Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Что-то вроде эпилога

Пламя свечи

A A A A Размер шрифта: Цвет текста: Цвет фона:

Глава 1

 

«— Пит! — кричу я.
В ответ слышу своё имя. Жеманный голос по привычке вызывает раздражение, потом я осознаю, что буду рада увидеть Эффи.
Оборачиваюсь и вижу в большом зале в конце коридора их всех — Эффи, Хеймитча и Цинну. Не раздумывая, со всех ног бросаюсь к ним. Возможно, победителю следует вести себя сдержанно и с достоинством, — особенно если он знает, что его снимают, — но мне все равно. Я удивляюсь самой себе, когда кидаюсь на шею Хеймитчу. Он шепчет мне в ухо: «Ты молодец, солнышко», — и это без тени насмешки. Эффи даже прослезилась, она гладит мне волосы, приговаривая, что всегда считала нас жемчужинами. Цинна просто крепко обнимает меня, не говоря ни слова. Потом я замечаю, что нет Порции, и у меня опускается сердце.
— Где Порция? Она с Питом? Что с ним? Он в порядке? Он жив? — выпаливаю я.»
Голодные Игры

Мне безумно страшно за Пита. Как тогда, на Арене. Сразу же вспоминается то, как я старалась заботиться о сестрёнке - Прим ведь ещё совсем крошка. Но все же это не совсем такое же чувство – я не должна нести ответственность за моего мальчика с хлебом. Мне просто хочется, чтобы Питу Мелларку было хорошо, чтобы его жизнь была счастливой, без горестей. Мне кажется, что теперь я не смогу без него жить, не после всего того, что случилось с нами на Голодных Играх.
Я ещё долго выкрикивала его имя, пока Хеймитч не закрыл мне рот своей широкой ладонью. Я несколько раз пыталась его укусить, но ничего не получалось – он то и дело отдёргивал руку. Так продолжалось до тех пор, пока мой ментор не догадывается объяснить мне ситуацию:
- Они хотят, чтобы вы встретились на сцене. Зрителям нужны ваши эмоции. Иди к Цинне, он подготовит тебя к выходу на сцену.
Вот так, коротко и ясно, без эмоций. Хеймитч умеет быть толстокожим и немногословным.
Я подхожу к своему дизайнеру, он приобнимает меня за плечи и шепчет на ухо: «Я же говорил, что ставлю на тебя». Мне стало приятно – теперь я совершенно точно знала как минимум одного человека в Капитолии, которому не безразлична. Хеймитч занят только алкоголем, Эффи своей внешностью и статусом в обществе, Пит, наверное, обо мне даже и не думает. Об остальных я и не говорю – капитолийцам плевать на мои чувства, они хотят зрелищ.
Мы с Цинной направляемся в одну из множества дверей в длинном коридоре. Входя в скромную дверь, я удивляюсь, как много вещей умещается в этой крошечной комнате – десятки зеркал, огромный шкаф, душевая и много пузырьков и флакончиков на туалетном столике. Вокруг меня тут же суетятся помощники моего стилиста, среди них я узнаю Вению, Флавия и Октавию, которые скачут вокруг меня, как щенки, которые рады видеть своего хозяина. Я отдаюсь в их умелые руки и несколько часов ощущаю на себе то, что каждая капитолийская девушка испытывает, наверное, каждый месяц – комплекс процедур, которые сделают меня красивой. После того, как помощники стилиста закончили, меня стало не узнать – чересчур стройная, с прекрасными чертами лица гордая красавица. Без единого изъяна, искрящееся жёлтое платье подчёркивает фигуру, точнее ее остатки. Какая я стала худая. В лиф даже пришлось положить подкладки, что мне совсем не нравится. На ногах у меня красуются простые кожаные сандалии без каблуков, как у древнеримских гладиаторов, о которых нам рассказывали на уроках истории. Наряд на первый взгляд прост, но, тем не менее, интересный и запоминающийся, как я того и хотела. Волосы мне заплели в косу, добавив алую ленточку, которая хорошо сочеталась с платьем. Я смотрюсь в зеркало, пытаясь понять, где настоящая «Я», а где образ девушки-воительницы, созданный Цинной. Конечно, это почти я, не считая этого яркого платья и накрашенных глаз. Хоть косичку мне оставили.
Я поворачиваюсь к Цинне и, забывая о том, что вокруг могут быть камеры, спрашиваю: «Неужели мы навсегда покончили с Огненной Китнисс?»
«Конечно, нет», - он накидывает мне на плечи лёгкую, почти полупрозрачную ткань.
Я делаю несколько шагов, и по ткани пробегают лёгкие колебания, создавая впечатление, что я горю – но не как тогда, когда я была одета в ярко-красное платье и была объята пламенем - а как мерцающая свеча, пламя которой колышется на ветру, как будто вот-вот погаснет. Я и забыла совсем, что наряды Цинны не бывают простыми – он бы не позволил им быть такими.
«Ты такая хрупкая в этом платье, - шепчет Цинна, обжигая своим дыханием мне ухо, - ты их поразишь, Огненная Китнисс, как всегда поражала».
Пора выходить на сцену, я волнуюсь настолько, что цепляюсь в платье ногтями так сильно, что вот совсем чуть-чуть – и я порву его. Но платье выдерживает, и лишь слегка сминается под нервным натиском моих пальцев. Я стою в тёмном коридоре, справа от меня дверь – за ней, наверное, стоит Пит. Интересно, он так же сильно хочет увидеть меня, как и я? Ему так же страшно?
Я слышу крики толпы, они хотят нас видеть – первую пару, которая победила на Голодных Играх, они желают знать о нас всё. Мне страшно даже подумать о том, как разозлился на нас Президент Сноу, и о том, что нас ждёт впереди. Скорее всего, до конца жизни нам не видать покоя...
Толпа орёт всё громче и громче, кажется, что они только и ждут, когда мы выйдем, чтобы наброситься на нас и разорвать на мелкие кусочки. Моё воображение уже услужливо рисует эту живописную картину – как только я делаю шаг за дверь, неистовая толпа набрасывается на меня, каждый желает отщипнуть себе кусок побольше, и никого вовсе не заботит то, что я живой человек. Мне так страшно, что, когда сзади подходит Хеймитч и кладёт руку мне на плечо, я инстинктивно заношу кулак для удара. Но опыт Арены даёт о себе знать, и ментор с лёгкостью отбивает мой удар.
- Успокойся, это я. Иди ко мне, солнышко, обнимемся.
Впервые вижу, чтобы Хеймитч лез обниматься, это совсем на него не похоже.… Но, оказывается, всё это не зря. Он крепко прижимает меня к себе и шипит прямо мне в ухо:
- Ты же понимаешь, что они тебя ненавидят? Президент Сноу спит и видит, как бы тебе отомстить, в безопасности ты теперь не будешь никогда. Детка, ты должна показать им всем, как сильно ты любишь этого мальчика, так сильно, что готова умереть, лишь бы не расставаться с ним никогда. Капитолий будет преследовать тебя всегда и везде, тебе не скрыться, но тебе нужно сделать всё, чтобы они поняли, что ты так поступила, потому что ослеплена любовью.
- Я поняла. Ты сказал Питу?
- Нет, он в этом не нуждается. Он сообразительный парень, сам поймёт, что к чему. Сделай всё, чтобы они решили, что ты безумно влюблена в этого парня. Когда выйдешь на сцену – постарайся встретить его как можно эмоциональней.
- Но я…
В этот момент открывается занавес, отделяющий меня от публики, и я не успеваю сказать то, что хотела. Хеймитч отпускает меня и легонько подталкивает, мне приходится повиноваться и покорно ступить на гладкую поверхность сцены. Увидев меня, толпа шумит и аплодирует, хотя хлопать тут совершенно нечему. Они ждут от меня того, что велел мне сказать Хеймитч – признаний в любви.
Я выхожу неуверенной походкой, боясь посмотреть направо – туда, где должен стоять Пит. Наверное, потому что я боюсь, что он не будет рад меня видеть. Но бояться глупо и нелепо, и я, выдохнув, поворачиваю голову в его сторону. Пит только вышел из комнаты за сценой. Видно, что больная нога не даёт ему нормально передвигаться, в руках у него тонкая серебряная трость, но выглядит он намного лучше, чем на Арене. Хотя…это с какой стороны посмотреть – для меня он всегда красив. Но, по крайней мере, он не в крови и не в грязи.
