Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ЦЕННОСТИ И ПОНИМАНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ЖИЗНИ 3 страница



Цель истории — не финал, к которому история придет со временем, независимо от обстоятельств и даже от стремлений и деятельности людей. Цель истории — это тот выработанный самими людьми идеал, реализации которого они должны настойчиво добиваться и который может остаться пустой мечтой, если они не приложат максимальных усилий для его воплощения в жизнь.

Если история имеет только субъективный смысл, должна быть отброшена старая, коллективистическая в своей основе идея, что высший суд — суд истории. Эта идея замещается убеждением, что высшим судьей своей жизни и своей истории является сам человек. Именно он своей деятельностью, направленной на реализацию определенных идеалов, делает историю оправданной или неоправданной.

В основе представления об истории как о средстве реализации идеалов, выработанных самим человеком, лежит идея самосоздающегося человечества, будущее которого определяется им самим, а не божественной волей или непреложными законами истории. Человечество, подобно Богу в еретической мистике, должно совершить парадоксальное действие: опираясь на свои собственные, ограниченные (в отличие от божественных) силы, оно должно возвыситься над самим собой.

Согласно четвертой позиции в вопросе о смысле истории, история является позитивно ценной сама по себе, как текущий ход событий, приносящий удовлетворение тем, кому выпала удача быть погруженным в него. Этот смысл можно назвать автаркическим (от греч. autarkeia — самодостаточность) и передать словами: «история ради истории». Это понимание истории близко к идее «искусство ради искусства»: искусство не только имеет инструментальную ценность, но является также ценным само по себе независимо от своих социальных и любых иных дальнейших последствий.

История является самоосмысленной в том же самом смысле, в каком осмысленны индивидуальная жизнь, познание, истина, любовь и иные «практические» действия. Жизнь человека в своем течении сама себя оправдывает, но это не исключает, конечно, того, что она имеет и инструментальную ценность. Познание и истина также во многом находят оправдание в самих себе. Любят, чтобы любить, и ничто не может оправдать любовь, кроме нее самой. То, что она ищет, является ее истинным содержанием, формой, в которой партнеры обретают себя и взаимно представляют как оформившееся единство. Любовь осмысленна не потому, что она соотнесена с чем-то отличным от нее самой. Она претендует на то, чтобы ее оце-

нили и признали оправданной в силу ее собственного существования.

Автаркический смысл истории получил свое классическое выражение в древнегреческом мышлении. С точки зрения последнего история движется по кругу, возвращаясь к своему исходному пункту, она не имеет никакой находящейся в конце ее или вне ее цели. Течение истории включает возникновение, расцвет и упадок каждого отдельного исторического бытия. Будущее случайно, оно не может придать ценность и смысл настоящему. В моменты триумфа следует думать о возможных ударах судьбы. Выражая это мироощущение, римлянин Сципион говорил по поводу разрушения Карфагена: та же судьба, которую готовил Рим своему врагу, постигнет когда-нибудь и сам Рим, так же как некогда она постигла Трою. Сходным образом высказывался и Тацит: «Чем больше обдумываю я события старого и нового времени, тем больше видится мне во всех делах и свершениях слепота и ненадежность всех человеческих дел». Характерно, что у греков и римлян не было особого слова для того, что теперь обозначается существительным «история» в единственном числе: они знали только истории во множественном числе.

Автаркический смысл истории хорошо согласуется с ее субъективным инструментальным смыслом: история имеет ценность, и значит, смысл, сама по себе, в самом непосредственном ее течении; но она имеет, сверх того, смысл как средство реализации определенных человеческих идеалов. Автаркический смысл не согласуется, однако, с основными тенденциями коллективистического мышления. Оно рассматривает все происходящее только через призму глобальной цели, стоящей перед коллективистическим обществом. Такому мышлению приписывание ценности историческому существованию, взятому само по себе, а не в качестве необходимого шага на пути к основной цели, представляется инородным.

Подводя итог обсуждению пониманий смысла истории, можно сказать, что если истории приписывается объективный, не зависящий от деятельности человека смысл, аксиология вырождается в рассуждения о том, как может человек способствовать реализации той глобальной цели, которая, в общем-то, объективно не зависит от его деятельности. Иными словами, аксиология превращается во внутренне противоречивое занятие, в чем-то подобное организации общественного движения, настаивающего единственно на том, чтобы камни падали на землю, когда их выпускают из рук.

