так целой площадью.

Он прибил тут всю силу до едного,

Он и трех‑то братей тех живьем схватал,

Живьем схватал да волосами связал,

Волосами‑то связал да через конь сметал,

Через конь сметал и ко шатру привез.

Ждала Офимья силу из чиста поля,

Не могла она силы дождатися.

Пошла наняла опять силы три тысячи,

Посылат трех сынов да воеводами.

Поезжают дети, сами плачут‑то:

«Уж ты мать, наша мать и восударыня!

Не побить нам Хотенка на чистом поли,

Потерять нам свои да буйны головы».

Говорит тут Офимья Чусова жена:

«Уж вы дети, мои дети всё роженые!

Я бы лучше вас родила девять каменей,

Снесла каменье во быстру реку, ‑

То бы мелким судам да ходу не было,

Больши суда да всё разбивало»,

Поехали дети на чисто поле.

Завидел Хотенушко сын Блудович,

Поехал к силе он к Чусовиной,

Он у силы‑то да и сам спрашиват:

«Вы охвоча сила, ли невольная?»

Отвечат тут сила всё Чусовина:

«Мы охвоча сила всё наемная».

Он и учал тут по силе‑то поезживать:

Он куда приворотит, улицей валит,

А назад отмахнет, дак целой площадью,

Он прибил тут всю силу до едного;

Он трех‑то братей тех живьем схватал,

Живьем‑то схватал да волосами связал,

Волосами‑то связал и через конь сметал,

Через конь сметал и ко шатру привез.

Ждала Офимья силу из чиста поля,

Не могла опять силы дождатися.

Опеть пошла наняла силы три тысячи,

Посылат трех сынов да воеводами.

Поезжают дети, сами плачут‑то:

«Уж ты мать, наша мать и восударыня!

Не побить нам Хотенка и на чистом поли,

Потерять нам свои да буйны головы.

Ведь когда был обсажен да стольный Киев‑град

И той неволею великою,

И злыми погаными татарами, ‑

Он повыкупил да и повыручил

Из той из неволи из великое,

Из злых из поганых из татаровей». ‑

«Уж вы дети, мои дети роженые!

Я бы лучше вас родила девять каменей,

Снесла каменье во быстру реку, ‑

То бы мелким судам да ходу не было,

Больши‑ти суда да всё разбивало».

Пошла тут сила всё Чусовина,

Поехали дети, сами плачут‑то.

Еще в та поре Хотенушко сын Блудович

Завидел силу на чистом поли,

Он приехал к силе‑то к Чусовиной,

Он у силы‑то да и сам спрашиват:

«Вы охвоча сила или невольная?»

Говорит тут сила всё Чусовина:

«Мы охвоча сила всё наемная».

Он и учал тут по силе‑то поезживать:

Он куда приворотит, улицей валит,

Назад отмахнет, дак целой площадью.

Он прибил тут всю силу до единого,

Он и трех‑то братей тех живьем схватал,

Живьем схватал да волосами связал,

Волосами‑та связал да через конь сметал,

Через конь сметал да ко шатру привез.

Ждала Офимья силу из чиста поля,

Не могла она силы дождатися.

Пошла она к Хотенку сыну Блудову,

А сама говорит да таково слово:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми мою Чейну прекрасную,

Ты отдай мне девять сынов на выкуп всех».

Говорит тут Хотенушко сын Блудович:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова жена!

Мне не нать твоя Чейна прекрасная.

Ты обсыпь мое востро копье,

Ты обсыпь возьми да златом‑серебром –

Долможано его ратовище семи сажен

От насадочек до присадочек,

Ты обсыпь возьми да златом‑серебром,

Златом‑серебром да скатным жемчугом.

Я отдам те девять сынов на выкуп всех».

Еще в та поре Офимья Чусова жена

Покатила чисто серебро телегами,

Красно золото да то ордынскою,

Обсыпала она у ёго востро копье,

Обсыпала она да златом‑серебром,

Златом‑серебром да скатным жемчугом, ‑

Не хватило у ей да одной четверти.

Говорит тут Офимья Чусова жена:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми мою Чейну прекрасную,

Ты отдай мне девять сынов на выкуп всех».

Говорит тут Хотенушко сын Блудович:

«Мне не нать твоя Чейна прекрасная,

Уж ты всё обсыпь да златом серебром,

Златом‑серебром да скатным жемчугом,

Я отдам те девять сынов на выкуп всех».

Говорит князь Владимир стольнокиевский:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми у ей Чейну прекрасную».

Говорит тут Хотенушко сын Блудович:

«Я возьму у ей Чейну прекрасную,

Я возьму ею не за себя замуж,

Я за своего да слугу верного

А за того же за Мишку всё за паробка».

Говорит князь Владимир стольнокиевский:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми ею да за себя замуж:

Еще, право, она да не худых родов,

Она ведь уж да роду царского».

Тут и взял Хотенко за себя взамуж,

Ей отдал девять сынов на выкуп всех.

Затем‑то Хотенушку славы поют,

Славы поют да старину скажут.