Меня словно молнией поразило – впервые в моей голове возникают мысли о том, что я считаю его привлекательным, и, вообще, думаю о нём, как о мужчине. Неужели, я влюблена в него? Если это действительно так, то все мои планы на будущее окажутся разрушенными. Я и не думала о муже, детях, о семье вообще. К тому же, он, наверняка, не любит меня по-настоящему, а лишь притворялся, чтобы спасти наши жизни. Или только свою? Я смотрю на экран и вижу, что все мои эмоции отражаются у меня на лице, поэтому я поспешно изображаю счастливую улыбку и машу рукой людям, сидящим в зрительном зале.
Оправившись от нахлынувших эмоций, я бросаюсь Питу на шею, забыв о его больной ноге. Он слегка пошатнулся, но устоял, крепко обняв меня. Я и забыла, какой он сильный. Он целует меня в щёку, всё так же робко, как и раньше, а я, решив намекнуть ему, что всё, что происходило там, на Арене – не шутка, впиваюсь своими губами в его губы. Он удивился, но все же ответил на поцелуй, нежно, но, по-хозяйски обвив руки вокруг моей талии. В этот момент я была на седьмом небе от счастья.
- Привет, Китнисс Эвердин, Пит Мелларк, - приветствует нас ведущий, когда мы отвлекаемся друг от друга, и пожимает Питу руку. - Ну, каково это – быть первыми за всю историю Игр победителями-влюблёнными? Или как вас лучше называть?
Мы сели на небольшой диванчик, сначала Пит, потом я. Я закинула ноги ему на колени, а он положил руку мне чуть выше колена. Стало так приятно…как будто я – его девушка…любимая девушка. Но, одновременно с этим, непривычно, ведь он – первый парень, которому я позволяю такие вольности. Да, и что говорить, он – первый парень, с которым меня связывают романтические отношения.
Цезарь задал нам несколько вопросов, в основном, о нас с Питом, о том, как мы чувствовали себя на Арене и о том, каково это – чувствовать себя победителем. Он несколько раз глупо пошутил, а после повернулся к экрану за своей спиной – начался длинный трёхчасовой фильм о семьдесят четвёртых Голодные Игры. На экране мелькали все ужасные вещи, которые происходили с трибутами на Арене: голод, жажда, смерти. Показывали, как умирал каждый из трибутов. Голодные Игры – самая жестокая шутка, которую сыграл с нами Капитолий.
Всё то время, что шел фильм, мне всё время хотелось отвернуться от экрана, но этого нельзя было делать – Сноу наверняка воспримет подобное как оскорбление, а лишних неприятностей нам не надо. Я знаю, что все события этих Игр теперь будут сниться мне в страшных снах, я понимаю Хеймитча. Я вся дрожу, не сорваться на плач мне помогает только тёплая рука Пита, не та, которая лежит на моём бедре, а та, которая крепко сжимает мою ладонь, большая и тёплая. Я стараюсь не думать о фильме, отвлекаясь на воспоминания – о маме и Прим, о папе, о том, как мы с Гейлом охотились в лесу. И, вот, наконец, фильм закончился.
После фильма мы расходимся по номерам. Я надеялась, что нам дадут время передохнуть и побыть наедине, но ко мне тут же пришла вся моя подготовительная команда во главе с Цинной. Мне не давали выйти из комнаты, даже когда с процедурами и примеркой платья было покончено. Моя команда ушла, остался только Цинна. Он наклонился ко мне и тихо сказал:
- Китнисс, он ещё не готов, да и ты тоже. Подожди немного, и вы сможете увидеться.
После этих слов мне стало немного легче. Я решила лечь спать. Но сон долго не приходил. А мне в голову то и дело лезли мысли о Пите и о Гейле, о том, как я сообщу первому о своих истинных чувствах, и о том, как на это отреагирует второй.
На следующий день мы снова вместе идём к Цезарю – давать интервью. Только теперь в студии нет почти никого – только операторы, гримёры и другие работники, не считая их, в зрительном зале пусто. Осталось всего несколько минут до эфира, и я стою посреди сцены, не зная, куда мне идти и что делать. Пит подходит ко мне сзади и обнимает, я инстинктивно вздрагиваю, но, узнав его сильные руки, откидываю голову ему на плечо и смотрю на него снизу вверх. Неудобно, но Пит красив, с какой стороны не посмотри. В его объятиях я чувствую себя защищено, как за каменной стеной.
- Я тебя почти не вижу в последнее время, - я смотрю ему в глаза, нахмурив брови.
- Хеймитч не пускает меня к тебе. Ты такая смешная, когда хмуришься, - он целует меня в щёку.
- А меня Цинна не пускает. По-моему, они что-то от нас скрывают, - нас снова разъединили и повели в разные концы съёмочной площадки. Люди на сцене забегали и засуетились – начинается интервью.
10…9…8…7…6…5…4…3…2…1. Начался эфир. Цезарь поздоровался с будущими зрителями, потом с нами. Я снова села, положив ноги Питу на колени. На мне снова было надето довольно короткое платье, так что Пит имел возможность вполне свободно водить своей рукой по моим ногам. Теперь это было для меня вполне привычно, и я начала осознавать, что мне это приятно.
Цезарь начинает говорить:
- Китнисс, давай сначала поговорим с тобой. Расскажи нам, как ты поняла, что влюблена в Пита? Это произошло на Арене? Что ты почувствовала в тот момент?
- Ммм, - я задумываюсь, надо всё передать так, как я действительно чувствую и при этом угодить президенту, - сначала я и не подозревала, что люблю его, - я нежно смотрю Питу в глаза, стараясь показать, как сильны мои чувства. - Знаешь, Цезарь, с Питом у меня связано множество воспоминаний. И среди них нет ни одного, которое было бы плохим. Он всегда был моей опорой, даже когда я не знала об этом, он всегда был готов помочь, постоянно был рядом. Думаю, я поняла, что люблю его тогда, когда на Арене не увидела его имени в ночном небе, в первый же день, когда мы оба убежали подальше от Рога Изобилия. Тогда я почувствовала такое облегчение, такую радость, что мне хотелось рассказать об этом всему миру. Но, как вы поняли, я не могла этого сделать, меня бы нашли и убили, - я издаю нервный смешок, который больше похож на всхлипывание, и Пит крепче прижимает меня к себе. - Потом нам объявили о неожиданном подарке Капитолия – и я подумала, что мы с Питом сможем выжить. Тогда я впервые задумалась о том, как мы будем с ним жить после Игр – о нас, о наших будущих детях.
Я оглядываюсь на Пита – его глаза полны необыкновенной нежности, в этот момент я ясно понимаю, что люблю его и только его. Это необыкновенное чувство – как будто бабочки летают в животе. Сейчас я жалею о том, что смеялась над моими чересчур романтичными одноклассницами – теперь я сама на их месте.
Дальше Цезарь начинает расспрашивать Пита, как он понял, что любит меня. Тот рассказывает историю о том, как увидел меня в школе, обойдя историю о буханке хлеба и мне, умирающей от голода – не думаю, что он хочет, чтобы нас ещё больше ненавидели в Капитолии. Тогда-то я и поняла, что имел в виду Хеймитч, говоря, что Пит сам догадается.
Цезарь делает вид, что растроган до слёз, хотя, я думаю, ему всё равно. Интервью заканчивается тем, что ведущий спрашивает у Пита про его «новую ногу». Я, забывая про то, что нас снимают, вскакиваю, как ужаленная, встаю перед Питом на колени и задираю его штанину до колена. Вместо нормальной, человеческой плоти там железный протез.
- Это я виновата, я, - на моих глазах проступают слёзы, я подношу руки ко рту и рыдаю как маленькая девочка.
- Китнисс, ты не знала об этом? - Я отрицательно мотаю головой, разговаривать нет сил. - Ты не виновата, если бы не ты, он вообще не выжил бы, не вини себя, не надо.
Пит и Цезарь ещё долго успокаивают меня, прежде чем я прихожу в норму и снова могу нормально разговаривать, не хлюпая носом и не заикаясь. Остаток интервью проходит нормально, Цезарь спрашивает нас про наши ощущения на Арене и, видя моё плохое состояние, отпускает домой.
В лифте, по дороге в наши номера, я рыдаю на плече Пита. Он так и не смог успокоить меня, поэтому ему приходится проводить меня в комнату. Там я прошу его посидеть рядом со мной, чтобы проще было уснуть, я чувствую, что без него так и буду лежать всю ночь, не сомкнув глаз. В эту ночь я улыбаюсь во сне. Никто не видел улыбки на моём лице, когда я сплю, с того времени, как погиб папа.