Коллективистическое, и в частности социалистическое, общество приписывает истории объективный смысл. Оно истолковыва-

ет ее как однозначно предопределенное движение к цели, реализация которой объективно не зависит от усилий человека. Неудивительно, что в коллективистической философии аксиология как самостоятельный раздел отсутствует.

Аксиология обретает пространство для своего существования только в случае, если человеческой истории придается субъективный, зависящий от деятельности человека смысл.

7. ИСТОРИЗМ И ИСТОРИЦИЗМ

Реальная человеческая история — это связь трех времен: прошлого, настоящего и будущего. Соответственно, одним из центральных понятий как науки истории, так и социальной философии является понятие историзма, призванное ответить на вопрос, как соотносятся между собой эти времена.

Определяет ли прошлое полностью и однозначно настоящее или же настоящее зависит не столько от прошлого, сколько от будущего? В какой мере наше видение будущего предопределяется нашими представлениями о настоящем? Зависит ли познание прошлого от знания настоящего? Ответы на эти вопросы и составляют основное содержание понятия историзма, являющегося предметом постоянно идущих споров.

Ясно, что эти споры непосредственно связаны с вопросом о роли ценностей в человеческой жизни и деятельности и с вопросом об автономии аксиологии.

Из многочисленных значений термина «историзм» можно выделить следующие два основных его значения:

1) определенность настоящего прошлым или будущим;

2) определенность прошлого и будущего настоящим.

В неисторических науках, подобных физике, химии или экономической науке, мир понимается как постоянное повторение одного и того же. В основе этих наук лежит не временной ряд «прошлое — настоящее — будущее» («было — есть — будет»), а временной ряд «раньше — одновременно — позже». Последний ряд исключает «настоящее» как водораздел между «прошлым» и «будущим» и «стрелу времени», указывающую, что время течет от прошлого через настоящее в будущее. В данных науках действие равно противодействию во всякое произвольно выбранное время, соединение двух атомов водорода с одним атомом кислорода всегда дает молекулу воды и т. п. Выделение «настоящего», разделяющего «прошлое» и

«будущее», не имеет здесь смысла, поскольку важным является единственное: два события одновременны или же одно из них произошло раньше другого.

Человек всегда действует в настоящем. Если нет настоящего, то нет и ценностей, служащих координатами человеческой деятельности.

Долгое время предполагалось, что в человеческой истории настоящее определяется будущим. Характерным примером так истолкованной истории являются религиозные концепции истории. В частности история, написанная в соответствии с принципами христианства, является открыто провиденциальной (предопределенной волей Бога) и устремленной к своему заранее определенному концу. Она приписывает исторические события не мудрости людей, но действиям Бога, определившего не только основное направление, но и все детали исторического развития. Для средневекового христианского историка, пишет Р.Дж. Коллингвуд, история была не просто драмой человеческих устремлений, в которой он принимал ту или иную сторону, но процессом, которому присуща внутренняя объективная необходимость. Самые мудрые и сильные люди вынуждены подчиниться ей не потому, что, как у Геродота, Бог— разрушительное и вредоносное начало, но потому, что Бог, будучи провидцем и творцом, имеет собственный план и никому не позволит помешать его осуществлению. Поэтому человек, действующий в истории, оказывается втянутым в божественные планы, и те увлекают его за собой независимо от его согласия. История как воля Бога предопределяет самое себя, и ее закономерное течение не зависит от стремления человека управлять ею.

Упования на будущее воздаяние сделались инородными для исторического сознания лишь в XX в. Радикальные концепции прогресса, выдвигавшиеся в XVIII—XIX вв. Ж.А. Кондорсе, К.А. де Сен-Симоном, О. Контом, К. Марксом и другими, оставались эсхатологически мотивированными будущим.

Вместе с тем у Маркса начинает постепенно складываться идея определенности настоящего не только будущим, но и прошлым. В результате его позиция оказывается двойственной: история движется не только своим притяжением к конечной цели, но и объективными историческими законами, обусловливающими переход от более низких общественно-экономических формаций к более высоким и в конечном счете — к коммунистической формации.

В XX в. представление о предопределенности настоящего будущим утрачивает остатки былого влияния, уступая место убежде-

нию, что настоящее определяется прошлым и в известной мере образом того ближайшего, обозримого будущего, которое ожидает общество, культуру и т. п. и реализация которого во многом зависит от усилий человека. Отказ от идеи законов истории, действующих с «железной» необходимостью, придает определенности настоящего прошлым вероятностный, статистический характер. Такое понимание историзма лишает значения «удобное и по существу ничего не значащее толкование истории как постижимого и необходимого поступательного движения человечества» (К. Ясперс).

