Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Шуточные стихи и сценки.



ВПЕЧАТЛЕНИЯ РЕЙНА Рейн - чудесная река, Хоть не очень широка. Берега полны вином, Полон пивом каждый дом, Замки видны вдалеке, Немки бродят налегке, Ждут прекрасных женихов И гоняют пастухов. Скалы мрачные висят, Немцы гадостью дымят, Лёрлей нежная сидит И печально так глядит, Как победная Денкмаль Кулаком грозит французу И Термаль пускает в Узу. 6 июня 1897 * * * Пойдем купить нарядов и подарков, По улице гуляя городской. Синеют васильки, алеют розы ярко, Синеют васильки, люблю тебя, друг мой. Вчера в мой дом Владычица явилась В одежде, затканной прекрасно и чудно, И, указав на складки, где таилось Мое дитя, сказала: "Здесь оно". Скорей идти я в город снарядилась Купить наперсток, нитки, полотно. Пойдем купить нарядов и подарков, По улице гуляя городской. Владычица! Я лентами цветными Расшила колыбель обещанной Твоей, Пусть бог дарит звездами золотыми, А мне дитя всех звезд его милей! "Что делать мне с полотнами большими?" - "Приданое для дочери моей". Синеют васильки, алеют розы ярко, Синеют васильки, люблю тебя, друг мой. Ей платье и убор приготовляя, К реке спешите полотно обмыть, Ее убор богато расшивая, Хочу его цветами нарядить. "Ребенка нет! Что делать? - Для меня я Прошу вас полотняный саван сшить". Пойдем купить нарядов и подарков, По улице гуляя городской, Синеют васильки, алеют розы ярко, Синеют васильки, люблю тебя, друг мой. 22 января 1899 * * * Плевелы от пшеницы жезл твердо отбивает, Розга буйство из сердец детских прогоняет. Права русского исторью Уподоблю я громам, Что мешают мне на взморье Уходить по вечерам. Впереди ж (душа раскисла!) Ждет меня еще гроза: Статистические числа, Злые Кауфмана глаза... Мая до двадцать второго Не "исхичу я из тьмы" Имя третьекурсового Почитателя Козьмы. 26 апреля 1901 СИНИЙ КРЕСТ . . . . . . . . . . . . . . Швейцар, поникнув головою, Стоял у отпертых дверей, Стучал ужасно булавою, Просил на водку у гостей... . . . . . . . . . . . . . . Его жена звалась Татьяна... Читатель! С именем таким Конец швейцарова романа Давно мы с Пушкиным крестим. Он знал ее еще девицей, Когда, невинна и чиста, Она чулки вязала спицей Вблизи Аничкова моста. Но мимо! Сей швейцар ненужный Помехой служит для певца. Пускай в дверях, главой недужной Склонясь, стоит он до конца... . . . . . . . . . . . . . . . Итак... В гостиной пышной дома Хозяйка - старая корга - С законом светским незнакома, Сидела, словно кочерга... Вокруг сидели дамы кругом, Мой взор на первую упал. Я не хотел бы быть супругом Ее... Такой я не видал На всем пути моем недальном... Но дале... Около стола, Склонясь к нему лицом печальным, Она сидела... и ждала... Чего? Ждала ли окончанья, Иль просто чаю, иль... Но вот Зашевелилось заседанье: В дверях явился бегемот... . . . . . . . . . . . . . Какого пола или званья - Никто не мог бы отгадать... Но на устах всего собранья Легла уныния печать... . . . . . . . . . . . . . И заседанье долго длилось, Лакеи чаю принесли, И всё присутствие напилось Питьем китайския земли... К чему ж пришли, читатель спросит. К чему? Не мне давать ответ. Девятый вал ладью выносит, Уста сомкнулись, и поэт Умолк... По-прежнему швейцара На грудь ложилась голова... Его жена в карете парой С его кузеном убегла. 1901 (?) ТРАГЕДИЯ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ Действующие лица Местность Время: Незадолго до падения Вавилонской башни Издание 1901 года Боблово ЯВЛЕНИЕ I Он (Читает газету. Отрываясь, через некоторое время) Пора сместить! Молчание. Снова углубляется. Еще настойчивее: Пора сместить!! Она (входя) Кого же? Он безмолвен. Она (настойчивее) Кого же, милый мой? Он Да ну же, не мешай! (Снова углубляется) Она (в сторону) Уж не министров ли? Но сколько и каких? Ужели всех? Слыхала я когда-то, Что некий был мудрец, который всех сместил, Но заменить не мог, как ни старался. Текли года, увяло государство, Но он по-прежнему их заменить не мог. Он (снова разгоряченно) О! господи! Когда же наконец Всё это прекратится? Она (всё вспоминая) А еще я помню: Курсисток толпы в улицах смятенных Рыдая шли... И пеплом посыпали Главы свои в неистовстве великом. Спросила я причину бед, но быстро Ко мне подкрался полицейский мрачный, И мнила я - мне казни не избегнуть, Когда б не Клейгельс! Он (быстро отрываясь) Если б это имя, Навеки стертое с страниц газетных, Историком поругано, навеки Ушло из памяти твоей! Она (наивно) А чем же Не нравится тебе оно?.. Казалось Всегда мне, что и в мире нету краше, А ты его бранишь... Он (вставая грозно) Оставь мечты. А то смотри, погибнем я и ты. Уходит. Она (растерянно) О, как сердит он нынче... неспроста. Должно быть, голова его пуста... 1901 СТИХИ "Обыкновенная" сегодня в духе: Она сидит и думает о мухе. (О чем и думать? - Но таков закон: Когда у ней нет в мысли Рогачева - Всё остальное вовсе нездорово.) Кто ж будет тот, кто назовется: "он"? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Сии строки, предполагавшиеся, пропущены недаром. Хотя они и не былисочинены, но были нецензурны. Censor scepticus. 14 августа 1902 * * * (Ante Lucem) {До Света (лат.). - Ред.} Прикорнувши под горою, Мистик молит о любви Но влеченье половое Скептик чувствует в крови. Как тут быть? Деревня близко, А усадьба далека. Грязью здешней одалиски Не смутишь ты дурака. . . . . . . . . . . . Мистик в поле (экий дурень!) Стосковался и заснул. Скептик, ловок и мишурен(!), В деревеньку заглянул. Видит он - на сеновале Дева юная храпит, На узорном одеяле, Распластавшися, лежит. . . . . . . . . . . . 14 августа 1902 ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ, ИЛИ ВОТ ЧТО ЗНАЧИТ ЖИТЬ ЗА ГРАНИЦЕЙ! "Политический" памфлет, запрещенный в России Когда я спал - ко мне явился дьявол И говорит: "Я сделал всё, что мог..." К. Бальмонт Посеял я двенадцать маков На склоне голубой мечты. Когда я спал - явился Яков И молча вытащил цветы. Меж тем, проснувшись, с длинной лейкой Я вышел поливать цветник. Хотя б один "листочек клейкий" Оставил пакостный старик! Я сел в беседке, роковому Поступку не придав цены, Решив, однако, к мировому Его представить седины. Бесстыдник чуял, что последствий Он избежать уже не мог: Он обронил в поспешном бегстве Изящный носовой платок - С своей неизгладимой меткой... Но всё загладить пожелав, Следует обратить внимание на мастерскую игру слов. Преступник встал перед беседкой С "корнями неизвестных трав". Из стихотворения Леонида Семенова. Те травы, с моего согласья, Он предложил мне посадить, Прибавив: "Дочь мою, Настасью, Пришлю сегодня же полить". И я одобрил предложенье Полупрезрительным кивком, Настасья полила растенья, Старик ушел с своим платком. Когда взошла его крапива (Я так и знал, хотя был строг!), Старик, взойдя на холм, игриво Сказал: "Я сделал всё, что мог" - И положил в карман спесиво Изящно вышитый платок. Запрещенный смысл этого стихотворения - политика любой державы. Июнь 1903. Bad Nauheim <АНДРЕЮ БЕЛОМУ> "Опрокинут, канул в бездну" Зинаидин грозный щит, Ах! сражаться бесполезно С той, которая ворчит. Завтра буду с Соколовым На извозчике - вдвоем! Мы Семенова с Смирновым И с Кондратьевым найдем! Жду московского ответа И еще - Вас самого, Чтоб Вы видели поэта Прежде гнусного портрета, Коий будет снят с него. <10 ноября 1903> ШУТОЧНЫЕ СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ПРИ УЧАСТИИ А.БЛОКА * * * Если хочешь ты лимону, Можешь кушать апельсин. Если любишь Антигону, То довольствуйся, мой сын, Этой Фёклой престарелой, Что в стряпне понаторела. 11 апреля 1898 "ИЗ БОДЛЭРА" Посмотри на альбатроса, Закуривши папиросу, Как он реет над волной... Повернись к нему спиной, Чтоб в дыму от папиросы Не чихали альбатросы. Вон вдали идут матросы, Неопрятны и курносы... Затуши ее скорей, А не то потухнуть ей От дыхания матроса... Не кури же папиросы... 11 апреля 1898 Посвящаются I. Л. В. ХОДСКОМУ Ты негодуешь справедливо, Не приглашенный в Комите~т! Зато в Совете узришь живо, Что эта роль тебе нейде~т, И, покраснев, уйдешь стыдливо В давно желаемый буфе~т. II. Н. И. КАУФМАНУ ...Но в тумане улицы длинной Негодующий Кауфман идет. Студент с головою повинной Пред ним в незнаньи встает. Из школы шитья и кройки Глядят насмешливо вниз, И печальны, и слишком бойки, Опершись на звонкий карниз. И глядят, глядят в упоеньи, Как студенты, под гнетом числ, Растерявшись, в полном смятеньи Потеряли последний смысл. . . . . . . . . . . . . . III. К. БАЛЬМОНТУ Он у окна съедал свои котлеты. Взошла луна, Когда съедал последние котлеты Он у окна. Он у стола, кончая караваи, Тихонько ныл, Когда кругом кричали попугаи И сетер выл. И смех его Грибовские хоромы Не озарял, И их гостям тоскующей истомы Не прогонял. Но из окна последние котлеты Бросая вниз, Он замарал троттуары и кареты И весь карниз... 21 мая 1902 ПОЭМЫ.