 

Глава 2

 

"Любовь всегда одна, ни выстрела, ни вздоха,
Любовь - это когда хорошим людям плохо"
Сплин

В Капитолии оставаться больше нет смысла – Игры закончились, нам пора домой. Со столицей Панема я прощаюсь без сожаления – я чувствую себя лучше дома, а не в месте, где всё, что тебя окружает, является ложью. Люди здесь прячут себя за масками, закрывают лица тоннами косметики и скрывают характер за яркой одеждой. Эти люди не знают сострадания, им чужды добро и сочувствие, им нужно только зрелищ – в этом-то и проблема. Игры могут существовать, лишь пока есть заинтересованный зритель. А такой найдётся всегда.
Нас посадили в поезд, который следует до моего родного Двенадцатого Дистрикта. Из вещей у меня с собой только брошь с Сойкой и мамино платье, в котором я была на Жатве. Пит, Хеймитч, Эффи и я сидим в общем купе, предназначенном для гостиной и столовой. По телевизору показывают повтор вчерашнего интервью, и я думаю о том, что мы с Питом выглядим как настоящая пара, как влюблённые. И я вовсе не так некрасива, как мне иногда кажется. Я смотрюсь в зеркало, которое висит рядом с дверью в соседний вагон - девушка в его отражении и девушка на экране телевизора совсем не похожи друг на друга. Китнисс из телевизора – шикарная капитолийка, с густыми волосами, идеальной кожей и без комплексов, а в зеркало сейчас на меня смотрит обычная девушка из Двенадцатого Дистрикта с заплетёнными в косичку волосами, чтобы не мешались, и в простой одежде. Но такой я себе нравлюсь намного больше.
Под мерный стук колёс хочется спать, а на ум приходят разные мысли – как весёлые, так и не очень. В основном, я думала о том, как буду жить теперь. Изменится ли моя жизнь? Изменюсь ли я? Или я уже изменилась? Однозначно, так, как было раньше, уже не будет. Мы с мамой и Прим будем жить теперь в Деревне Победителей, стоящей особняком от остальных домов в моём Дистрикте. Мы будем сказочно богаты, знамениты, и, наверняка, нас теперь будут все ненавидеть. Хотя, и плюсы в моём новом положении тоже имеются – теперь мне не придётся брать тессеры, чтобы я смогла прокормить свою семью. И Пит будет теперь жить рядом, я смогу видеть его каждый день, даже если он не захочет.
С этими мыслями, я не замечаю, как засыпаю. Проспала я до самого седьмого дистрикта, где наш поезд делает остановку. Будит меня визг тормозящих колёс и не менее противный голос Эффи, объявляющий, что все должны выйти из поезда и прогуляться. Как будто я на Арене не нагулялась.
Вставать и куда-то идти я решительно не хочу, но Эффи приходит прямо ко мне в номер и начинает пихать меня в бок. После моих ворчаний и её недовольных стенаний, мне приходится повиноваться и встать с постели. Кое-как пригладив одежду и поправив волосы, вылезшие из косички, я сообщаю Эффи, что готова идти. Сонная, я выползаю из вагона, потягиваюсь и зеваю. Пит с улыбкой наблюдает за мной, потом он поворачивается ко мне спиной и идёт к лесу. При виде леса, я сразу начинаю вспоминать о Гейле, о днях, проведённых с ним в лесу, о том, как он провожал меня на Игры. Много плохих и хороших воспоминаний у меня с ним связано, и я до сих пор не знаю, что я к нему чувствую. А что я скажу ему, когда мы увидимся? Наверняка, он и знать-то меня больше не хочет.
Хорошо, что нас больше не охраняют, да это уже и не нужно – впереди, как они думают, нас ждёт счастье и мирная жизнь. Мы с Питом молча идём вдоль рельс, держась за руки. Остальные остались далеко позади, они всё ещё стоят на платформе. Он ненадолго отходит от меня, чтобы нарвать мне цветов, я с улыбкой принимаю их и целую его в щёку. Пит кажется счастливым, хотя, в глубине его глаз я вижу нотку беспокойства и тревоги, может быть, даже, недоверия.
- Что случилось? У тебя всё в порядке?
Но Пит не торопится с ответом, поэтому я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему так, чтобы его лицо оказалось прямо напротив моего, и смотрю ему в глаза.
- Скажи, я же всё равно узнаю, в чём дело, – я снова нахмурила брови, он слегка улыбнулся, ему нравится, когда я так упрямлюсь.
- Дело в том, что я… Хеймитч сегодня сказал мне, что он хотел, чтобы ты притворялась, что любишь меня, там, на Играх. Что всё это было лишь для того, чтобы спасти наши жизни, твою жизнь. Китнисс, я без промедления сделал бы всё, чтобы спасти твою жизнь, но не таким способом. Это было жестоко. Я не стал бы играть на твоих чувствах. А ты поступила со мной именно так.
В его глазах читается такая боль, что я не могу выдавить из себя ни слова. Видимо, Пит воспринимает моё молчание как согласие. «Думаю, тебе нужно разобраться в себе и своих чувствах ко мне. По-моему, сейчас я тебе не нужен».
Он разворачивается и уходит. Вот так, берёт и уходит. А я ещё долго стою на платформе и смотрю на его удаляющуюся спину. Даже когда он окончательно пропадает из виду, я продолжаю вглядываться вдаль, пытаясь разглядеть его. Никто не знал, куда ушёл Пит, его не видели до самого отъезда, но, когда пришло время поезду отправляться, он неожиданно появляется, и, не сказав ни слова, удаляется в своё купе.
Ни он, ни я не приходим на ужин, и до конца этого дня никто из нас не выходит из комнат. Наконец, когда я остаюсь одна, я могу отдать волю чувствам. Глаза защипало, губы задрожали, коленки подогнулись, и я падаю на кровать. Со стороны на меня, наверное, жутко смотреть – тощая девчонка с растрёпанной косичкой, сгорбившаяся и уткнувшаяся лицом в подушку. В ту ночь никто не пришёл посмотреть, что за звуки доносятся из моего купе – наверное, думали, что, если они придут – я убью их. И правильно, мне никто не нужен. По правде говоря, я никого не ждала, кроме, разве что, Пита. Я надеялась, что он зайдёт и успокоит меня, ведь рядом с ним я всегда чувствовала себя умиротворённо. Но ему, похоже, было всё равно, или он и сам чувствовал себя точно так же.
На следующее утро мы с Питом встречаемся только на завтраке. Войдя в вагон-ресторан нашего поезда, я здороваюсь со всеми. Хеймитч и Эффи приветливо кивают мне, а Пит, который сидит с ними, даже не поднимает голову, будто меня не существует. Я сажусь за стол, но есть мне совсем не хочется – я лишь жую какой-то хлеб, совершенно не чувствуя его вкуса. Хлеб… всё в этой жизни напоминает мне о Пите.
После завтрака, хотя, вряд ли это можно назвать завтраком, я возвращаюсь в купе. От нечего делать, я окидываю комнату взглядом, думая, чем тут можно заняться. Я решаю посмотреть, что находится в большом ящике моего прикроватного столика. Там оказалась коробка с вещами. На каждый предмет была приклеена бирка с именем трибута, номером дистрикта и годом проведения Игр. Большинство из этих вещей кажутся мне совершенно бесполезными – вроде талисманов и украшений, но на самом дне коробки я нашла дневник какой-то девчонки из Двенадцатого Дистрикта. Тетрадке уже более двадцати лет, страницы в ней давно пожелтели, некоторые были порваны, но многие записи сохранились.
Оказывается, девчонка брала с собой этот дневник на Арену. Последние страницы в нём были измазаны кровью – девушка так и не дожила до финала, но тетрадку её принесли в поезд, и, видно, забыли отдать родным. В дневнике я нашла много записей о происшествиях на Арене, о соперниках девочки.

2 Декабря
Сегодня день Жатвы. Надеюсь, в этом году не выберут моего брата. В прошлом году на Играх погиб Джейк, ему было всего двенадцать. Мама так и не смогла смириться с его гибелью. Если погибнет ещё один мой брат, наша семья останется без пропитания. Мы умрём с голода. Я люблю своих друзей и подруг, но надеюсь, что на этой Жатве выберут не меня или брата, а кого-то из них. Такое ощущение, что Капитолий настраивает нас друг против друга.