С темой определенности хода человеческой истории будущим связана своеобразная идея «конца истории». Согласно этой идее, начиная с какого-то ключевого момента человеческая история радикально изменит свое течение или даже придет к завершению. «Конец истории» — одна из основных ценностей коллективистического, закрытого общества.

Нужно отметить, что мысль о «конце истории» только немногим моложе самой науки истории, в рамках которой она периодически оживляется и обретает новый, соответствующий своему времени смысл.

В христианском мировоззрении царство небесное вводилось в историю как ее предел. Оно мыслилось как реализация абсолютного блаженства, достижение идеального состояния, требующего в качестве своего условия уничтожения всего сущего и воссоздания жизни на новых основаниях. История оборвется, мир будет спален всепожирающим огнем, жизнь окончится, и только тогда наступит совершенно иная жизнь, в которой уже не будет зла. До окончания же мировой истории, как сказано у св. Августина, Вавилон злых и Иерусалим добрых будут шествовать вместе и нераздельно.

В марксизме мысль о завершении истории также предполагала возникновение идеального общества, но уже не на небесах, а на земле. Движущей силой истории провозглашалась борьба классов, социальные революции считались локомотивами истории. В коммунистическом обществе не будет борьбы классов и исчезнет почва для социальных революций, в силу чего с построением такого общества история в старом смысле прекратится и начнется собственно человеческая история. «Буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества» (К. Маркс).

О том, в чем именно будет состоять «собственно история», марксизм говорит так же мало, как и христианство о жизни в царстве небесном. Но ясно, что историческое время изменит свой ход и ме-

рой его станут тысячелетия или даже вечность, как в царстве небесном. Идея истории как диалектического процесса с началом и неизбежным концом была позаимствована Марксом у Гегеля, еще в самом начале XIX века провозгласившего, что история подходит к концу.

Как в христианском понимании, так и у Гегеля и Маркса завершение истории предполагает идею ее цели. Достигая этой цели, история переходит в другое русло, исчезают противоречия, двигавшие старую историю, и неспешный, не обремененный крутыми поворотами и революциями ход событий если и является историей, то уже в совершенно новом смысле.

Национал-социализм видел завершение истории (или «предыстории») в достижении главной своей цели, или ценности, — в создании и утверждении на достаточно обширной территории расово чистого, арийского государства, имеющего все необходимое для своего безоблачного существования на протяжении неопределенно долгого времени («тысячелетний рейх»).

Истолкование конца истории как перехода от предыстории к собственно истории можно назвать абсолютным концом истории.

Представление об абсолютном конце истории является необходимым элементом идеологии всякого коллективистического общества, ориентированного исключительно на коллективные ценности и ставящего перед собой глобальную цель, требующую мобилизации всех его сил. Индивидуалистическое (открытое) общество не имеет никакой единой, всеподавляющей цели, с достижением которой можно было бы сказать, что предыстория завершилась и начинается собственно история. Понятие «конца истории» отсутствовало, в частности, в древнегреческом мышлении, с точки зрения которого история не имеет никакой находящейся в конце ее или вне ее цели. Идеология капиталистического общества также не содержит представления о будущем радикальном изменении хода истории и о переходе ее в совершенно новое русло.

Если история понимается как постоянные, не приводящие ни к каким окончательным итогам колебания обществ и их групп между двумя возможными полюсами, то о «конце истории» можно говорить только в относительном смысле. История как противостояние индивидуалистических и коллективистических обществ на какой-то исторически обозримый срок придет к своему завершению, если индивидуализм (коллективизм) одержит победу над коллективизмом (индивидуализмом) и существенным образом вытеснит его с исторической арены.

Идея определенности не только будущего, но и прошлого настоящим начала складываться только в конце XIX — начале XX в. Еще Ф. Шлейермахер, положивший начало современной герменевтике, требовал от историка встать на позицию того исторического персонажа, действия которого описываются, и понять его лучше, чем он сам понимал себя. При этом предполагалось, что современный интерпретатор, смотрящий в прошлое из своего специфического настоящего, способен выйти из своего «теперь» и полностью идентифицироваться с прошлым. Но уже у О. Шпенглера разные культуры не являются проницаемыми друг для друга, так что человек более поздней культуры не способен адекватно представить себя индивидом ушедшей в прошлое культуры и не может вполне понять строй мыслей и образ действий последнего. Настоящее, границы которого совпадают с границами культуры, предопределяет невозможность адекватного познания прошлого.

