Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ЭКСПЛИЦИТНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ



Франц. LECTEUR EXPLIC1TE, англ. EXPLICIT READER.

Реципиент, выступающий в виде персонажа, например, калиф в «Тысяче и одной ночи», слушающий сказки Шахразады, или эксплицитный чита­тель, зафиксированный в тексте в виде прямого обращения эксплицитного автора к своему читателю, — прием, наиболее часто встречающийся в просветительской литературе XVIII в. (например, постоянные обращения к читателю в романе Филдинга «Том Джонс»). Специфическим случаем сознательного обыгры­вания писателем приема эксплицитного читателя может служить роман Чернышевского «Что делать?», где в самом тексте произ­ведения выведен спор «автора» и «проницательного читателя» с его установками любителя «традиционной беллетристики», заяв­ляющего о своем «знании» шаблонизированных канонов повество­вания. Здесь эксплицитный читатель выступает в функции «несостоятельного читателя», являющегося объектом иронии по­вествовательной стратегии текста, направленной на разруше­ние инерционной системы традиционного восприятия, чтобы пере­ключить внимание имплицитного читателя на более важные, с точки зрения автора, проблемы, чем вопросы чисто литератур­ного характера.

ЭПИСТЕМА

Франц. episteme. Одно из главных понятий в системе интерпрета­ции истории как ряда «прерывностей», выдвинутоеМ. Фуко в середине 60-х гг. Оно явилось результатом еще структуралист­ских представлений ученого, в соответствии с которыми он, как и


[344]

многие французские структуралисты 60-х гг., считал, что сущест­вует некий глобальный принцип организации всех проявлений че­ловеческой жизни, некая «структура прежде всех других струк­тур», по законам которой образуются, «конституируются» и функционируют все остальные структуры. В духе научных пред­ставлений той эпохи этой «доминантной структуре» приписывался языковой характер, и понималась она по аналогии с языком.

Характеризуя цели своей работы того времени (т. е. прежде всего подводя итоги сделанного им в «Словах и вещах»), Фуко говорил в том же 1966 г. после выхода этой книги, одной из самых популярных его книг: «Мы мыслили внутри анонимной и ограни­чивающей системы мышления, системы присущего ей языка и эпохи. Эта система и этот язык имеют свои собственные законы трансформации. Выявление этого мышления, предшествующего всякому мышлению, этой системы прежде всех систем, и является задачей сегодняшней философии» (Цит. по: Cavallari:1985. с. 19).

Исходя из концепции языкового характера мышления и сводя деятельность людей к «дискурсивным практикам», Фуко постули­рует для каждой конкретной исторической эпохи существование специфической «эпистемы» — «проблемного поля» достигнутого к данному времени уровня «культурного знания», образующегося из «дискурсов» различных научных дисциплин. При всей разно­родности этих «дискурсов», обусловленной специфическими зада­чами каждой научной дисциплины как особой формы познания, в своей совокупности они образуют более или менее единую систему знаний — «эпистему», реализующуюся в речевой практике со­временников как строго определенный языковой код — свод предписаний и запретов: «В каждом обществе порождение дис­курса одновременно контролируется, подвергается отбору, орга­низуется и ограничивается определенным набором процедур» (Fouault:1971a, с. 216). Эта языковая норма якобы бессознательно предопределяет языковое поведение, а, следовательно, и мышле­ние отдельных индивидуумов.