Для нашего Дистрикта это неудивительно – голод, неполные семьи, родители, дети которых погибли по вине Капитолия, настраивание детей друг против друга. Игры – не единственная причина, по которой погибают дети. Каждый год от голода умирает почти треть жителей нашего дистрикта. Всю пищу, которую нам удаётся добыть, отвозят в столицу Панема, где местные жители пируют и набивают животы. Жители нашего дистрикта и капитолийцы – совсем разные. У нас старость в почёте, в основном, из-за того, что большинство из нас умирают совсем молодыми. Большой живот – признак достатка. Считается, что люди с большим животом могут позволить себе есть шикарную пищу. Хлеб они едят настоящий, а не обрезки, которыми питаемся мы. Сыр, сколько угодно сыра, конфеты, шоколад…
В Капитолии старых людей стараются не выпускать из дома – на улицах столицы не должно быть людей с морщинами на лице. То же самое отношение у капитолийцев и к большому животу – сейчас в столице модно быть худым и подтянутым – в каждом журнале на глянцевой обложке красуется фотография стройной барышни, обязательно в ярком наряде, совершенно безумной формы и расцветки. Хотя сейчас на обложках этих журналов изображена я в обнимку с Питом. Наши имена заполнили все главные страницы прессы, видео с нашим интервью крутят по всем каналам.
Я отбрасываю эти мысли в дальний уголок сознания и переворачиваю страницу:

3 Декабря
Меня выбрали. Меня и моего брата Криса. Мама даже не смогла найти сил прийти и попрощаться с нами, и я не знаю, что с ней будет теперь. Мы с Крисом наверняка не сможем вернуться с Игр. В прошлом году мы лишились Джейка. Надеюсь, о ней кто-нибудь позаботится. Нас посадили в поезд, и мы едем прямо в Капитолий, проезжая другие дистрикты. Жаль, я больше этого не увижу – пейзажи меняются чуть ли не каждый час, сначала мы проезжаем поля, дальше леса, холмы и горы, а в четвёртом дистрикте нас встречается прекрасный океан, белый песок и голубое небо. Такого в нашем дистрикте не найти.

Мне не совсем понятны её чувства – о моей семье было кому позаботиться, мы с Гейлом договорились, что, если один из нас погибнет, другой поможет о его семье не умереть от голода.
***
Из дневника я узнаю, что девушку звали Элеонора, что ей было всего пятнадцать, когда она попала на Игры, её брату Кристоферу, которого тоже выбрали, было семнадцать. Элеонора хорошо обращалась с метательными ножами и была ловка в маскировке.

7 Декабря.
Сегодня начались Игры. Нас всех закинули на огромную железную штуку - Рог Изобилия, вокруг этой конструкции лежит много оружия, рюкзаков с едой и необходимыми вещами, но самое лучшее захватили Профи. Мне удалось лишь взять один рюкзак. Так что сейчас у меня есть вода, провизия, которую можно растянуть на пару дней и очки ночного видения, плюс к этому, организаторы разрешили мне взять дневник с собой, так как он не представляет опасности для остальных – разве что, можно порезать палец о страницы. Очки мне сейчас очень пригодятся, потому что мы оказались в огромном гроте или пещере. Кристофер предположил, что мы находимся в вулкане – над Рогом Изобилия есть небольшое отверстие высоко в потолке, в которое видно небо, по нему можно понять, какое сейчас время суток. Мы с братом постарались уйти как можно дальше от Рога, нам не хотелось погибнуть сразу же после начала Игр, надо хотя бы попробовать выжить. У меня получилось забрать пару ножей для себя и копьё для Кристофера у какой-то трибутки, пока эта девочка спала.
В некоторых пещерах и нишах в стенах лежат небольшие подарки для нас – еда или предметы первой необходимости – мы нашли спички, свечку и корзину с хлебом. Мы постараемся выжить хотя бы до следующего утра.

Читать мысли и переживания Элеоноры намного лучше, чем смотреть Игры по телевизору – тут передо мной открываются чувства, я понимаю её. К тому же, она не описывала убийства так, как их показывают в фильмах. Я начинаю читать о бойне у Рога, в этот момент в дверь стучат, и, не дожидаясь моего разрешения, входят в купе. Это Эффи Бряк, она заходит в комнату такой важной походкой, будто победила на Голодных Играх, и сейчас её будут чествовать как национальную героиню.
- Сегодня нас ждёт важный-преважный день! – она, как всегда, в своём духе. - Вставай, деточка, ты должна появиться перед людьми красивой.
- Отстань, Эффи, - бормочу я и отворачиваюсь от неё, - я и так нормально выгляжу, не в Капитолий же едем.
Но эта настырная женщина уже пересекает мелкими семенящими шажками моё купе, направляясь к платяному шкафу, в который я так и не потрудилась заглянуть ни разу за всю поездку. Как оказалось, зря – Цинна приготовил мне несколько новых нарядов, в которых сразу узнавался его стиль, его неповторимый почерк. Там были наряды всевозможных длин и расцветок, а, главное, спортивные брюки и удобные футболки – мой дизайнер учёл все мои пожелания.
Эффи поднимает меня с кровати, поставив перед зеркалом, и говорит мне что-то, так быстро, что я не успеваю уследить за смыслом. Окончательно сдавшись, я прекращаю попытки понять значение сказанного и просто думаю о своём. Впереди у меня ещё несколько часов дороги – времени хватало на то, чтобы дочитать дневник и узнать, что же случилось с юной трибуткой и её братом из Дистрикта Двенадцать.
Эффи облачила меня в золотистое платье, длинное, в пол, без лямок – плечи и руки у меня полностью открыты. На боку у него разрез, доходящий до бедра, что немного меня смущает вкупе с неглубоким декольте, При движении создаётся впечатление, что я – горящая свеча, прямо как на интервью. Волосы мне Эффи зачесала наверх, чтобы открыть шею, которую украшает тяжёлое колье с огненно-алыми рубинами. Я и не знала, что она – неплохой стилист и что-то понимает в молодёжной моде, по крайней мере, по ней этого точно не видно.
Наконец, Эффи вспоминает, что и ей самой пора принарядиться и накраситься, и оставляет меня в покое. Я снова располагаюсь на кровати и открываю дневник трибутки на том месте, где меня прервала Эффи. В тетрадке осталась всего пара заполненных страниц, из которых я узнаю, что девушка сумела продержаться почти до конца и осталась в последней пятёрке. Что с ней случилось, и как её убили, я не знаю, и не хочу знать. Я почти полюбила эту девочку, пока читала её записи, я прочувствовала всё, что чувствовала она на Арене, наверное, потому что сама недавно там была.

Я не знаю, какой сегодня день недели, не знаю, где я, не знаю, день сейчас или ночь. Нас осталось всего шесть человек – я, Крис, оба трибута из второго, девушка из седьмого и парень из девятого.
Я знаю, что, скорее всего, я не выживу. Но я постараюсь сделать всё, чтобы Кристофер победил на этих Играх, он взрослый, он позаботится о маме. Вчера я впервые убила человека. Раньше я могла случайно подстрелить ворону или голубя, но человека я никогда не убивала, до сих пор перед глазами стоят ужасные сцены – мальчик из первого дистрикта, совсем юный, младше меня, сражён моим ножом. С другой стороны, если бы я его не убила, он убил бы меня или моего брата.
Несколько часов назад организаторы Игр постарались устроить нам очередное испытание – внутри вулкана вдруг начала собираться лава, все трибуты, которые не смогли забраться повыше, были заживо погребены под слоем застывшей лавы. Как же жестоки эти Игры…

Я переворачиваю страницу. Листок исписан более неровным почерком, отличающимся от того, каким написаны остальные заметки. Кое-где слова размытые, будто листок намочили водой, или, может быть, слезами. Я начинаю читать последнюю страницу.

Сегодня я видела, как погиб Крис. Профи из второго буквально разорвали его на куски, меня они не заметили, поэтому мне удалось сбежать. Я сидела в выступе скалы, над ними, а Крис как раз слез с убежища, чтобы найти нам пропитание.
Не знаю, как я теперь без него выживу. Мы помогали и поддерживали друг друга. Думаю, я не проживу и часа без него.

На этом дневник заканчивается, оставшиеся страницы порваны и покрыты застывшими корками крови. Мне жаль Элеонору и её брата, сцены недавних битв на Арене мелькают перед моими глазами, я думаю, что это теперь надолго, может, навсегда.