Соловьиный сад

1 Я ломаю слоистые скалыВ час отлива на илистом дне,И таскает осел мой усталыйИх куски на мохнатой спине. Донесем до железной дороги,Сложим в кучу, - и к морю опятьНас ведут волосатые ноги,И осел начинает кричать. И кричит, и трубит он, - отрадно,Что идет налегке хоть назад.А у самой дороги - прохладныйИ тенистый раскинулся сад. По ограде высокой и длиннойЛишних роз к нам свисают цветы.Не смолкает напев соловьиный,Что-то шепчут ручьи и листы. Крик осла моего раздаетсяКаждый раз у садовых ворот,А в саду кто-то тихо смеется,И потом - отойдет и поет. И, вникая в напев беспокойный,Я гляжу, понукая осла,Как на берег скалистый и знойныйОпускается синяя мгла. 2 Знойный день догорает бесследно,Сумрак ночи ползет сквозь кусты;И осел удивляется, бедный:"Что, хозяин, раздумался ты?" Или разум от зноя мутится,Замечтался ли в сумраке я?Только всє неотступнее снитсяЖизнь другая - моя, не моя... И чего в этой хижине теснойЯ, бедняк обездоленный, жду,Повторяя напев неизвестный,В соловьином звенящий саду? Не доносятся жизни проклятьяВ этот сад, обнесенный стеной,В синем сумраке белое платьеЗа решоткой мелькает резной. Каждый вечер в закатном туманеПрохожу мимо этих ворот,И она меня, легкая, манитИ круженьем, и пеньем зовет. И в призывном круженье и пеньеЯ забытое что-то ловлю,И любить начинаю томленье,Недоступность ограды люблю. 3 Отдыхает осел утомленный,Брошен лом на песке под скалой,А хозяин блуждает влюбленныйЗа ночною, за знойною мглой. И знакомый, пустой, каменистый,Но сегодня - таинственный путьВновь приводит к ограде тенистой,Убегающей в синюю муть. И томление всє безысходней,И идут за часами часы,И колючие розы сегодняОпустились под тягой росы. Наказанье ли ждет, иль награда,Если я уклонюсь от пути?Как бы в дверь соловьиного садаПостучаться, и можно ль войти? А уж прошлое кажется странным,И руке не вернуться к труду:Сердце знает, что гостем желаннымБуду я в соловьином саду... 4 Правду сердце мое говорило,И ограда была не страшна.Не стучал я - сама отворилаНеприступные двери она. Вдоль прохладной дороги, меж лилий,Однозвучно запели ручьи,Сладкой песнью меня оглушили,Взяли душу мою соловьи. Чуждый край незнакомого счастьяМне открыли объятия те,И звенели, спадая, запястьяГромче, чем в моей нищей мечте. Опьяненный вином золотистым,Золотым опаленный огнем,Я забыл о пути каменистом,О товарище бедном моем. 5 Пусть укрыла от дольнего горяУтонувшая в розах стена, -Заглушить рокотание моряСоловьиная песнь не вольна! И вступившая в пенье тревогаРокот волн до меня донесла...Вдруг - виденье: большая дорогаИ усталая поступь осла... И во мгле благовонной и знойнойОбвиваясь горячей рукой,Повторяет она беспокойно:"Что с тобою, возлюбленный мой?" Но, вперяясь во мглу сиротливо,Надышаться блаженством спеша,Отдаленного шума приливаУж не может не слышать душа. 6 Я проснулся на мглистом рассветеНеизвестно которого дня.Спит она, улыбаясь, как дети, -Ей пригрезился сон про меня. К`ак под утренним сумраком чарымЛик, прозрачный от страсти, красив!...По далеким и мерным ударамЯ узнал, что подходит прилив. Я окно распахнул голубое,И почудилось, будто возникЗа далеким рычаньем прибояПризывающий жалобный крик. Крик осла был протяжен и долог,Проникал в мою душу, как стон,И тихонько задернул я полог,Чтоб продлить очарованный сон. И, спускаясь по к`амням ограды,Я нарушил цветов забытье.Их шипы, точно руки из сада,Уцепились за платье мое. 7 Путь знакомый и прежде недлинныйВ это утро кремнист и тяжел.Я вступаю на берег пустынный,Где остался мой дом и осел. Или я заблудился в тумане?Или кто-нибудь шутит со мной?Нет, я помню камней очертанье,Тощий куст и скалу над водой... Где же дом? - И скользящей ногоюСпоткаюсь о брошенный лом,Тяжкий, ржавый, под черной скалоюЗатянувшийся мокрым песком... Размахнувшись движеньем знакомым(Или всє еще это во сне?),Я ударил заржавленным ломомПо слоистому камню на дне... И оттуда, где серые спрутыПокачнулись в лазурной щели,Закарабкался краб всполохнутыйИ присел на песчаной мели. Я подвинулся, - он приподнялся,Широко разевая клешни,Но сейчас же с другим повстречался,Подрались и пропали они... А с тропинки, протоптанной мною,Там, где хижина прежде была,Стал спускаться рабочий с киркою,Погоняя чужого осла. 6 января 1914 - 14 октября 1915