Таким образом, характерной особенностью понимания «эпистемы» у Фуко является то, что она у него выступает как ис­торически конкретное «познавательное поле» научного свойства, как уровень научных представлений своего времени. Насколько можно судить по всему контексту работ французского ученого, он выделял не менее пяти подобного рода«познавательных полей»: античное, средневековое, возрожденческое, просветительское и современное. Первые два не получили у него эксплицитного описания и развернутых характеристик, по-


[345]

этому фактически, и это касается в первую очередь «Слов и ве­щей», речь у него идет о трех четко друг другу противопоставленных «эпистемах»: Возрождение (XV-XVI вв.), классический рационализм (XVII-XVIII вв.) и современность (с начала XIX в.). Как пишет Автономова, эти три эпистемы кардинальным образом отличаются друг от друга: «В ренессансной эпистеме слова и вещи сопринадлежны по сходству; в классическую эпоху они соизмеряются друг с другом посредством мышления — путем репрезентации, в пространстве представления; начиная с XIX в. слова и вещи связываются друг с другом еще более сложной опосредованной связью — такими мерками, как труд, жизнь, язык, которые функционируют уже не в пространстве представления, но во времени, в истории» (Автономова: 1977, с. 58).

С эпистемой связана еще одна проблема общеметодологиче­ского значения. При всех своих функциональных явно структура­листских характеристиках она, по сравнению с другими известны­ми к тому времени структурными образованиями, имела несколько странный облик. С самого начала она носила «децентрированный характер», т. е. была лишена четко определяемого центра и созда­валась по принципу самонастройки и саморегулирования. В ней изначально был заложен момент принципиальной неясности, ибо она исключала вопрос, откуда исходят те предписания и тот диктат культурно-языковых норм, которые предопределяли специфику каждой конкретно-исторической эпистемы. Это объясняется тем, что эпистема образуется из локальных, сугубо ограниченных сфер своего первоначального применения в частно-научных дис­курсивных практиках: «Дискурсивные практики характеризуются ограничением поля объектов, определяемых легитимностью пер­спективы для агента знания и фиксацией норм для выработки кон­цепций и теорий. Следовательно, каждая дискурсивная практика подразумевает взаимодействие предписаний, которые устанавли­вают ее правила исключения и выбора» (Foucault:1977, с. 199).

Каждая вновь образующаяся научная дисциплина как бы зано­во открывает для себя объект своего исследования (фактически, по представлениям Фуко, его «создает») или, как пишет Леqч, «очерчивает поле объектов, определяет легитимные перспективы и фиксирует нормы для порождения своих концептуальных элемен­тов» (Leitch:1983, с. 146). Тот же Лейч отмечает: «изображая эпи­стему не как сумму знаний или унифицированный способ мышле­ния, а как пространство отклонений, дистанцирования и рассеива­ния, Фуко помещает свою всеобщую модель культуры среди ак-


[346]

тивной игры различий» (там же, с. 153). Причем сама эта «игра различий» редуцирует «отличительную» способность традицион­ного различия, превращая его на деле в незначительные отклоне­ния, лишая или ослабляя его функцию содержательного маркиро­вания отличительных признаков. Обозревая работы Ж. Делеза «Различие и повтор» (1968, совместно с Гваттари) и «Логика смысла» (1969), Фуко писал: «Высвобождение различия требует мысли без противоречий, без диалектики, без отрицания; мысли, которая приемлет отклонение; мысли утверждающей, инструмен­том которой служит дизъюнкция; мысли множества — номадической рассеянной множественности, не ограниченной и не скован­ной ограничениями подобия; мысли, которая не приспособляется к какой-либо педагогической модели (например, для фабрикации готовых ответов), атакует неразрешимые проблемы...» (Foucault:1977, с. 185).

Сам Фуко, кроме «Слов и вещей», практически нигде не упот­реблял понятия «эпистема», что не помешало ему получить исклю­чительную популярность среди самых широких кругов литерату­роведов, философов, социологов, эстетиков, культурологов. Вы­рвавшись из замкнутой системы Фуко, «эпистема» у разных ин­терпретаторов обрела различные толкования, однако сохранился основной ее смысл, так полонивший воображение современников:

«эпистема» соответствует константному характеру некоего специ­фического языкового мышления, всюду проникающей дискурсивности, которая, — и это самое важное, — неосознаваемым для человека образом существенно предопределяет нормы его дея­тельности, сам факт специфического понимания феноменов окру­жающего мира, оптику его зрения и восприятия действительности.