***

Мы приехали в наш Дистрикт. Я ожидала, что на вокзале не будет никого, но в окне вижу, что нас встречает толпа, в которой много знакомых – Мадж и её папа, мама, Гейл, Прим. Прим плачет, прижавшись к маме, Гейл стоит в кругу своей семьи, по нему видно, что он хочет поскорее уйти отсюда. Да и я теперь поняла, что нам с Гейлом лучше не общаться так, как мы общались раньше. Слишком много боли я принесла ему, уйдя на Игры. А ещё больше боли он испытал, когда видел нас с Питом вместе. Будет лучше, если я не стану давать ему ложных надежд. Я вдруг понимаю, что, наконец, стала мыслить, как настоящая девушка.
Мы подходим к двери из поезда, которая пока ещё закрыта. В тамбуре нет окон - тут довольно темно. Сразу приходят мысли о том, что в темноте можно сделать много неприличных вещей… ну, или, хотя бы, целоваться. Я пытаюсь нащупать в темноте ладонь Пита, но он одёргивает руку и отворачивается.
- Пит…пожалуйста…
- Зачем, Китнисс? - он поворачивается ко мне, его голос наполнен горечью. - Тебе больше не надо притворяться, Игры закончились, мы дома, и ты вольна делать то, что хочешь.
Мне больно говорить, я не готова признаться ему в своих чувствах. С каждым днём я всё больше понимаю, что теряю своего мальчика с хлебом, и мне страшно от этого.
- В последний раз, Пит…
Он берёт меня за руку, но я не чувствую тепла его ладони, он не сжимает мою руку, как тогда, на колеснице. Пит смотрит мне в глаза, но я не вижу в них нежности – лишь пустоту, как будто свет его глаз потух.
- Хорошо. В последний раз.
Мы выходим из открывшейся двери, и толпа сразу начинает перешёптываться и показывать на нас пальцами. Прим отрывается от мамы и бежит ко мне. Я присаживаюсь и обнимаю её свободной рукой, а она снова плачет.
- Ну же, Прим, успокойся, я с тобой и больше никогда тебя не брошу. Мы всегда будем вместе.
Я отпускаю сестру и отвожу её к маме, всё ещё держась за руку Пита. Мама лишь сухо кивает мне, даже не улыбнувшись, я отвечаю ей тем же. За мамой стоят Гейл с семьёй, я решаю не обнимать его, как, когда мы прощались, а просто сказать: «Привет». В глазах Гейла читаются удивление и боль, но я думаю, что так будет лучше для нас обоих.
Эффи Бряк подталкивает нас к дороге, ведущей на площадь, где обычно проходит Жатва. Мы поднимаемся на сцену и оглядываем площадь - всё точно так же, как и несколько недель назад. Миротворцы не дают людям уйти с площади, Мадж и её папа сидят в особом ложе, когда как обычные люди стоят. Но на сцене на этот раз не находятся стеклянные шары с именами детей – только кожаные кресла для меня, Пита и Эффи.
- Нам надо будет что-то им сказать? – шепчу я Питу на ухо.
- Я сам буду говорить, ведь ораторское искусство – не твой конёк, - он улыбается вымученно и совсем невесело, но всё-таки улыбается.
Под вспышки камер, Пит подходит к микрофону, а я встаю рядом с ним, боясь, что, если я отпущу его руку, то никогда больше не смогу почувствовать тёплого прикосновения его пальцев.
- Дорогие жители Двенадцатого Дистрикта, - начинает он сухим, измученным голосом, - я очень рад, что мы с Китнисс сумели победить на этих Голодных Играх и вернуться домой. Эта победа много значит для нас в отдельности и для всего Дистрикта, в целом. Теперь мы с Китнисс постараемся сделать так, чтобы вы не голодали, благо, у нас будет такая возможность.
Толпа вяло аплодирует его словам, а я считаю, что они должны радоваться. Тогда я решаю тоже сказать что-нибудь умное, тем более, что Хеймитч смотрит на меня очень сурово.
- Долгие годы я жила, стараясь прокормить свою семью, и не замечала, что на свете существуют радости, одна из которых – любовь к людям, которые дороги мне.
Я смотрю на своего мальчика с хлебом, но по его глазам видно, что он не поверит ни единому моему слову.
- Признаюсь, до Игр я не замечала Пита. Разве что, иногда ловила его взгляды в школе, но тут же отводила глаза. Раньше я не задумывалась о том, что могу кого-нибудь полюбить, не хотела заводить семью и желала быть всегда одиночкой. Но события на Арене сильно повлияли на моё мировоззрение – я поняла, что мне нужно заботиться о ком-то, у меня появилось желание оберегать кого-то от всех опасностей. И этим «кем-то» являлся и является до сих пор человек по имени Пит Мелларк. Думаю, он – моя первая и единственная настоящая любовь.
Тяжело было смотреть на то, как на мою речь реагирует Гейл – он отворачивается и сжимает руки в кулаки. Он злится, и я его понимаю, но я чувствую, что я не люблю его и не смогу полюбить никогда.
Нам снова показывают фильм об Играх и наше интервью, а после мы расходимся. Дома у нас теперь новые, просторные и красивые – несколько комнат, большой телевизор, гостиная с камином, подвал – всё, о чём мы мечтали, когда были бедными. Походив по дому, я даже обнаруживаю целых две ванные комнаты.
Возле домов мы расстаёмся, дом Пита как раз стоит напротив моего. Наши семьи уже занесли все вещи. Я хочу обнять своего мальчика с хлебом на прощание, протягиваю руки, но он отстраняется с таким выражением лица, будто я ему противна.
- Тут нет камер, тебе больше не нужно притворяться, - холодно говорит он и заходит в свой дом.
Внезапно начинается дождь. Дождь в нашем дистрикте – не редкость, но сейчас он казался мне каким-то плохим знаком, вестью о том, что всё кончено, что мальчик с хлебом больше не будет моим. Я так и стою под ледяным ливнем, смотря на дверь, за которой скрылся Пит, пока в его окнах не загорается свет.
- Я люблю тебя, Пит, - я выкрикиваю эти слова в темноту, всё ещё надеясь, что мой мальчик с хлебом вернётся, - я люблю тебя.
Остатки самообладания покидают меня, и я, еле сдерживая слёзы, бегу в свой дом.

 

Глава 3

 