Двенадцать

Поэма 1 Черный вечер. Белый снег. Ветер, ветер! На ногах не стоит человек. Ветер, ветер - На всем божьем свете! Завивает ветер Белый снежок. Под снежком - ледок. Скользко, тяжко, Всякий ходок Скользит - ах, бедняжка! От здания к зданию Протянут канат. На канате - плакат: "Вся власть Учредительному Собранию!" Старушка убивается - плачет, Никак не поймет, что значит, На что такой плакат, Такой огромный лоскут? Сколько бы вышло портянок для ребят, А всякий - раздет, разут... Старушка, как курица, Кой-как перемотнулась через сугроб. - Ох, Матушка-Заступница! - Ох, большевики загонят в гроб! Ветер хлесткий! Не отстает и мороз! И буржуй на перекрестке В воротник упрятал нос. А это кто? - Длинные волосы И говорит вполголоса: - Предатели! - Погибла Россия! - Должно быть, писатель - Вития... А вон и долгополый - Сторонкой - за сугроб... Что' нынче невеселый, Товарищ поп? Помнишь, как бывало Брюхом шел вперед, И крестом сияло Брюхо на народ?.. Вон барыня в каракуле К другой подвернулась: - Ужь мы плакали, плакали... Поскользнулась И - бац - растянулась! Ай, ай! Тяни, подымай! Ветер веселый И зол и рад. Крутит подолы, Прохожих косит, Рвет, мнет и носит Большой плакат: "Вся власть Учредительному Собранию"... И слова доносит: ...И у нас было собрание... ...Вот в этом здании... ...Обсудили - Постановили: На время - десять, на' ночь - двадцать пять... ...И меньше - ни с кого не брать... ...Пойдем спать... Поздний вечер. Пустеет улица. Один бродяга Сутулится, Да свищет ветер... Эй, бедняга! Подходи - Поцелуемся... Хлеба! Что впереди? Проходи! Черное, черное небо. Злоба, грустная злоба Кипит в груди... Черная злоба, святая злоба... Товарищ! Гляди В оба! 2 Гуляет ветер, порхает снег. Идут двенадцать человек. Винтовок черные ремни, Кругом - огни, огни, огни... В зубах - цыгарка, примят картуз, На спину б надо бубновый туз! Свобода, свобода, Эх, эх, без креста! Тра-та-та! Холодно, товарищ, холодно! - А Ванька с Катькой - в кабаке... - У ей керенки есть в чулке! - Ванюшка сам теперь богат... - Был Ванька наш, а стал солдат! - Ну, Ванька, сукин сын, буржуй, Мою, попробуй, поцелуй! Свобода, свобода, Эх, эх, без креста! Катька с Ванькой занята - Чем, чем занята?.. Тра-та-та! Кругом - огни, огни, огни... Оплечь - ружейные ремни... Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг! Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей в Святую Русь - В кондовую, В избяную, В толстозадую! Эх, эх, без креста! 3 Как пошли наши ребята В красной гвардии служить - В красной гвардии служить - Буйну голову сложить! Эх ты, горе-горькое, Сладкое житье! Рваное пальтишко, Австрийское ружье! Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем, Мировой пожар в крови - Господи, благослови! 4 Снег крутит, лихач кричит, Ванька с Катькою летит - Елекстрический фонарик На оглобельках... Ах, ах, пади!.. Он в шинелишке солдатской С физиономией дурацкой Крутит, крутит черный ус, Да покручивает, Да пошучивает... Вот так Ванька - он плечист! Вот так Ванька - он речист! Катьку-дуру обнимает, Заговаривает... Запрокинулась лицом, Зубки блещут жемчугом... Ах ты, Катя, моя Катя, Толстоморденькая... 5 У тебя на шее, Катя, Шрам не зажил от ножа. У тебя под грудью, Катя, Та царапина свежа! Эх, эх, попляши! Больно ножки хороши! В кружевном белье ходила - Походи-ка, походи! С офицерами блудила - Поблуди-ка, поблуди! Эх, эх, поблуди! Сердце ёкнуло в груди! Помнишь, Катя, офицера - Не ушел он от ножа... Аль не вспомнила, холера? Али память не свежа? Эх, эх, освежи, Спать с собою положи! Гетры серые носила, Шоколад Миньон жрала, С юнкерьем гулять ходила - С солдатьем теперь пошла? Эх, эх, согреши! Будет легче для души! 6 ...Опять навстречу несется вскачь, Летит, вопит, орет лихач... Стой, стой! Андрюха, помогай! Петруха, сзаду забегай!.. Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах! Вскрутился к небу снежный прах!.. Лихач - и с Ванькой - наутек... Еще разок! Взводи курок!.. Трах-тарарах! Ты будешь знать, . . . . . . . . . . . Как с девочкой чужой гулять!.. Утек, подлец! Ужо, постой, Расправлюсь завтра я с тобой! А Катька где? - Мертва, мертва! Простреленная голова! Что', Катька, рада? - Ни гу-гу... Лежи ты, падаль, на снегу!.. Революцьонный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг! 7 И опять идут двенадцать, За плечами - ружьеца. Лишь у бедного убийцы Не видать совсем лица... Всё быстрее и быстрее Уторапливает шаг. Замотал платок на шее - Не оправиться никак... - Что, товарищ, ты не весел? - Что, дружок, оторопел? - Что, Петруха, нос повесил, Или Катьку пожалел? - Ох, товарищ, родные, Эту девку я любил... Ночки черные, хмельные С этой девкой проводил... - Из-за удали бедовой В огневых ее очах, Из-за родники пунцовой Возле правого плеча, Загубил я, бестолковый, Загубил я сгоряча... ах! - Ишь, стервец, завел шарманку, Что ты, Петька, баба, что ль? - Верно, душу наизнанку Вздумал вывернуть? Изволь! - Поддержи свою осанку! - Над собой держи контроль! - Не такое нынче время, Чтобы нянчиться с тобой! Потяжеле будет бремя Нам, товарищ дорогой! - И Петруха замедляет Торопливые шаги... Он головку вскидавает, Он опять повеселел... Эх, эх! Позабавиться не грех! Запирайте етажи, Нынче будут грабежи! Отмыкайте погреба - Гуляет нынче голытьба! 8 Ох ты, горе-горькое! Скука скучная, Смертная! Ужь я времячко Проведу, проведу... Ужь я темячко Почешу, почешу... Ужь я семячки Полущу, полущу... Ужь я ножичком Полосну, полосну!.. Ты лети, буржуй, воробышком! Выпью кровушку За зазнобушку, Чернобровушку... Упокой, господи, душу рабы твоея... Скучно! 9 Не слышно шуму городского, Над невской башней тишина, И больше нет городового - Гуляй, ребята, без вина! Стоит буржуй на перекрестке И в воротник упрятал нос. А рядом жмется шерстью жесткой Поджавший хвост паршивый пес. Стоит буржуй, как пес голодный, Стоит безмолвный, как вопрос. И старый мир, как пес безродный, Стоит за ним, поджавши хвост. 10 Разыгралась чтой-то вьюга, Ой, вьюга', ой, вьюга'! Не видать совсем друг друга За четыре за шага! Снег воронкой завился, Снег столбушкой поднялся... - Ох, пурга какая, спасе! - Петька! Эй, не завирайся! От чего тебя упас Золотой иконостас? Бессознательный ты, право, Рассуди, подумай здраво - Али руки не в крови Из-за Катькиной любви? - Шаг держи революцьонный! Близок враг неугомонный! Вперед, вперед, вперед, Рабочий народ! 11 ...И идут без имени святого Все двенадцать - вдаль. Ко всему готовы, Ничего не жаль... Их винтовочки стальные На незримого врага... В переулочки глухие, Где одна пылит пурга... Да в сугробы пуховые - Не утянешь сапога... В очи бьется Красный флаг. Раздается Мерный шаг. Вот - проснется Лютый враг... И вьюга' пылит им в очи Дни и ночи Напролет... Вперед, вперед, Рабочий народ! 12 ...Вдаль идут державным шагом... - Кто еще там? Выходи! Это - ветер с красным флагом Разыгрался впереди... Впереди - сугроб холодный, - Кто в сугробе - выходи!.. Только нищий пес голодный Ковыляет позади... - Отвяжись ты, шелудивый, Я штыком пощекочу! Старый мир, как пес паршивый, Провались - поколочу! ...Скалит зубы - волк голодный - Хвост поджал - не отстает - Пес холодный - пес безродный... - Эй, откликнись, кто идет? - Кто там машет красным флагом? - Приглядись-ка, эка тьма! - Кто там ходит беглым шагом, Хоронясь за все дома? - Все равно, тебя добуду, Лучше сдайся мне живьем! - Эй, товарищ, будет худо, Выходи, стрелять начнем! Трах-тах-тах! - И только эхо Откликается в домах... Только вьюга долгим смехом Заливается в снегах... Трах-тах-тах! Трах-тах-тах... ...Так идут державным шагом, Позади - голодный пес, Впереди - с кровавым флагом, И за вьюгой невидим, И от пули невредим, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз - Впереди - Исус Христос. Январь 1918

Скифы

Панмонголизм! Хоть имя дико, Но мне ласкает слух оно. Владимир Соловьев Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами!Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы, С раскосыми и жадными очами! Для вас - века, для нас - единый час. Мы, как послушные холопы,Держали щит меж двух враждебных рас Монголов и Европы! Века, века ваш старый горн ковал И заглушал грома' лавины,И дикой сказкой был для вас провал И Лиссабона, и Мессины! Вы сотни лет глядели на Восток, Копя и плавя наши перлы,И вы, глумясь, считали только срок, Когда наставить пушек жерла! Вот - срок настал. Крылами бьет беда, И каждый день обиды множит,И день придет - не будет и следа От ваших Пестумов, быть может! О старый мир! Пока ты не погиб, Пока томишься мукой сладкой,Остановись, премудрый, как Эдип, Пред Сфинксом с древнею загадкой! Россия - Сфинкс! Ликуя и скорбя, И обливаясь черной кровью,Она глядит, глядит, глядит в тебя И с ненавистью, и с любовью!.. Да, так любить, как любит наша кровь, Никто из вас давно не любит!Забыли вы, что в мире есть любовь, Которая и жжет, и губит! Мы любим всё - и жар холодных числ, И дар божественных видений,Нам внятно всё - и острый галльский смысл, И сумрачный германский гений... Мы помним всё - парижских улиц ад, И венецьянские прохлады,Лимонных рощ далекий аромат, И Кельна дымные громады... Мы любим плоть - и вкус ее, и цвет, И душный, смертный плоти запах...Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет В тяжелых, нежных наших лапах? Привыкли мы, хватая под уздцы Играющих коней ретивых,Ломать коням тяжелые крестцы И усмирять рабынь строптивых... Придите к нам! От ужасов войны Придите в мирные объятья!Пока не поздно - старый меч в ножны, Товарищи! Мы станем - братья! А если нет - нам нечего терять, И нам доступно вероломство!Века, века - вас будет проклинать Больное позднее потомство! Мы широко по дебрям и лесам Перед Европою пригожейРасступимся! Мы обернемся к вам Своею азиатской рожей! Идите все, идите на Урал! Мы очищаем место боюСтальных машин, где дышит интеграл, С монгольской дикою ордою! Но сами мы - отныне вам не щит, Отныне в бой не вступим сами,Мы поглядим, как смертный бой кипит, Своими узкими глазами. Не сдвинемся, когда свирепый гунн В карманах трупов будет шарить,Жечь города, и в церковь гнать табун, И мясо белых братьев жарить!.. В последний раз - опомнись, старый мир! На братский пир труда и мира,В последний раз на светлый братский пир Сзывает варварская лира! 30 января 1918