С особой силой подчеркнул историчность бытия человека, его погруженность в настоящее и зависимость не только будущего, но и прошлого от настоящего экзистенциализм. Невозможно подняться над историей, чтобы рассматривать прошлое «беспристрастно». Объективность исторична, и она прямо отражает ту позицию в истории, с которой исследователь пытается воссоздать прошлое.

Мы ведь тоже вынуждены видеть и истолковывать прежнее мышление из горизонта определенного, т. е. нашего мышления, говорит М. Хайдеггер. Мы не можем выйти из нашей истории и из нашего «времени» и рассмотреть само по себе прошлое с абсолютной позиции, как бы помимо всякой определенной и потому обязательно односторонней оптики... Вопрос об истинности нашего «образа истории» заходит дальше, чем проблема исторической корректности и аккуратности в использовании и применении источников. Он соприкасается с вопросом об истине нашего местоположения в истории и заложенного в нем отношения к ее событиям.

Хайдеггер почти с той же силой, что и Шпенглер, настаивает на взаимной непроницаемости и принципиальной необъяснимости культур. Единственным приближением к чужой культуре ему представляется самостоятельное, т. е. достигаемое внутри собственной живой истории и каждый раз заново, ее осмысление. Позиция самостоятельного мыслителя, какая бы она ни была, будет уникальной и вместе с тем окончательной полноценной интерпретацией истории.

О роли настоящего в историческом исследовании Р. Дж. Кол-лингвуд пишет, что каждое настоящее располагает собственным

прошлым, и любая реконструкция в воображении прошлого нацелена на реконструкцию прошлого этого настоящего. В принципе целью любого такого акта является использование всей совокупности воспринимаемого «здесь и теперь» в качестве исходного материала для построения логического вывода об историческом прошлом, развитие которого и привело к его возникновению.

По Коллингвуду, эта цель никогда не может быть достигнута: настоящее не может быть воспринято и тем более объяснено во всей его целостности, а бесконечное по материалу прошлое никогда не может быть схвачено целиком. Желание понять полное прошлое, исходя из полного настоящего, не реализуемо на практике, что делает историю стремлением к нравственному идеалу, поиску счастья.

Основной парадокс науки истории состоит в том, что она, с одной стороны, ничему не учит (точнее, стремится не учить современников), а с другой — представляет интерес главным образом постольку, поскольку позволяет яснее понять настоящее и отчетливее представить будущее. Занимаясь прошлым и только прошлым, историк не делает прогнозов и не заглядывает в будущее. Вместе с тем он осознает, что истории, написанной с «вневременной» или «надвременной» позиции, не существует и с изменением настоящего изменится и определяемая им перспектива видения прошлого, так что потребуется новая, отвечающая новому настоящему трактовка истории. Решение парадокса — в постоянном переписывании истории, хотя прошлое как таковое неизменно.

Настоящее, с точки зрения которого всегда рассматривается прошлое и которое оказывается стандартом оценки явлений прошлого, представляет собой, очевидно, одну из основных неотъемлемых ценностей человека. Настоящее должно входить в само определение человека, если он рассматривается как конечное, живущее во вполне определенное время существо.

В истолковании историзма особую роль играет тот смысл, который придается понятию определенности одного времени другим. Определенность настоящего прошлым может интерпретироваться по меньшей мере трояко: как каузальная определенность (настоящее есть следствие, причина которого — прошлое), как определенность традицией и как определенность законами истории. Эти интерпретации могут комбинироваться.

Определенность настоящего будущим может означать телеологическую определенность (настоящее есть средство для достижения цели — будущего) или вызревание в настоящем предпосылок для будущего.

Определенность будущего настоящим может пониматься как каузальная определенность или как подготовка в настоящем некоторых, не обязательно каузальных предпосылок для будущего. Наиболее сложно истолковать определенность прошлого настоящим: здесь не может идти речи о каузальной определенности, но можно говорить о телеологической определенности (ценности настоящего определяют, как должно истолковываться прошлое).

8. АКТИВИЗМ И ЦЕННОСТИ

Будем называть «активизмом» уверенность, что история делается самими людьми. Такая уверенность обычно сопровождается стремлением к активности, неприятием бездеятельности и пассивного ожидания. Как выразил «активистскую позицию» Маркс в своих «Тезисах о Фейербахе», «философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить».