Глава отбечена

Время тянется медленно, делать мне совершенно ничего не нужно – я и охочусь теперь только ради развлечения, ведь еды у нас достаточно и дом шикарный. Это та жизнь, о которой я даже не мечтала. Но, тем не менее, мне невыносимо находиться в новом доме: тут всё напоминает о Капитолии, об Играх и о нас с Питом.
К маме часто приводят больных – хоть теперь идти приходится намного дальше - она и Прим считаются лучшими врачами нашего Дистрикта. А меня все еще чуть ли не тошнит от одного вида открытой раны или просто нескольких капель крови.
Вот и сейчас я сижу у Мадж, которая стала моей первой настоящей подругой. С девушками я дружить не умею – совершенно не понимаю их. Дочь мэра, конечно, любит то же самое, что и почти все девочки в нашем возрасте, но она единственная из школы, кто не смотрит на меня озлобленно и завистливо – ещё бы, я победила на Играх, в меня влюблён сам Пит Мелларк.
- Китнисс, о чём ты задумалась? Я не хочу рассказывать всё заново, - её обиженный голос вырывает меня из размышлений.
- Нет, ничего. Думаю об Играх.
- До сих пор не можешь забыть их? Бедная моя, - она прижимает меня к себе и гладит меня по голове. Я не люблю, когда меня обнимают, но своей подруге я готова простить многое.
И вот она, наконец, отпускает меня и продолжает свой рассказ, начало которого я прослушала, сопровождая его выразительными жестами:
- Так вот, Гейл принёс дичь, а папа был занят и не мог забрать её. А когда я открыла дверь, он посмотрел на меня таким взглядом… В общем, я не знаю, я, наверное, влюбилась в него. Как думаешь, как он ко мне относится? Вы же друзья.
Я почувствовала укол ревности. Нет-нет, я совершенно точно не влюблена в Гейла и уверена, что не хочу быть с ним, но я всегда думала, что он должен общаться только со мной и ни с кем больше. Но это нечестно с моей стороны - я это понимаю. Я вижу, что глаза Мадж светятся, когда она говорит о Гейле, поэтому отвечаю ей:
- Я думаю, Мадж, что ты нравишься ему. Очень нравишься.
Она рада моим словам, и ее эмоции вызывают у меня улыбку. Хоть кто-то счастлив.
- А тебе кто нравится, Китнисс? Ах, да, я и забыла, что ты любишь Пита, прости. Он действительно так сильно тебе нравится? Не похоже, чтобы это было правдой. Вы же почти не общаетесь, я ни разу не видела вас вместе.
Ну вот, люди уже начали замечать. Я стараюсь придать лицу отрешённое выражение, чтобы Мадж не догадалась обо всём, но я сильно недооценила свою подругу.
- Китнисс, что случилось? Только не обманывай, что всё замечательно, я же вижу, что всё не очень хорошо, - она укоризненно смотрит на меня, уперев руки в бока.
- Ладно, расскажу. Дело в том, что Пит по какой-то причине избегает меня после Игр. Вероятно, из-за того, что произошло с нами на Играх. Они меняют людей, - я благоразумно решаю избегать рассказов о моём договоре с Хеймитчем, ведь Мадж может всё рассказать своему отцу, а тот, в свою очередь – президенту.
- Милая, мне так жаль тебя, - она снова крепко обняла меня.
- Ладно, думаю, я переживу это, после Голодных Игр мне больше ничего не страшно, - я стараюсь не показывать подруге своих истинных чувств.
***
Вернувшись домой, я застаю маму и сестрёнку зашивающими рану очередному пациенту. От вида иглы, впивающейся в кожу, меня начинает мутить, поэтому я снова ухожу из дома в лес. Я могу уйти только туда…
Я пролезаю в дыру в ограде, клок моих волос остаётся на заборе, но я не замечаю этого. Я чувствую родной запах леса, свежесть хвои и шуршание сосновых иголок под ногами. Звуки леса напоминают мне то время, когда мы с Гейлом гуляли по лесу, свободно разговаривали о чём угодно и не волновались о том, что нашу беседу могут подслушать.
Постепенно я выхожу на освещённую солнцем поляну, ноги сами приводят меня сюда. Я сажусь на мягкую траву и прикрываю глаза, лучи полуденного солнца приятно ласкают моё лицо. Солнца не было уже давно, с моего приезда из Капитолия - практически всё время шли проливные дожди.
Мне нравится здесь. Тут даже дышится как-то легче. Я открываю глаза и обнаруживаю, что передо мной стоит Гейл. Я не готова к его появлению – лук выпадает из руки и бесшумно падает в мягкую траву. Я не знаю, что мне делать – с одной стороны, мне хочется обнять его, а с другой – сбежать от него. Но мой лучший друг опережает меня – он неспешно подходит ко мне и крепко прижимает к себе. Настолько крепко, что я не могу даже пошевелиться.
- Я скучал, Кискисс, - он немного отстраняется, но его руки всё ещё лежат на моих плечах.
- Я тоже скучала по тебе, - я не осмеливаюсь поднять глаза, но всё-таки снова обнимаю его в ответ.
- Прости меня, я почти не имею возможности ходить в лес, я устроился на работу в шахту, нужно кормить семью, - я всё ещё опасаюсь смотреть на Гейла.
- Я тоже тут не так часто бываю, мне больше нет нужды охотиться, чтобы прокормить семью, - я беру его за запястья, по его лицу видно, что он чего-то ожидает, но я всего лишь убираю его руки с моих плеч. Гейл заметно расстроен, и я внезапно ощущаю укол совести – ведь парень не виноват в том, что я не отвечаю на его чувства взаимностью. Если эти чувства действительно существуют, и мои глаза меня не обманывают.
Я отхожу на пару шагов от своего лучшего друга, замечая в его глазах странный блеск, как будто он что-то замышляет, что-то нехорошее… Ещё шаг, и ещё… Я наступаю на сухую ветку, та трещит под моими ногами, и этот звук, кажется, успокоил Гейла. Безумный огонёк исчез из его взгляда, и передо мной снова стоит мой лучший друг, такой же, как и прежде.
- Прости… я не знаю, что со мной случилось, - теперь и он сам уставился в пол, не смея взглянуть на меня.
Я перевожу дыхание, но в этот момент он подскакивает ко мне, его руки снова оказываются на моих плечах, он наклоняется к моему лицу и касается своими тёплыми шершавыми губами моего рта. Я от неожиданности стою в замешательстве, но потом, так и не ответив на поцелуй, отталкиваю его от себя. Силы, развитой мной на Арене, хватило, чтобы мой лучший друг пошатнулся и даже отошёл на несколько шагов. Он, казалось, был удивлён не меньше меня своему неожиданному поступку. С моих глаз словно спала пелена – теперь я точно уверена в том, что Гейл испытывает ко мне какие-то чувства, и это вовсе не дружеская любовь, а что-то большее.
- Наверное, не надо было так делать, но я должен был узнать, что ты ко мне испытываешь, - он медленно отступает к краю поляны, туда, где начинается лес. Развернувшись, он молча скрылся в тени деревьев и постепенно его широкоплечий силуэт растворился в тени.
Я стою посреди поляны, освещённая ярким солнцем, и размышляю обо всём, что произошло в последние несколько недель. Такой оживлённой моя жизнь никогда не была, разве что, во время Голодных Игр. До той злополучной Жатвы мои дни тянулись бесконечно долго, каждый новый был похож на предыдущий. Я всегда точно знала, что буду делать следующие двадцать четыре часа. И, как ни странно, это меня вполне устраивало – в нашей тяжёлой жизни главное – стабильность. Теперь же моя жизнь похожа на калейдоскоп несчастий и радостей. Не могу описать, как мне хочется вернуться в то время, когда я была просто Китнисс Эвердин, когда я не чувствовала на себе ненависть Президента Сноу, когда Капитолий не следил за каждым моим шагом…
Но долгие размышления – явно не мой конёк. Конечно, мне очень не хватает свободного общения с Гейлом и ощущения себя такой же, как и все остальные жители нашего Дистрикта, но, видимо, судьба имеет на меня другие счеты.
Я решаю остаться в лесу и немного поохотиться. Следуя внутреннему зову, я быстро нахожу то дерево, в дупле которого лежит один из папиных луков. С нежностью и трепетом я трогаю тетиву, натягиваю её, проверяя прочность. Я отпускаю её, звук получается такой, будто это не тетива, а струна от гитары. На Арене оружие было другим – грубым, жёстким, совсем не родным. Тёплая древесина легла в руку, как будто она была изготовлена специально для меня. Я иду охотиться, как в старые времена.
Я решаю идти в сторону, обратную той, куда ушёл Гейл. Нет, не распугал всех животных вокруг. У меня просто нет никакого желания видеться с ним до тех пор, пока я не разберусь в своих чувствах.
Звуки леса снова окружают меня. Я шагаю по мягким иглам, изредка шурша старой листвой, оставшейся ещё с осени. Я слушаю пение соек-пересмешниц и насвистываю им незатейливую мелодию Руты. Птицы повторяют эти звуки, и меня посещает ощущение, будто я снова оказываюсь на Арене. Обводя взглядом кустарники и деревья, я замечаю в тени зарослей голову оленя. Какая удача! Помня, как перед самой Жатвой Гейл спугнул мою добычу, я оглядываюсь, но никого рядом со мной не замечаю. Руки ложатся на привычные места – палец правой нежно гладит тетиву, а левая крепко сжимает стрелу. Та вылетает из лука и стремительно летит оленю прямо в бок, между рёбер. Бедное животное умирает не сразу, его копыта долго скребут по земле, будто олень ещё надеется убежать от меня. Я пыталась попасть сразу в сердце, но, видимо, за долгие месяцы потеряла былую меткость и умение. Значит, пора учиться заново.
Я достаю из сапога нож, я всегда ношу его с собой, так, на всякий случай, и перерезаю своей добыче глотку. Кровь капает с ножа на мою руку, и я снова вспоминаю Голодные Игры. У меня возникает такое ощущение, что это не закончится никогда, и я до конца своей жизни буду снова и снова прокручивать в голове те ужасные события. Но я не люблю долго зацикливаться на плохих эмоциях и воспоминаниях, так что довольно скоро мои мысли текут в другое русло: как бы мне принести такую большую тушу в Котёл? Я собираюсь отдать её Сальной Сэй в благодарность за её поддержку и помощь в те времена, когда мне было тяжело, когда я голодала.
Я разрезаю добычу на кусочки и кладу их в рюкзак. Помещается, конечно, не всё мясо, остатки я заворачиваю в куртку – эту дичь отнесу семье Гейла. Им она явно нужнее, чем мне. В небе появляется планолёт, и я укрываюсь в кустах. К счастью, он пролетел в сторону бывшего Тринадцатого Дистрикта, не заметив меня в тени широких листьев.
Выскальзывая из зарослей, я ещё раз проверяю обстановку. Если бы меня заметили – стала бы я Безгласой, жила в Капитолии и прислуживала какому-нибудь богатому мужчине. Возможно, он стал бы ко мне приставать, а я, разозлившись, кинула ему в голову подсвечник или вазу с цветами…
Ну нет, это уже какой-то бред. Какие глупые мысли лезут в мою голову. Дурацкие, но забавные. Я даже представила себе все эти картины и хихикнула. Всё, мне пора в город.