Возмездие

Юность - это возмездие. Ибсен ПРЕДИСЛОВИЕ Не чувствуя ни нужды, ни охоты заканчивать поэму, полную революционныхпредчувствий, в года, когда революция уже произошла, я хочу предпослатьнаброску последней главы рассказ о том, как поэма родилась, каковы былипричины ее возникновения, откуда произошли ее ритмы. Интересно и небесполезно и для себя, и для других припомнить историюсобственного произведения. К тому же нам, счастливейшим или несчастливейшимдетям своего века, приходится помнить всю свою жизнь; все годы наши резкоокрашены для нас, и - увы! - забыть их нельзя, - они окрашены слишкомнеизгладимо, так что каждая цифра кажется написанной кровью; мы и не можемзабыть этих цифр; они написаны на наших собственных лицах. Поэма "Возмездие" была задумана в 1910 году и в главных чертах быланабросана в 1911 году. Что это были за годы? 1910 год - это смерть Коммиссаржевской, смерть Врубеля и смертьТолстого. С Коммиссаржевской умерла лирическая нота на сцене; с Врубелем -громадный личный мир художника, безумное упорство, ненасытность исканий -вплоть до помешательства. С Толстым умерла человеческая нежность - мудраячеловечность. Далее, 1910 год - это кризис символизма, о котором тогда очень многописали и говорили, как в лагере символистов, так и в противоположном. Вэтом году явственно дали о себе знать направления, которые встали вовраждебную позицию и к символизму, и друг к другу: акмеизм, эгофутуризм ипервые начатки футуризма. Лозунгом первого из этих направлений был человек- но какой-то уже другой человек, вовсе без человечности, какой-то"первозданный" Адам. Зима 1911 года была исполнена глубокого внутреннего мужественногонапряжения и трепета. Я помню ночные разговоры, из которых впервыевырастало сознание нераздельности и неслиянности искусства, жизни иполитики. Мысль, которую, по-видимому, будили сильные толчки извне,одновременно стучалась во все эти двери, не удовлетворяясь более слияниемвсего воедино, что было легко и возможно в истинном мистическом сумракегодов, предшествовавших первой революции, а также - в неистинноммистическом похмелье, которое наступило вслед за нею. Именно мужественное веянье преобладало: трагическое сознаниенеслиянности и нераздельности всего - противоречий непримиримых итребовавших примирения. Ясно стал слышен северный жесткий голосСтриндберга, которому остался всего год жизни. Уже был ощутим запах гари,железа и крови. Весной 1911 года П. Н. Милюков прочел интереснейшую лекциюпод заглавием "Вооруженный мир и сокращение вооружений". В одной измосковских газет появилась пророческая статья: "Близость большой войны". ВКиеве произошло убийство Андрея Ющинского, и возник вопрос об употребленииевреями христианской крови. Летом этого года, исключительно жарким, так чтотрава горела на корню, в Лондоне происходили грандиозные забастовкижелезнодорожных рабочих, в Средиземном море - разыгрался знаменательныйэпизод "Пантера-Агадир" *1. Неразрывно со всем этим для меня связан расцвет французской борьбы впетербургских цирках; тысячная толпа проявляла исключительный интерес кней; среди борцов были истинные художники; я никогда не забуду борьбыбезобразного русского тяжеловеса с голландцем, мускульная система которогопредставляла из себя совершеннейший музыкальный инструмент редкой красоты. В этом именно году, наконец, была в особенной моде у нас авиация; всемы помним ряд красивых воздушных петель, полетов вниз головой, - падений исмертей талантливых и бездарных авиаторов. Наконец, осенью в Киеве был убит Столыпин, что знаменовалоокончательный переход управления страной из рук полудворянских,получиновничьих в руки департамента полиции. Все эти факты, казалось бы столь различные, для меня имею одинмузыкальный смысл. Я привык сопоставлять факты из всех областей жизни,доступных моему зрению в данное время, и уверен, что все они вместе всегдасоздают единый музыкальный напор. Я думаю, что простейшим выражением ритма того времени, когда мир,готовившийся к неслыханным событиям, так усиленно и планомерно развивалсвои физические, политически и военные мускулы, был ямб. Вероятно, поэтомуповлекло и меня, издавна гонимого по миру бичами этого ямба, отдаться егоупругой воле на более продолжительное время. Тогда мне пришлось начать постройку большой поэмы под названием"Возмездие". Ее план представлялся мне в виде концентрических кругов,которые становились всё у'же и у'же, и самый маленький круг, съежившись допредела, начинал опять жить своею самостоятельной жизнью, распирать ираздвигать окружающую среду и, в свою очередь, действовать на периферию.Такова была жизнь чертежа, который мне рисовался, - в сознание и на слова яэто стараюсь перевести лишь сейчас; тогда это присутствовалопреимущественно в понятии музыкальном и мускульном; о мускульном сознании яговорю недаром, потому что в то время всё движение и развитие поэмы дляменя тесно соединилось с развитием мускульной системы. При систематическомручном труде развиваются сначала мускулы на руках, так называемые -бицепсы, а потом уже - постепенно - более тонкая, более изысканная и болеередкая сеть мускулов на груди и на спине под лопатками. Вот такоеритмическое и постепенное нарастание мускулов должно было составлять ритмвсей поэмы. С этим связана и ее основная идея, и тема. Тема заключается в том, как развиваются звенья единой цепи рода.Отдельные отпрыски всякого рода развиваются до положенного им предела изатем вновь поглощаются окружающей мировой средой; но в каждом отпрыскезреет и отлагается нечто новое и нечто более острое, ценою бесконечныхпотерь, личных трагедий, жизненных неудач, падений и т.д.; ценою, наконец,потери тех бесконечно высоких свойств, которые в свое время сияли, каклучшие алмазы в человеческой короне (как, например, свойства гуманные,добродетели, безупречная честность, высокая нравственность и проч.) Словом, мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всегочеловека; от личности почти вовсе не остается следа, сама она, еслиостается еще существовать, становится неузнаваемой, обезображенной,искалеченной. Был человек - и не стало человека, осталась дрянная вялаяплоть и тлеющая душонка. Но семя брошено, и в следующем первенце растетновое, более упорное; и в последнем первенце это новое и упорное начинает,наконец, ощутительно действовать на окружающую среду; таким образом, род,испытавший на себе возмездие истории, начинает, в свою очередь, творитьвозмездие; последний первенец уже способен огрызаться и издавать львиноерычание; он готов ухватиться своей человеческой ручонкой за колесо, которымдвижется история человечества. И, может быть, ухватится-таки за него... Что же дальше? Не знаю, и никогда не знал; могу сказать только, чтовся эта концепция возникла под давлением всё растущей во мне ненависти кразличным теориям прогресса. Такую идею я хотел воплотить в моих "Rougon-Macquar'ах" *2 в маломмасштабе, в коротком обрывке рода русского, живущего в условиях русскойжизни: "Два-три звена, и уже видны заветы темной старины"... Путемкатастроф и падений мои "Rougon-Macquar'ы" постепенно освобождаются отрусско-дворянского education sentimentale *3, "уголь превращается в алмаз",Россия - в новую Америку; в новую, а не в старую Америку. Поэма должна была состоять из пролога, трех больших глав и эпилога.Каждая глава обрамлена описанием событий мирового значения; они составляютее фон. Первая глава развивается в 70-х годах прошлого века, на фонерусско-турецкой войны и народовольческого движения, в просвещеннойлиберальной семье; в эту семью является некий "демон", первая ласточка"индивидуализма", человек, похожий на Байрона, с какими-то нездешнимипорываниями и стремлениями, притупленными, однако, болезнью века,начинающимся fin de siecle *4. Вторая глава, действие которой развивается в конце XIX века и началеXX века, так и не написанная, за исключением вступления, должна была бытьпосвящена сыну этого "демона", наследнику его мятежных порывов иболезненных падений, - бесчувственному сыну нашего века. Это - тоже лишьодно из звеньев длинного рода; от него тоже не останется, по-видимому,ничего, кроме искры огня, заброшенной в мир, кроме семени, кинутого им встрастную и грешную ночь в лоно какой-то тихой и женственной дочери чужогонарода. В третьей главе описано, как кончил жизнь отец, что сталось с бывшимблестящим "демоном", в какую бездну упал этот яркий когда-то человек.Действие поэмы переносится из русской столицы, где оно до сих порразвивалось, в Варшаву - кажущуюся сначала "задворками России", а потомпризванную, по-видимому, играть некую мессианическую роль, связанную ссудьбами забытой богом и истерзанной Польши. Тут, над свежей могилой отца,заканчивается развитие и жизненный путь сына, который уступает местособственному отпрыску, третьему звену всё того же высоко взлетающего инизко падающего рода. В эпилоге должен быть изображен младенец, которого держит и баюкает наколенях простая мать, затерянная где-то в широких польских клеверных полях.Но она баюкает и кормит грудью сына, и сын растет; он начинает уже играть,он повторяет по складам вслед за матерью: "И я пойду навстречу солдатам...И я брошусь на их штыки... И за тебя, моя свобода, взойду на черныйэшафот". Вот, по-видимому, круг человеческой жизни, съежившийся до предела,последнее звено длинной цепи; тот круг, который сам, наконец, начинаеттопорщиться, давить на окружающую среду, на периферию; вот отпрыск рода,который, может быть, наконец, ухватится ручонкой за колесо, движущеечеловеческую историю. Вся поэма должна сопровождаться определенным лейтмотивом "возмездия";этот лейтмотив есть "мазурка", танец, который носил на своих крыльяхМарину, мечтавшую о русском престоле, и Костюшку с протянутой к небесамдесницей, и Мицкевича на русских и парижских балах. В первой главе этоттанец легко доносится из окна какой-то петербургской квартиры - глухие 70-егоды; во второй главе танец гремит на балу, смешиваясь со звоном офицерскихшпор, подобный пене шампанского fin de siecle, знаменитой veuve Cliquot *5;еще более глухие - цыганские, апухтинские годы; наконец, в третьей главемазурка разгулялась: она звенит в снежной вьюге, проносящейся над ночнойВаршавой, над занесенными снегом польскими клеверными полями. В нейявственно слышится уже голос Возмездия. 12 июля 1919 ------------ Предисловие было написано для публичного чтения третьей главы поэмы впетроградском Доме искусств 12 июля 1919 года. Эпиграфом взяты словаСольнеса - героя драмы Ибсена "Строитель Сольнес ". *1 Пантера-Агадир - появление германского военного корабля "Пантера" вмарокканской гавани Агадир, вызвавшее большое волнение в предвоеннойЕвропе. *2 - моих "Rougon-Macquar'ах" - "Ругон-Маккары" - цикл романов(семейная хроника) Эмиля Золя. *3 - Education sentimentale (франц.) - обыгрывается название романаГюстава Флобера "Воспитание чувств". *4 - fin de siecle - концом века (франц.). *5 veuve Cliquot - "Вдова Клико" - марка шампанского.