Активизм является необходимой предпосылкой развития аксиологии и интереса к ценностям, которыми руководствуется человек в своей деятельности. Если все в мире предопределено судьбой, волей Бога или непреложными законами природы, для человеческой деятельности, направляемой ценностями, просто не остается места.

Вместе с тем иногда активизм оказывается пустой декларацией, прикрывающей отрицание значения активности человека в определении хода истории. В этом случае активизм не предполагает никаких ценностей и является только завуалированной формой объективного истолкования смысла истории.

В частности, активизм, который, подобно активизму Маркса, опирается на идею естественных законов истории, столь же непреложных, как и законы природы, является внутренне непоследовательной позицией. Такой активизм предполагает, что общество изменяется людьми, но при этом движется по предопределенному и неизменному пути, стадии которого предначертаны непреложной исторической необходимостью.

В предисловии к первому тому «Капитала» Маркс, настаивавший на активном вмешательстве человека в ход истории, таким образом был вынужден ограничить возможность этого вмешательства: когда общество находит естественный закон, определяющий его развитие, даже в этом случае оно не может ни перескочить через естественные фазы своей эволюции, ни выкинуть их из мира рос-

черком пера; единственное, что оно может все-таки сделать, — это сократить и облегчить родовые муки, сопровождающие появление на свет нового, исторически необходимого явления.

Совмещение активизма с идеей «железных законов истории» вызвало критику уже в конце XIX в. Утверждалось, в частности, что создание политической партии, ставящей своей целью уничтожение капитализма и построение социализма, столь же бессмысленно, как и создание партии, борющейся за то, чтобы Луна в соответствии с законами природы двигалась по своей орбите.

Поппер так перефразирует активистское изречение Маркса: сторонник железных законов истории может только объяснить социальное развитие и помогать ему различными способами; однако, по его собственному убеждению, дело заключается в том, что никто не способен изменить ход социального развития.

Историцизм не учит бездеятельности и фатализму и вместе с тем утверждает, что любая попытка вмешаться в социальные изменения тщетна.

Историцизм видит основную задачу индивидуальной жизни в том, чтобы быть добровольным инструментом для достижения историей ее объективных целей.

Если человек будет бороться против них, ему все равно не удастся остановить или изменить ход истории. Все, чего он добьется, так это своего осуждения потомками. Тот, чья деятельность идет по линии движения истории, удостоится со временем общественной похвалы, в то время как тех, которые пытаются действовать против хода истории, ждет неминуемое осуждение. Историцизм проводит, таким образом, идею, что высший суд есть суд истории, или, как говорили в Средние века, «Всемирная история — это всемирный суд».

Эта идея, характерная для всех коллективистических обществ, замещается в индивидуалистических обществах убеждением, что высшим судьей своей жизни и своей истории является сам человек, живущий в конкретную эпоху.

Историцизм представляет собой крайнюю версию историзма.

Отсутствие законов исторического развития не означает ни того, что в истории нет причинных связей, ни того, что в ней нельзя выявить определенные тенденции, или линии, развития. В истории действует принцип причинности: «Все имеет причину, и ничто не может произойти без предшествующей причины». Этот принцип универсален, он распространяется на все области и явления, и совокупная деятельность людей, именуемая историей, не является исключением из него, Однако законы отличны от причинных связей, и нали-

чие в истории причинности никак не означает существования исторических законов. Выявление причинных зависимостей между историческими событиями — одна из основных задач науки истории.

Другой ее важной задачей является обнаружение складывающихся в определенный период в определенном обществе тенденций развития, прослеживание линий развития его институтов, идей и т. д. Примерами таких тенденций могут служить технический прогресс, ставший одним из основных факторов социального развития, начиная с Нового времени, рост народонаселения в некоторых обширных регионах мира и т. п.

Тенденции не являются законами истории, хотя их часто путают с ними. Прежде всего, научный закон — это универсальное утверждение, его общая форма: «Для всякого объекта верно, что если этот объект имеет свойство Л, то он имеет также свойство 5». Высказывание о тенденции является не универсальным, а экзистенциальным: оно говорит о существовании в определенное время и в определенном месте некоторого направленного изменения. Если закон действует всегда и везде, то тенденция складывается в конкретное время и срок ее существования ограничен.