Осторожно пробираюсь сквозь полусгнившие деревянные прутья забора, наблюдая за каждым движением в радиусе пятнадцати метров. Под рукой у меня свёрнутая куртка с олениной, за спиной рюкзак, а лук и колчан со стрелами я вернула в дупло старого дуба. Тихо шагаю, пытаясь придать своему лицу как можно более непринуждённое выражение. Нет, ничего страшного, что я вышла из огромной дыры в заборе, а под мышкой у меня какой-то подозрительный кулёк.
Мне удаётся проскользнуть мимо Миротворцев, которые, честно говоря, не очень добросовестно выполняют свою работу. Они сидят, повернувшись спиной к забору и занимаясь своими делами – один из них ест жареную куриную ножку, двое играют в карты, время от времени издавая громкие недовольные выкрики и нередко выражаясь довольно неприличными словами.
На входе в Котёл я чуть не врезаюсь в главу Миротворцев – Дария. Виновато улыбнувшись, я пытаюсь обойти его, но своей широкой спиной он загородил весь проход.
- Куда это мы направляемся? А тут у нас что? – он показывает на куртку в моей руке. - Что-то запрещённое? – улыбается, словно потешаясь надо мной.
Я вытаскиваю из рюкзака большой кусок оленьего мяса и протягиваю его Дарию.
- Да нет, ничего такого, - я снова улыбаюсь.
- Право, не стоит, еды у меня полно, - он отводит мою руку, - лучше отдай это бедным.
- Спасибо, Дарий, ты слишком великодушен для Миротворца, - он отходит, давая мне проход, и я вхожу в мрачное помещение Рынка. По пути раздаю беднякам кусочки оленины, те смотрят на меня с благодарностью. Сальной Сэй отдаю большую часть, та благодарит меня милой безделушкой – цепочкой на шею с подвеской-птицей. Я подарю её Прим, она обрадуется – ведь прошлый подарок (брошку с Сойкой-Пересмешницей) она отдала мне.
***
Миссис Хоторн встретила меня очень дружелюбно и без стеснения приняла мой скромный подарок. Во время этого визита я боялась, что встречу Гейла, а после случившегося в лесу, мне совсем не хотелось его видеть. Но мать Гейла сказала, что мой лучший друг ушёл работать в шахты и вернётся только около полуночи. Его маленькие братья были очень рады мне, да и я была счастлива, что после Игр они не поменяли своё отношение ко мне.
***
Возвращаясь домой, я снова вспоминаю Пита. Интересно, чем он сейчас занимается? Думает ли обо мне хоть иногда? Скучает ли по мне так же, как я по нему? На крыльце своего жилища, оглядываюсь на дом Мелларков. Сейчас уже поздно, солнце скрылось, передав все права ночи, и земля освещается лишь бледным полумесяцем. Шторы на окнах задёрнуты, в комнатах горит свет. И тут я замечаю, что на первом этаже шторы не задёрнуты. Подхожу к дому Пита, намереваясь заглянуть в окно. Я знаю, что это неприлично, но мне очень хочется увидеть, чем он занимается в свободное время. Я ведь почти ничего о нём не знаю, несмотря на то, что мы много разговаривали по дороге домой.
Поднимаясь на цыпочки, я ухватываюсь пальцами за подоконник, подтягиваюсь и встаю на выступ в стене. Заглянув в окно, я чуть было не упала, удивившись увиденному - стены комнаты увешены картинами, на большинстве из которых изображена я. В профиль, анфас, в полный рост, портрет. На многих из них изображена Арена – пещера, Рог Изобилия. На одной нарисована Рута, украшенная цветами. На другой – Лиса, крадущая сыр. Надо же, я и не знала, что Пит – такой талантливый художник. Он – прекрасный пекарь и великолепно разукрашивает торты. Думаю, у него настоящий дар, и он развивает его.
Мое внимание привлекает едва слышный скрип - дверь в комнату открывается. «Меня же сейчас заметят!» - проносится в моём мозгу, и я соскальзываю с уступа, на котором стояла. Я стараюсь быстро отойти от окна, двигаясь как можно тише. Поздно. В окне появляется лицо Пита, он смотрит на меня с недоумением. Я же чувствую себя безумно неловко, словно меня застали за самым ужасным занятием в мире.
Я отхожу на несколько шагов, шагая спиной к своему дому, всё ещё оставаясь лицом к дому Мелларков. Ещё шаг – и я, ударившись ногой о камень, падаю на землю, резкая ноющая боль разливается по правой ноге в области икр. Такого стыда я ещё не испытывала…
Пит, видимо, испугался, что со мной что-то случилось. Он выпрыгивает из окна и бежит ко мне. В считанные секунды он уже возле меня.
- Ты в порядке? - встревожено спрашивает Пит, присаживаясь возле меня.
- Относительно, - я раздумываю, что сказать ему.
Пит встаёт и подаёт мне руку. Я с благодарностью хватаюсь за неё, мне приятно теплое прикосновение слегка шершавых ладоней.
- Зайдёшь ко мне? Выпьем чаю? - он показывает на дверь в свой дом, в его глазах я больше не вижу укора, он искренне рад моей компании.
- Конечно, - я улыбаюсь как можно более счастливо. Я действительно в восторге от его приглашения – это значит, что он больше не обижается на меня и готов к примирению. - Прости меня, Пит.
Я точно пока не готова признаться ему в своих чувствах, но, думаю, если некоторое время я побуду под взглядом этих теплых глаз, то вскоре выдам ему всю правду. Я понимаюсь на ноги, всё ещё поддерживаемая его сильной рукой, и следую за ним. Планировка этого дома точно такая же, как у нас и у Хеймитча – архитекторы явно не задумывались о разнообразии. Однако в нашем доме на стенах не висели картины, из кухни не пахло свежим хлебом, а у Мелларков на столах уж точно не лежали больные и раненые.
Пит приглашает меня за стол, я сажусь на мягкий, обитый шёлковой тканью, стул и обвожу взглядом комнату. Она выглядит богато, я чувствую под ногами мягкость ковра, на окнах красиво расшитые занавески, подоконник украшен яркими цветами в горшках. Тут так уютно, дом выглядит таким обжитым, словно семья Пита живёт тут уже очень давно.
- Пит, я не помешаю твоим родителям? – он всё ещё стоит за моей спиной, и мне приходится повернуться к нему.
- Они тут не живут уже давно.
- Но как? Почему? – я удивлена, не знала, что он живёт тут один.
- Папе сложно содержать пекарню, живя так далеко от неё, а матери не хочется покидать свой старый дом. Они пытались тут прижиться, но буквально через день вернулись на прежнее место. А я и не прочь пожить в одиночку, я чувствую, что стал более самостоятельным.
- И как тебе удаётся поддерживать этот огромный особняк в таком прекрасном состоянии? У тебя очень уютно! – с особняком я, конечно, переборщила, наверное, потому что я восхищена самостоятельностью моего мальчика с хлебом.
- Я стараюсь, - Пит смущается и слегка краснеет. Я рада, что мои слова так приятны ему.
Он идет на кухню, и через несколько минут я чувствую изумительный запах свежих булочек. Мой мальчик с хлебом входит с подносом в комнату. Он принёс две чашки крепкого чая и тарелку с горой сырных булочек - моего любимого лакомства.
- Ты помнишь? – я очень удивилась, что он вспомнил, что в Капитолии мне понравились именно эти булочки.
- Я помню всё, что с тобой связано, - он уже говорил так, когда мы были в пещере. Я чувствую укол совести. Ну как я могла так с ним поступить? Он же милый, добрый и такой искренний.
- О, - это всё, что я могла сказать. - Я тоже помню всё.
Я отхлёбываю чай, он оказывается потрясающе вкусным, но без сахара. Я вспоминаю, что Пит никогда не кладёт сахар в чай. Тут же на ум приходит всё, что у меня связано с ним – оранжевый закат, запах тёплого хлеба, осенний дождь…
- Как ты поживаешь, Китнисс? - его мягкий голос прерывает мои размышления, я обдумываю, что ему можно ответить.
- Относительно неплохо. Прим и мама занимаются больными, теперь мы не голодаем, жизнь наладилась.
- Отчего же тогда не хорошо? Почему относительно неплохо?
Я думаю, что ему ответить. Решаю сказать завуалированную правду:
- Мне одиноко.
- А как же Гейл? Вы же лучшие друзья, - в его голосе слышится затаённый огонёк надежды.
- Я не могу с ним больше общаться. Он влюблён в меня, а я не чувствую того же. Мне неловко находиться рядом с ним – всё время кажется, что вот сейчас он сорвётся, признается мне в любви, и мы перестанем быть друзьями, - я прикусываю язык, понимая, что сболтнула лишнее. Питу вовсе необязательно знать об этом.
- То есть, ты хочешь только дружить с ним, - он облегчённо вздыхает.
- Да, между мной и Гейлом возможна только дружба, - выдыхаю я. - Мне другой человек нравится…
«Чёрт возьми, опять не то выболтнула! Глупая, глупая Китнисс!» - во мне сейчас бушует целый ураган эмоций: я боюсь узнать, как он отреагирует на мои неосторожные слова, волнуюсь и трепещу. Вполне вероятно, что он поймёт, о ком я сейчас говорила – что тогда произойдёт, мне не ведомо. А если не поймет? Моё сердце бьётся как бешеное в ожидании ответа, а Пит как будто специально не торопится выносить свой «приговор». А, впрочем, что я такого сказала, чтобы он злился?
- Я рад, - и опять пустота в голосе. Да он как будто издевается! Или он думает, что это я про кого-то другого?
- Уже поздно, - я смотрю на часы. Сейчас действительно уже почти полночь, Прим и мама наверняка волнуются. - Мне пора идти, - я встаю из-за стола, намереваясь уйти.
- Подожди, - он хватает меня за запястье, его хватка совсем лёгкая и почти не чувствуется, но это заставляет меня остановиться, - завтра в восемь часов я жду тебя около твоего дома, - я с облегчением заметила, что он улыбается.
- Хорошо, - я улыбнулась в ответ и скрылась за дверью. На пороге своего жилища я оборачиваюсь и вижу, что он стоит на крыльце и смотрит на меня, уголки его губ подняты вверх. Он рад, а, может, только притворяется. Я машу ему рукой и вхожу в дом, где меня встречает малышка Прим, бросившаяся мне на шею. Она плачет и крепко сжимает мою шею своими руками.
- Тебя так долго не было, что прикажешь думать? - холодно спрашивает мать. Вот так каждый раз, когда я прихожу домой – другая была бы рада приходу дочери. С мамой у нас холодные отношения, она слишком слабохарактерная.
- Я была на охоте, - я обнимаю Прим и глажу её по голове, стараясь успокоить плачущую девочку. Достаю из кармана подвеску-птицу и вручаю её сестрёнке. Та с благодарным взглядом принимает подарок, целует меня в щёку и просит меня помочь застегнуть цепочку.
Справившись с цепочкой, я иду в свою комнату. Сегодня мне нужно хорошенько выспаться, чтобы завтра быть свежей и красивой. Я ложусь на мягкую кровать и закрываю глаза. В эту ночь мне не снятся события Арены, сегодня во сне я вижу Пита: он рисует свои прекрасные картины, а я сижу на мягкой траве и любуюсь им.