Пролог

Жизнь - без начала и конца.Нас всех подстерегает случай.Над нами - сумрак неминучий,Иль ясность божьего лица.Но ты, художник, твердо веруйВ начала и концы. Ты знай,Где стерегут нас ад и рай.Тебе дано бесстрастной меройИзмерить всё, что видишь ты.Твой взгляд - да будет тверд и ясен.Сотри случайные черты -И ты увидишь: мир прекрасен.Познай, где свет, - поймешь, где тьма.Пускай же всё пройдет неспешно,Что в мире свято, что в нем грешно,Сквозь жар души, сквозь хлад ума.Так Зигфрид правит меч над горном:То в красный уголь обратит,То быстро в воду погрузит -И зашипит, и станет чернымЛюбимцу вверенный клинок...Удар - он блещет, Нотунг верный,И Миме, карлик лицемерный,В смятеньи падает у ног! Кто меч скует? - Не знавший страха.А я беспомощен и слаб,Как все, как вы, - лишь умный раб,Из глины созданный и праха, -И мир - он страшен для меня.Герой уж не разит свободно, -Его рука - в руке народной,Стоит над миром столб огня,И в каждом сердце, в мысли каждой -Свой произвол и свой закон...Над всей Европою дракон,Разинув пасть, томится жаждой...Кто нанесет ему удар?..Не ведаем: над нашим станом,Как встарь, повита даль туманом,И пахнет гарью. Там - пожар. Но песня - песнью всё пребудет,В толпе всё кто-нибудь поет.Вот - голову его на блюдеЦарю плясунья подает;Там - он на эшафоте черномСлагает голову свою;Здесь - именем клеймят позорнымЕго стихи... И я пою, -Но не за вами суд последний,Не вам замкнуть мои уста!..Пусть церковь темная пуста,Пусть пастырь спит; я до обедниПройду росистую межу,Ключ ржавый поверну в затвореИ в алом от зари притвореСвою обедню отслужу. Ты, поразившая Денницу,Благослови на здешний путь!Позволь хоть малую страницуИз книги жизни повернуть.Дай мне неспешно и нелживоПоведать пред Лицом ТвоимО том, что мы в себе таим,О том, что в здешнем мире живо,О том, как зреет гнев в сердцах,И с гневом - юность и свобода,Как в каждом дышит дух народа.Сыны отражены в отцах:Коротенький обрывок рода -Два-три звена, - и уж ясныЗаветы темной старины:Созрела новая порода, -Угль превращается в алмаз.Он, под киркой трудолюбивой,Восстав из недр неторопливо,Предстанет - миру напоказ!Так бей, не знай отдохновенья,Пусть жила жизни глубока:Алмаз горит издалека -Дроби, мой гневный ямб, каменья!