Скажем, тенденция роста численности населения сохранялась сотни и даже тысячи лет, но она может измениться за считанные десятилетия. Технический прогресс охватывает три последних столетия, однако при определенных неблагоприятных обстоятельствах его результаты могут быть утрачены в течение жизни одного поколения. Тенденции, в отличие от законов, всегда условны. Они складываются при определенных условиях и прекращают свое существование при исчезновении этих условий.

Тенденция, отчетливо проявившаяся в одну эпоху, может совершенно отсутствовать в другую эпоху. Например, греческие философы говорили о ясном направлении смены форм правления: от демократии к аристократии и затем к тирании. Но сегодня такой тенденции уже нет: некоторые демократии длятся, не вырождаясь, сотни лет, другие сразу же переходят к тирании и т. д.

9. ЦЕННОСТИ И ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС

От проблем смысла истории и законов истории неотделима проблема исторического прогресса.

Идея прогресса как неуклонного движения вперед, от низшего к высшему, перехода на более высокие ступени развития и измене-

ния к лучшему сложилась и окрепла в эпоху Просвещения. В качестве единого принципа исторической науки принцип возвышения духа, возникающего из природы, обретающего самостоятельность и в силу внутренней необходимости постоянно движущегося вперед, первым сформулировал Г. Лейбниц. Историческая наука Просвещения, проникнутая оптимизмом своего времени, считала всесторонний культурный прогресс, включая, разумеется, прогресс ценностей, очевидным следствием освобожденного от религиозных предрассудков разума. Идея прогресса стала формулироваться как всеобщий закон, детерминирующий динамику истории.

Прогрессизм как вера в неуклонный прогресс опирался прежде всего на очевидное бурное развитие науки и техники. Однако он не останавливался на этом, распространяя идею восходящего развития на все другие области культуры.

Вера в прогресс получила особое распространение в XVIII в., в период торжествующей национальной и культурной экспансии, когда Западная Европа сделалась своего рода центром мира. Но даже в этот период трудно было согласовать поверхностный оптимизм с историческими фактами.

Обычно различают две формы прогрессизма: веру в прогресс как бесконечное восходящее развитие, не имеющее предела, и веру в прогресс как развитие, ведущее в конце концов к совершенному обществу.

Элемент бесконечного прогресса есть у Гегеля в его диалектических триадах. Наибольшее значение для развития идеи поступательного движения без определенного завершения имело неокантианство, истолковывавшее действительность как никогда не кончающийся акт творения, порождаемый культурной деятельностью человека.

Вторая форма прогрессизма — это утопизм, характерным примером которого является теория социального развития Маркса. Утопические концепции, активизировавшиеся начиная с эпохи Возрождения, продолжают питать революционные движения и в наши дни.

XX в., вместивший две мировые войны, социалистические революции и тоталитарные режимы, уничтожившие десятки миллионов людей, обнажил проблематичный характер прогресса. Стало очевидным, что идея прогресса вовсе не является всеобщим историческим законом. Прогресс распространяется далеко не на все сферы социальной жизни, а его результаты в тех областях, где он все же имеет место, неоднозначны.

Неожиданность и радикальность, которыми сопровождался распад прогрессизма, были столь поразительны, что многие из тех, кто в свое время боролся против этой идеологии, почувствовали себя призванными защитить те ее элементы, которые были достойны, на их взгляд, оправдания.

Мы потеряли веру в «прогресс» и считаем его понятием ложным, туманным и произвольным, писал в начале 1920-х гг. С.Л. Франк. Человечество вообще, и европейское человечество в частности, вовсе не беспрерывно совершенствуется, не идет неуклонно по какому-то ровному и прямому пути к осуществлению добра и правды. Напротив, оно блуждает без предуказанного пути, подымаясь на высоты и снова падая с них в бездны, и каждая эпоха живет какой-то верой, ложность или односторонность которой потом изобличается. Франк полагает, что подлинного прогресса не было даже в Новое время, когда возникла сама идея прогресса. Раньше этот период представлялся временем бесспорного совершенствования человечества, освобождения его от интеллектуальной, моральной и духовной тьмы и узости прошлого, расширения внешнего и внутреннего кругозора его жизни, увеличения его могущества, освобождения личности, накопления не только материальных, но и духовных богатств, повышения нравственного уровня. Но теперь стало очевидным, что Новое время было эпохой, которая через ряд блестящих внешних успехов завела человечество в какой-то тупик и совершила в его душе непоправимое опустошение. В итоге этого яркого и вселяющего оптимизм развития культуры, просвещения, свободы и права человечество пришло совершенно неожиданно для себя к состоянию нового варварства.