***
Солнце неприятно светит мне в глаза – с вечера я забыла закрыть ставни на окне спальни. Мне приходится встать с кровати – я смотрю на часы и с ужасом понимаю, что уже без десяти восемь – Пит будет ждать меня. В спешке я одеваю простенькую майку-борцовку, свободные штаны, похожие на те, которые были на мне во время Игр и высокие ботинки на шнуровке. Я решаю не завтракать – времени у меня нет.
Я сбегаю по лестнице на первый этаж, целую Прим в макушку и выскакиваю из дома. Как раз вовремя, Пит ждёт меня около дома с букетом солнечно-жёлтых одуванчиков. Увидев меня, он широко улыбается и протягивает мне цветы. Я с благодарностью принимаю их и беру его протянутую руку в свою ладонь. Так приятно вновь держать его за руку и идти по утреннему тихому городу, беззаботно болтая и не задумываясь ни о чём.
И тут я вспоминаю, что вчера он куда-то меня позвал, что мы куда-то направляемся:
- А куда мы идём? - я поворачиваюсь к нему лицом.
- Я хочу посмотреть, как ты живёшь. Мы идём в лес - он заговорщически подмигивает мне и ускоряет шаг. Я замечаю, что он направляется к той части забора, у которой обычно круглосуточно дежурит отряд Миротворцев.
- Стой, ты куда? Там мы не пройдём! – я тяну его в сторону моего секретного хода. - Нам туда, только никому не говори об этом проходе, - я шутливо поднимаю указательный палец к губам.
- Хорошо, никому, - он смеётся, и мне хочется смеяться вместе с ним.
Мы пролезаем сквозь дыру, я снова будто возвращаюсь в родной дом. Пит позади меня громко шелестит сухой листвой, и я думаю, что мне не стоит брать его на охоту.
- Тебе стоит научиться ходить тише, - говорю я ему со смешком. Он улыбается в ответ, и у меня становится тепло на душе. - Куда тебя сводить?
- Обязательно, тогда ты меня этому научишь. Куда отведёшь, я в этом лесу никогда не был. Я вообще в первый раз попал в лес только на Играх – мать никогда не отпускала меня погулять надолго, и я не успевал уйти так далеко, чтобы попасть в лес.
- Тогда я покажу тебе то, что никогда и никому не показывала, - мне становится жалко его, и я решаю показать своему мальчику с хлебом самое сокровенное – озеро, в котором мы с отцом часто купались, когда я была маленькой. Ни разу прежде я не водила туда чужих людей, тут не бывали даже мама и сестра. К этому озеру не ведёт ни одна тропинка, водоём окружён густым колючим кустарником. Единственный проход спрятан глубоко в лесной чаще, его знаю только я, даже Гейл не имеет о нём представления.
- Интригуешь, - он послушно шагает за мной в самую глубь леса.
Вот, наконец, мы выходим на полянку возле озера. Густые заросли шиповника надёжно защищают эту землю от постороннего вмешательства. Тут царит волшебная атмосфера – невиданные цветы расцвели на свежей ярко-зелёной траве; в голубой кристально чистой воде отражается яркий золотистый круг полуденного солнца. В озере, если приглядеться, можно заметить стайки серебряных рыбок – они плещутся, играют и пускают круги по воде. Над водой летают стрекозы, иногда порхают яркие разноцветные бабочки. В воздухе витает аромат полевых цветов, а ближе к воде чувствуется запах тины и камыша.
Пит заходит в этот чудесный оазис и открывает рот от удивления. Я любуюсь им, мне кажется, что я не зря привела его в такое прекрасное место.
- Откуда в Панеме такие красоты? – он поворачивается ко мне и изумлённо смотрит в глаза.
- Сюда никто не ходит, папа нашёл эту поляну, когда ходил на охоту. Отец будто жил в лесу, он и меня сюда привёл, когда мне было четыре года. Мы часто тут купались, и больше никто в этом месте не бывал.
- Ты не голодна, Кискисс? – я не привыкла, чтобы меня так называл кто-нибудь кроме Гейла.
Ответ на свой вопрос Пит получает, когда мой желудок призывно урчит – ведь сегодня я не завтракала, и вообще не ела со вчерашнего утра (ко вчерашним сырным булочкам-то я и не притронулась).
- Думаю, ты понял, что я слегка голодна, - я нервно хмыкаю. - И как же ты планируешь накормить меня? Рыбу ловить будем?
- Нет, я позаботился о том, чтобы ты не осталась голодной, - он снимает с плеча небольшую кожаную сумку, которую я не замечала раньше.
- Пит, да ты волшебник! – я с удивлением наблюдала за тем, как он достаёт из своей ноши один за другим свежие продукты. На траву ложатся мягкие булки, источающие приятный аромат, от которого у меня снова урчит в животе. Мой любимый сыр. Закрытая коробочка, о содержимом которой мне остаётся только догадываться. Термос с чаем или кофе. И, в конечном итоге, мягкий плед. Он явно постарался сделать всё, чтобы эта прогулка прошла великолепно.
- Надеюсь, тебе понравится.
Я нюхаю булочки – сырные. Наверное, Пит приберёг их со вчерашнего вечера. И тут, словно прочитав мои мысли, он говорит:
- Они свежие, я испёк их сегодня утром.
- Во сколько же ты проснулся, чтобы всё это приготовить?
- Мне несложно, - я знала, что мой мальчик с хлебом ненавидит просыпаться рано, но ради меня он сделал то, что ему совсем не нравится.
- Спасибо, я ценю всё, что ты для меня сделал, - я беру его за руку, и он сжимает мои пальцы своими. Похоже, он меня простил. Я начинаю думать о том, что можно пофлиртовать с ним. Правда, я совершенно не умею этого делать. - Полагаю, это свидание.
Как это там делается? Наивно хлопаю ресницами – это, наверное, выглядит очень глупо.
- Я и планировал не деловую встречу, - он сел на плед и похлопал свободной рукой на месте рядом с собой, приглашая меня присоединиться.
Я присаживаюсь на мягкую ткань и беру предложенную Питом булочку. Жадно впиваясь в неё зубами, я замечаю, что она очень вкусная и ещё тёплая. Пока я ем угощение, Пит гладит меня по руке кончиками пальцев. От этого мне одновременно и приятно, и щекотно. Я отвечаю на его ухаживания и с радостью обнаруживаю, что его губы тронуты лёгкой улыбкой. Я ловлю себя на том, что и сама довольно глупо улыбаюсь.
Наконец с едой покончено, и я решаю прогуляться по берегу. Я снимаю ботинки и бросаю их около пледа. Босые ноги приятно щекочет трава, возле самой воды по берегу рассыпан мягкий белый песок, который забивается между пальцев. Я закатываю штанины и захожу в озеро, вода холодная, вокруг меня постепенно начинает собираться стайка рыбок. Чувствую, как кто-то нежно обнимает меня за талию – это Пит. Я вожу пальцами по его рукам, а он сжимает руки крепче.
- Ты меня простил. Правда или нет?
- Правда, - он целует меня.

 

Что-то вроде эпилога

 

Это последняя глава моего фанфика, спасибо, что вы были со мной! :*
Кстати, первые две главы были отбечены, думаю, вам понравится новый вариант. Спасибо моей бете, ты замечательная! (последние главы до её рук не дошли).


*Через две недели после указанных в прошлой главе событиях. Представим, что второй и третьей книг не было, и, вообще, всё в Панеме хорошо*