Первая глава

Век девятнадцатый, железный,Воистину жестокий век!Тобою в мрак ночной, беззвездныйБеспечный брошен человек!В ночь умозрительных понятий,Матерьялистских малых дел,Бессильных жалоб и проклятийБескровных душ и слабых тел!С тобой пришли чуме на сменуНейрастения, скука, сплин,Век расшибанья лбов о стенуЭкономических доктрин,Конгрессов, банков, федераций,Застольных спичей, красных слов,Век акций, рент и облигаций,И малодейственных умов,И дарований половинных(Так справедливей - пополам!),Век не салонов, а гостиных,Не Рекамье, - а просто дам...Век буржуазного богатства(Растущего незримо зла!).Под знаком равенства и братстваЗдесь зрели темные дела...А человек? - Он жил безвольно:Не он - машины, города,"Жизнь" так бескровно и безбольноПытала дух, как никогда...Но тот, кто двигал, управляяМарионетками всех стран, -Тот знал, что делал, насылаяГуманистический туман:Там, в сером и гнилом тумане,Увяла плоть, и дух погас,И ангел сам священной брани,Казалось, отлетел от нас:Там - распри кровные решаютДипломатическим умом,Там - пушки новые мешаютСойтись лицом к лицу с врагом,Там - вместо храбрости - нахальство,А вместо подвигов - "психоз",И вечно ссорится начальство,И длинный громоздко'й обозВоло'чит за собой команда,Штаб, интендантов, грязь кляня,Рожком горниста - рог РоландаИ шлем - фуражкой заменя...Тот век немало проклиналиИ не устанут проклинать.И как избыть его печали?Он мягко стлал - да жестко спать... Двадцатый век... Еще бездомней,Еще страшнее жизни мгла(Еще чернее и огромнейТень Люциферова крыла).Пожары дымные заката(Пророчества о нашем дне),Кометы грозной и хвостатойУжасный призрак в вышине,Безжалостный конец Мессины(Стихийных сил не превозмочь),И неустанный рев машины,Кующей гибель день и ночь,Сознанье страшное обманаВсех прежних малых дум и вер,И первый взлет аэропланаВ пустыню неизвестных сфер...И отвращение от жизни,И к ней безумная любовь,И страсть и ненависть к отчизне...И черная, земная кровьСулит нам, раздувая вены,Все разрушая рубежи,Неслыханные перемены,Невиданные мятежи...Что' ж человек? - За ревом стали,В огне, в пороховом дыму,Какие огненные далиОткрылись взору твоему?О чем - машин немолчный скрежет?Зачем - пропеллер, воя, режетТуман холодный - и пустой? Теперь - за мной, читатель мой,В столицу севера больную,На отдаленный финский брег! Уж осень семьдесят восьмуюДотягивает старый век.В Европе спорится работа,А здесь - по-прежнему в болотоГлядит унылая заря...Но в половине сентябряВ тот год, смотри, как солнца много!Куда народ вали'т с утра?И до заставы всю дорогуГорохом сыплется ура,И Забалканский, и СеннаяКишат полицией, толпой,Крик, давка, ругань площадная...За самой городской чертой,Где светится золотоглавыйНоводевичий монастырь,Заборы, бойни и пустырьПеред Московскою заставой, -Стена народу, тьма карет,Пролетки, дрожки и коляски,Султаны, кивера и каски,Царица, двор и высший свет!И пред растроганной царицей,В осенней солнечной пыли,Войска проходят вереницейОт рубежей чужой земли...Идут, как будто бы с парада.Иль не оставили следаНедавний лагерь у Царьграда,Чужой язык и города?За ними - снежные Балканы,Три Плевны, Шипка и Дубняк,Незаживающие раны,И хитрый и неслабый враг...Вон - павловцы, вон - гренадерыПо пыльной мостовой идут;Их лица строги, груди серы,Блестит Георгий там и тут,Разрежены их батальоны,Но уцелевшие в боюТеперь под рваные знаменаСклонили голову свою...Конец тяжелого похода,Незабываемые дни!Пришли на родину они,Они - средь своего народа!Чем встретит их родной народ?Сегодня - прошлому забвенье,Сегодня - тяжкие виденьяВойны - пусть ветер разнесет!И в час торжественный возвратаОни забыли обо всем:Забыли жизнь и смерть солдатаПод неприятельским огнем,Ночей, для многих - без рассвета,Холодную, немую твердь,Подстерегающую где-то -И настигающую смерть,Болезнь, усталость, боль и голод,Свист пуль, тоскливый вой ядра,Зальдевших ложементов холод,Негреющий огонь костра,И даже - бремя вечной розниСреди штабных и строевых,И (может, горше всех других)Забыли интендантов козни...Иль не забыли, может быть? -Их с хлебом-солью ждут подносы,Им речи будут говорить,На них - цветы и папиросыЛетят из окон всех домов...Да, дело трудное их - свято!Смотри: у каждого солдатаНа штык надет букет цветов!У батальонных командиров -Цветы на седлах, чепраках,В петлицах выцветших мундиров,На конских челках и в руках... Идут, идут... Едва к закатуПридут в казармы: кто - сменятьНа ранах корпию и вату,Кто - на' вечер лететь, пленятьКрасавиц, щеголять крестами,Слова небрежные ронять,Лениво шевеля усамиПеред униженным "штрюком",Играя новым темлякомНа алой ленточке, - как дети...Иль, в самом деле, люди этиТак интересны и умны?За что они вознесеныТак высоко, за что в них вера? В глазах любого офицераСтоят видения войны.На их, обычных прежде, лицахГорят заемные огни.Чужая жизнь свои страницыПеревернула им. ОниВсе крещены огнем и делом;Их речи об одном твердят:Как Белый Генерал на беломКоне, средь вражеских гранат,Стоял, как призрак невредимый,Шутя спокойно над огнем;Как красный столб огня и дымаВзвился над Горным Дубняком;О том, как полковое знамяИз рук убитый не пускал;Как пушку горными тропамиТащить полковник помогал;Как царский конь, храпя, запнулсяПред искалеченным штыком,Царь посмотрел и отвернулся,И заслонил глаза платком...Да, им известны боль и голодС простым солдатом наравне...Того, кто побыл на войне,Порой пронизывает холод -То роковое всё равно,Которое подготовляетЧреду событий мировыхЛишь тем одним, что не мешает...Всё отразится на такихПолубезумною насмешкой...И власть торопится скорейВсех тех, кто перестал быть пешкой,В тур превращать, или в коней... А нам, читатель, не присталоСчитать коней и тур никак,С тобой нас нынче затесалоВ толпу глазеющих зевак,Нас вовсе ликованье этоЗаставило забыть вчера...У нас в глазах пестрит от света,У нас в ушах гремит ура!И многие, забывшись слишком,Ногами штатскими пылят,Подобно уличным мальчишкам,Близ марширующих солдат,И этот чувств прилив мгновенныйЗдесь - в петербургском сентябре!Смотри: глава семьи почтенныйСидит верхом на фонаре!Его давно супруга кличет,Напрасной ярости полна,И, чтоб услышал, зонтик тычет,Куда не след, ему она.Но он и этого не чуетИ, несмотря на общий смех,Сидит, и в ус себе не дует,Каналья, видит лучше всех!..Прошли... В ушах лишь стонет эхо,А всё - не разогнать толпу;Уж с бочкой водовоз проехал,Оставив мокрую тропу,И ванька, тумбу огибая,Напер на барыню - оретУже по этому случа'юБегущий подсобить народ(Городовой - свистки дает)...Проследовали экипажи,В казармах сыграна заря -И сам отец семейства дажеПолез послушно с фонаря,Но, расходясь, все ждут чего-то...Да, нынче, в день возврата их,Вся жизнь в столице, как пехота,Гремит по камню мостовых,Идет, идет - нелепым строем,Великолепна и шумна... Пройдет одно - придет другое,Вглядись - уже не та она,И той, мелькнувшей, нет возврата,Ты в ней - как в старой старине... Замедлил бледный луч закатаВ высоком, невзначай, окне.Ты мог бы в том окне приметитьЗа рамой - бледные черты,Ты мог бы некий знак заметить,Которого не знаешь ты,Но ты проходишь - и не взглянешь,Встречаешь - и не узнаешь,Ты за другими в сумрак канешь,Ты за толпой вослед пройдешь.Ступай, прохожий, без вниманья,Свой ус лениво теребя,Пусть встречный человек и зданье -Как все другие - для тебя.Ты занят всякими делами,Тебе, конечно, невдомек,Что вот за этими стенамиИ твой скрываться может рок...(Но, если б ты умом раскинул,Забыв жену и самовар,Со страху ты бы рот разинулИ сел бы прямо на троттуар!) Смеркается. Спустились шторы.Набита комната людьми,И за прикрытыми дверьмиИдут глухие разговоры,И эта сдержанная речьПолна заботы и печали.Огня еще не зажигалиИ вовсе не спешат зажечь.В вечернем мраке тонут лица,Вглядись - увидишь ряд одинТеней неясных, вереницуКаких-то женщин и мужчин.Собранье не многоречиво,И каждый гость, входящий в дверь,Упорным взглядом молчаливоОсматривается, как зверь.Вот кто-то вспыхнул папироской:Средь прочих - женщина сидит:Большой ребячий лоб не скрытПростой и скромною прической,Широкий белый воротникИ платье черное - всё просто,Худая, маленького роста,Голубоокий детский лик,Но, как бы что найдя за далью,Глядит внимательно, в упор,И этот милый, нежный взорГорит отвагой и печалью...Кого-то ждут... Гремит звонок.Неспешно отворяя двери,Гость новый входит на порог:В своих движениях уверенИ статен; мужественный вид;Одет совсем как иностранец,Изысканно; в руке блеститВысокого цилиндра глянец; Едва приметно затемненВзгляд карих глаз сурово-кроткий;Наполеоновской бородкойРот беспокойный обрамлен;Большеголовый, темновласый -Красавец вместе и урод:Тревожный передернут ротМеланхолической гримасой. И сонм собравшихся затих...Два слова, два рукопожатья -И гость к ребенку в черном платьеИдет, минуя остальных...Он смотрит долго и любовно,И крепко руку жмет не раз,И молвит: "Поздравляю васС побегом, Соня... Софья Львовна!Опять - на смертную борьбу!"И вдруг - без видимой причины -На этом странно-белом лбуЛегли глубоко две морщины... Заря погасла. И мужчиныВливают в чашу ром с вином,И пламя синим огонькомПод полной чашей побежало.Над ней кладут крестом кинжалы.Вот пламя ширится - и вдруг,Взбежав над жженкой, задрожалоВ глазах столпившихся вокруг...Огонь, борясь с толпою мраков,Лилово-синий свет бросал,Старинной песни гайдамаковНапев согласный зазвучал,Как будто - свадьба, новоселье,Как будто - всех не ждет гроза, -Такое детское весельеЗажгло суровые глаза... Прошло одно - идет другое,Проходит пестрый ряд картин.Не замедляй, художник: вдвоеЗаплатишь ты за миг одинЧувствительного промедленья,И, если в этот миг тебяГрозит покинуть вдохновенье, -Пеняй на самого себя!Тебе единым на потребуДа будет - пристальность твоя. В те дни под петербургским небомЖивет дворянская семья.Дворяне - все родня друг другу,И приучили их векаГлядеть в лицо другому кругуВсегда немного свысока.Но власть тихонько ускользалаИз их изящных белых рук,И записались в либералыЧестнейшие из царских слуг,А всё в брезгливости природнойМеж волей царской и народнойОни испытывали больНередко от обеих воль.Всё это может показатьсяСмешным и устарелым нам,Но, право, может только хамНад русской жизнью издеваться.Она всегда - меж двух огней.Не всякий может стать героем,И люди лучшие - не скроем -Бессильны часто перед ней,Так неожиданно суроваИ вечных перемен полна;Как вешняя река, онаВнезапно тронуться готова,На льдины льдины громоздитьИ на пути своем крушитьВиновных, как и невиновных,И нечиновных, как чиновных... Так было и с моей семьей:В ней старина еще дышалаИ жить по-новому мешала,Вознаграждая тишинойИ благородством запоздалым(Не так в нем вовсе толку мало,Как думать принято теперь,Когда в любом семействе дверьОткрыта настежь зимней вьюге,И ни малейшего трудаНе стоит изменить супруге,Как муж, лишившийся стыда).И нигилизм здесь был беззлобен,И дух естественных наук(Властей ввергающий в испуг)Здесь был религии подобен."Семейство - вздор, семейство - блажь", -Любили здесь примолвить гневно,А в глубине души - всё та ж"Княгиня Марья Алексевна"...Живая память стариныДолжна была дружить с неверьем -И были все часы полныКаким-то новым "двоеверьем",И заколдован был сей круг:Свои словечки и привычки,Над всем чужим - всегда кавычки,И даже иногда - испуг;А жизнь меж тем кругом менялась,И зашаталось всё кругом,И ветром новое врывалосьВ гостеприимный старый дом:То нигилист в косовороткеПридет и нагло спросит водки,Чтоб возмутить семьи покой(В том видя долг гражданский свой),А то - и гость весьма чиновныйВбежит совсем не хладнокровноС "Народной Волею" в руках -Советоваться впопыхах,Что' неурядиц всех причиной?Что' предпринять пред "годовщиной"?Как урезонить молодежь,Опять поднявшую галдеж? -Всем ведомо, что в доме этомИ обласкают, и поймут,И благородным мягким светомВсё осветят и обольют... Жизнь старших близится к закату.(Что ж, как полудня ни жалей,Не остановишь ты с полейПолзущий дым голубоватый).Глава семьи - сороковыхГодов соратник; он поныне,В числе людей передовых,Хранит гражданские святыни,Он с николаевских временСтоит на страже просвещенья,Но в буднях нового движеньяНемного заплутался он...Тургеневская безмятежностьЕму сродни; еще вполнеОн понимает толк в вине,В еде ценить умеет нежность;Язык французский и ПарижЕму своих, пожалуй, ближе(Как всей Европе: поглядишь -И немец грезит о Париже),И - ярый западник во всем -В душе он - старый барин русский,И убеждений склад французскийСо многим не мирится в нем;Он на обедах у БореляБрюжжит не плоше Щедрина:То - недоварены форели,А то - уха им не жирна.Таков закон судьбы железной:Нежданный, как цветок над бездной,Очаг семейный и уют... В семье нечопорно растутТри дочки: старшая томитсяИ над кипсэком мужа ждет,Второй - всегда не лень учиться,Меньшая - скачет и поет,Велит ей нрав живой и страстныйДразнить в гимназии подругИ косоплеткой ярко-краснойВводить начальницу в испуг...Вот подросли: их в гости водят,В карете возят их на бал;Уж кто-то возле окон ходит,Меньшой записку подослалКакой-то юнкер шаловливый -И первых слез так сладок пыл,А старшей - чинной и стыдливой -Внезапно руку предложилВихрастый идеальный малый;Ее готовят под венец..."Смотри, он дочку любит мало, -Ворчит и хмурится отец, -Смотри, не нашего он круга..."И втайне с ним согласна мать,Но ревность к дочке друг от другаОни стараются скрывать...Торопит мать наряд венчальный,Приданое поспешно шьют,И на обряд (обряд печальный)Знакомых и родных зовут...Жених - противник всех обрядов(Когда "страдает так народ").Невеста - точно тех же взглядов:Она - с ним об руку пойдет,Чтоб вместе бросить луч прекрасный,"Луч света в царство темноты"(И лишь венчаться не согласнаБез флер д'оранжа и фаты).Вот - с мыслью о гражданском браке,С челом мрачнее сентября,Нечесаный, в нескладном фракеОн предстоит у алтаря,Вступая в брак "принципиально", -Сей новоявленный жених.Священник старый, либеральный,Рукой дрожащей крестит их,Ему, как жениху, невнятныПроизносимые слова,А у невесты - головаКружи'тся; розовые пятнаПылают на ее щеках,И слезы тают на глазах... Пройдет неловкая минута -Они воротятся в семью,И жизнь, при помощи уюта,В свою вернется колею;Им рано в жизнь; еще не скороЗдоровым горбиться плечам;Не скоро из ребячьих споровС товарищами по ночамОн выйдет, честный, на соломеВ мечтах почиющий жених...В гостеприимном добром домеНайдется комната для них,А разрушение укладаЕму, пожалуй, не к лицу:Семейство просто будет радоЕму, как новому жильцу,Всё обойдется понемногу:Конечно, младшей по нутруНародницей и недотрогойДразнить замужнюю сестру,Второй - краснеть и заступаться,Сестру резоня и уча,А старшей - томно забываться,Склонясь у мужнина плеча;Муж в это время спорит втуне,Вступая в разговор с отцомО соцьялизме, о коммуне,О том, что некто - "подлецом"Отныне должен называтьсяЗа то, что совершил донос...И вечно будет разрешаться"Проклятый и больной вопрос"... Нет, вешний лед круша, не смоетИх жизни быстрая река:Она оставит на покоеИ юношу, и старика -Смотреть, как будет лед носиться,И как ломаться будет лед,И им обоим будет сниться,Что их "народ зовет вперед"...Но эти детские химерыНе помешают наконецКой-как приобрести манеры(От этого не прочь отец),Косоворотку на манишкуСменить, на службу поступить,Произвести на свет мальчишку,Жену законную любить,И, на посту не стоя "славном",Прекрасно исполнять свой долгИ быть чиновником исправным,Без взяток видя в службе толк...Да, этим в жизнь - до смерти рано;Они похожи на ребят:Пока не крикнет мать, - шалят;Они - "не моего романа":Им - всё учиться, да болтать,Да услаждать себя мечтами,Но им навеки не понятьТех, с обреченными глазами:Другая стать, другая кровь -Иная (жалкая) любовь... Так жизнь текла в семье. КачалиИх волны. Вешняя рекаНеслась - темна и широка,И льдины грозно нависали,И вдруг, помедлив, огибалиСию старинную ладью...Но скоро пробил час туманный -И в нашу дружную семьюЯвился незнакомец странный. Встань, выйди по'утру на луг:На бледном небе ястреб кружит,Чертя за кругом плавный круг,Высматривая, где похужеГнездо припрятано в кустах...Вдруг - птичий щебет и движенье...Он слушает... еще мгновенье -Слетает на прямых крылах...Тревожный крик из гнезд соседних,Печальный писк птенцов последних,Пух нежный по' ветру летит -Он жертву бедную когтит...И вновь, взмахнув крылом огромным,Взлетел - чертить за кругом круг,Несытым оком и бездомнымОсматривать пустынный луг...Когда ни взглянешь, - кружит, кружит... Россия-мать, как птица, тужитО детях; но - ее судьба,Чтоб их терзали ястреба. На вечерах у Анны ВревскойБыл общества отборный цвет.Больной и грустный ДостоевскийХодил сюда на склоне летСуровой жизни скрасить бремя,Набраться сведений и силДля "Дневника". (Он в это времяС Победоносцевым дружил).С простертой дланью вдохновенноПолонский здесь читал стихи.Какой-то экс-министр смиренноЗдесь исповедывал грехи.И ректор университетаБывал ботаник здесь Бекетов,И многие профессора,И слуги кисти и пера,И также - слуги царской власти,И недруги ее отчасти,Ну, словом, можно встретить здесьРазличных состояний смесь.В салоне этом без утайки,Под обаянием хозяйки,Славянофил и либералВзаимно руку пожимал(Как, впрочем, водится издавнаУ нас, в России православной:Всем, слава богу, руку жмут).И всех - не столько разговором,Сколь оживленностью и взором, -Хозяйка в несколько минутК себе привлечь могла на диво.Она, действительно, слылаОбворожительно-красивой,И вместе - добрая была.Кто с Анной Павловной был связан, -Всяк помянет ее добром(Пока еще молчать обязанЯзык писателей о том).Вмещал немало молодежиЕе общественный салон:Иные - в убежденьях схожи,Тот - попросту в нее влюблен,Иной - с конспиративным делом...И всем нужна она была,Все приходили к ней, - и смелоОна участие бралаВо всех вопросах без изъятья,Как и в опасных предприятьях...К ней также из семьи моейВсех трех возили дочерей. Средь пожилых людей и чинных,Среди зеленых и невинных -В салоне Вревской был как свойОдин ученый молодой.Непринужденный гость, привычный -Он был со многими на "ты".Его отмечены чертыПечатью не совсем обычной.Раз (он гостиной проходил)Его заметил Достоевский."Кто сей красавец? - он спросилНегромко, наклонившись к Вревской: -Похож на Байрона". - СловцоКрылатое все подхватили,И все на новое лицоСвое вниманье обратили.На сей раз милостив был свет,Обыкновенно - столь упрямый;"Красив, умен" - твердили дамы,Мужчины морщились: "поэт"...Но, если морщатся мужчины,Должно быть, зависть их берет...А чувств прекрасной половиныНикто, сам чорт, не разберет...И дамы были в восхищеньи:"Он - Байрон, значит - демон..." - Что ж?Он впрямь был с гордым лордом схожЛица надменным выраженьемИ чем-то, что хочу назватьТяжелым пламенем печали.(Вообще, в нем странность замечали -И всем хотелось замечать).Пожалуй, не было, к несчастью,В нем только воли этой... ОнОдной какой-то тайной страстью,Должно быть, с лордом был сравнен:Потомок поздний поколений,В которых жил мятежный пылНечеловеческих стремлений, -На Байрона он походил,Как брат болезненный на братаЗдорового порой похож:Тот самый отсвет красноватый,И выраженье власти то ж,И то же порыванье к бездне.Но - тайно околдован духУсталым холодом болезни,И пламень действенный потух,И воли бешеной усильяОтягчены сознаньем. ТакВращает хищник мутный зрак,Больные расправляя крылья. "Как интересен, как умен", -За общим хором повторяетМеньшая дочь. И уступаетОтец. И в дом к ним приглашенНаш новоявленный Байро'н.И приглашенье принимает. В семействе принят, как родной,Красивый юноша. ВначалеВ старинном доме над НевойЕго, как гостя, привечали,Но скоро стариков привлекЕго дворянский склад старинный,Обычай вежливый и чинный:Хотя свободен и широкБыл новый лорд в своих воззреньях,Но вежливость он соблюдалИ дамам ручки целовалОн без малейшего презренья.Его блестящему умуПротиворечия прощали,Противоречий этих тьмуПо доброте не замечали,Их затмевал таланта блеск,В глазах какое-то горенье...(Ты слышишь сбитых крыльев треск? -То хищник напрягает зренье...)С людьми его еще тогдаУлыбка юности роднила,Еще в те ранние годаИграть легко и можно было...Он тьмы своей не ведал сам... Он в доме запросто обедалИ часто всех по вечерамЖивой и пламенной беседойПленял. (Хоть он юристом был,Но поэтическим примеромНе брезговал: Констан дружилВ нем с Пушкиным, и Штейн - с Флобером).Свобода, право, идеал -Всё было для него не шуткой,Ему лишь было втайне жутко:Он, утверждая, отрицалИ утверждал он, отрицая.(Всё б - в крайностях бродить уму,А середина золотаяВсё не давалася ему!)Он ненавистное - любовьюИскал порою окружить,Как будто труп хотел налитьЖивой, играющею кровью..."Талант" - твердили все вокруг, -Но, не гордясь (не уступая),Он странно омрачался вдруг...Душа больная, но младая,Страшась себя (она права),Искала утешенья: чу'ждыЕй становились все слова...(О, пыль словесная! Что нуждыВ тебе? - Утешишь ты едва ль,Едва ли разрешишь ты муки!) -И на покорную рояльВластительно ложились руки,Срывая звуки, как цветы,Безумно, дерзостно и смело,Как женских тряпок лоскутыС готового отдаться тела...Прядь упадала на чело...Он сотрясался в тайной дрожи...(Всё, всё - как в час, когда на ложеДвоих желание сплело...)И там - за бурей музыкальной -Вдруг возникал (как и тогда)Какой-то образ - грустный, дальный,Непостижимый никогда...И крылья белые в лазури,И неземная тишина...Но эта тихая струнаТонула в музыкальной буре... Что ж стало? - Всё, что быть должно:Рукопожатья, разговоры,Потупленные долу взоры...Грядущее отделеноЕдва приметною чертоюОт настоящего... Он сталСвоим в семье. Он красотоюМеньшую дочь очаровал.И царство (царством не владея)Он обещал ей. И емуОна поверила, бледнея...И дом ее родной в тюрьмуОн превратил (хотя нималоС тюрьмой не сходствовал сей дом...).Но чуждо, пусто, дико сталоВсё, прежде милое, кругом -Под этим странным обаяньемСулящих новое речей,Под этим демонским мерцаньемСверлящих пламенем очей...Он - жизнь, он - счастье, он - стихия,Она нашла героя в нем, -И вся семья, и все родныеПретят, мешают ей во всем,И всё ее волненье множит...Она не ведает сама,Что уж кокетничать не может.Она - почти сошла с ума...А он? - Он медлит; сам не знает,Зачем он медлит, для чего?И ведь нимало не прельщаетАрмейский демонизм его...Нет, мой герой довольно тонокИ прозорлив, чтобы не знать,Как бедный мучится ребенок,Что счастие ребенку дать -Теперь - в его единой власти...Нет, нет... но замерли в грудиДоселе пламенные страсти,И кто-то шепчет: погоди...То - ум холодный, ум жестокийВступил в нежданные права...То - муку жизни одинокойПредугадала голова..."Нет, он не любит, он играет, -Твердит она, судьбу кляня, -За что терзает и пугаетОн беззащитную, меня...Он объясненья не торопит,Как будто сам чего-то ждет..."(Смотри: так хищник силы копит:Сейчас - больным крылом взмахнет,На луг опустится бесшумноИ будет пить живую кровьУже от ужаса - безумной,Дрожащей жертвы...) - Вот - любовьТого вампирственного века,Который превратил в калекДостойных званья человека! Будь трижды проклят, жалкий век!Другой жених на этом местеДавно отряс бы прах от ног,Но мой герой был слишком честенИ обмануть ее не мог:Он не гордился нравом странным,И было знать ему дано,Что демоном и Дон-ЖуаномВ тот век вести себя - смешно...Он много знал - себе на горе,Слывя недаром "чудаком"В том дружном человечьем хоре,Который часто мы зовем(Промеж себя) - бараньим стадом...Но - "глас народа - божий глас",И это чаще помнить надо,Хотя бы, например, сейчас:Когда б он был глупей немного(Его ль, однако, в том вина?), -Быть может, лучшую дорогуСебе избрать могла она,И, может быть, с такою нежнойДворянской девушкой связавСвой рок холодный и мятежный, -Герой мой был совсем не прав... Но всё пошло неотвратимоСвоим путем. Уж лист, шурша,Крутился. И неудержимоУ дома старилась душа.Переговоры о БалканахУж дипломаты повели,Войска пришли и спать легли,Нева закуталась в туманах,И штатские пошли дела,И штатские пошли вопросы:Аресты, обыски, доносыИ покушенья - без числа...И книжной крысой настоящейМой Байрон стал средь этой мглы;Он диссертацией блестящейСтяжал отменные хвалыИ принял кафедру в Варшаве...Готовясь лекции читать,Запутанный в гражданском праве,С душой, начавшей уставать, -Он скромно предложил ей руку,Связал ее с своей судьбойИ в даль увез ее с собой,Уже питая в сердце скуку, -Чтобы жена с ним до звездыДелила книжные труды... Прошло два года. Грянул взрывС Екатеринина канала,Россию облаком покрыв.Все издалёка предвещало,Что час свершится роковой,Что выпадет такая карта...И этот века час дневной -Последний - назван первым марта. В семье - печаль. УпраздненаКак будто часть ее большая:Всех веселила дочь меньшая,Но из семьи ушла она,А жить - и путанно, и трудно:То - над Россией дым стоит...Отец, седея, в дым глядит...Тоска! От дочки вести скудны...Вдруг - возвращается она...Что' с ней? Как стан прозрачный тонок!Худа, измучена, бледна...И на руках лежит ребенок.

Вторая глава

<Вступление> I В те годы дальние, глухие,В сердцах царили сон и мгла:Победоносцев над РоссиейПростер совиные крыла,И не было ни дня, ни ночиА только - тень огромных крыл;Он дивным кругом очертилРоссию, заглянув ей в очиСтеклянным взором колдуна;Под умный говор сказки чуднойУснуть красавице не трудно, -И затуманилась она,Заспав надежды, думы, страсти...Но и под игом темных чарЛаниты красил ей загар:И у волшебника во властиОна казалась полной сил,Которые рукой железнойЗажаты в узел бесполезный...Колдун одной рукой кадил,И струйкой синей и кудрявойКурился росный ладан... Но -Он клал другой рукой костлявойЖивые души под сукно. II В те незапамятные годыБыл Петербург еще грозней,Хоть не тяжеле, не серейПод крепостью катила водыНеобозримая Нева...Штык све'тил, плакали куранты,И те же барыни и франтыЛетели здесь на острова,И так же конь чуть слышным смехомКоню навстречу отвечал,И черный ус, мешаясь с мехом,Глаза и губы щекотал...Я помню, так и я, бывало,Летал с тобой, забыв весь свет,Но... право, проку в этом нет,Мой друг, и счастья в этом мало... III Востока страшная заряВ те годы чуть еще алела...Чернь петербургская глазелаПодобострастно на царя...Народ толпился в самом деле,В медалях кучер у дверейТяжелых горячил коней,Городовые на панелиСгоняли публику... "Ура"Заводит кто-то голосистый,И царь - огромный, водянистый -С семейством едет со двора...Весна, но солнце светит глупо,До Пасхи - целых семь недель,А с крыш холодная капельУже за воротник мой тупоСползает, спину холодя...Куда ни повернись, всё ветер..."Как тошно жить на белом свете" -Бормочешь, лужу обходя;Собака под ноги суется,Калоши сыщика блестят,Вонь кислая с дворов несется,И "князь" орет: "Халат, халат!"И встретившись лицом с прохожим,Ему бы в рожу наплевал,Когда б желания того жеВ его глазах не прочитал... IV Но перед майскими ночамиВесь город погружался в сон,И расширялся небосклон;Огромный месяц за плечамиТаинственно румянил ликПеред зарей необозримой...О, город мой неуловимый,Зачем над бездной ты возник?..Ты помнишь: выйдя ночью белойТуда, где в море сфинкс глядит,И на обтесанный гранитСклонясь главой отяжелелой,Ты слышать мог: вдали, вдали,Как будто с моря, звук тревожный,Для божьей тверди невозможныйИ необычный для земли...Провидел ты всю даль, как ангелНа шпиле крепостном; и вот -(Сон, или явь): чудесный флот,Широко развернувший фланги,Внезапно заградил Неву...И Сам Державный ОсновательСтоит на головном фрегате...Так снилось многим наяву...Какие ж сны тебе, Россия,Какие бури суждены?..Но в эти времена глухиеНе всем, конечно, снились сны...Да и народу не бывалоНа площади в сей дивный миг(Один любовник запоздалыйСпешил, поднявши воротник...)Но в алых струйках за кормамиУже грядущий день сиял,И дремлющими вымпеламиУж ветер утренний играл,Раскинулась необозримоУже кровавая заря,Грозя Артуром и Цусимой,Грозя Девятым января...

Третья глава