Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Эксплицитное и имплицитное изображение фиктивного читателя



Наррататор, также как и нарратор, может изображаться двумя спосо­бами — эксплицитно и имплицитно.

Эксплицитное изображение осуществляется с помощью грамма­тических форм второго лица или известных формул обращения, как «почтенный читатель», «любезный читатель», «просвещенный чита­тель» и т. п.54. Созданный таким путем образ читателя может наде­ляться более или менее конкретными чертами. Возьмем в качестве примера «Евгения Онегина». Когда нарратор, принимающий разные об­лики55, выступает как автор, то его адресат предстает как знаток со­временной русской литературы и поклонник Пушкина:

Друзья Людмилы и Руслана! С героем моего романа Без предисловий, сей же час Позвольте познакомить вас (I, 2).

Герой, наррататор и нарратор связаны топосом Петербурга:

Онегин, добрый мой приятель, Родился на брегах Невы, Где может быть родились вы, Или блистали, мой читатель; Там некогда гулял и я: Но вреден север для меня (I, 2).

54 Разные варианты образа читателя обсуждает П. Гёч (1983).

55 О разных ролях нарратора в «Евгении Онегине» см.: Семенко 1957; Хиль­шер 1966, 111—162; Бочаров 1967; Мейер 1968; Шоу 1996.

Нередко нарратор употребляет первое лицо множественного числа, чтобы подчеркнуть общность среды и опыта с адресатом:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть (I, 5).

Присутствие наррататора активизируется предвосхищающими во­просами:

А что Онегин? Кстати, братья!

Терпенья вашего прошу;

Его вседневные занятья

Я вам подробно опишу (IV, 36—37).

Имплицитное изображение наррататора

Имплицитное изображение наррататора оперирует теми же инди­циальными знаками и основывается на той же экспрессивной функции, что и изображение нарратора. Вообще можно сказать, что изображе­ние наррататора надстраивается над изображением нарратора, потому что первый является атрибутом последнего, подобно тому как аб­страктный читатель входит в совокупность свойств абстрактного авто­ра (см. об этом выше, с. 58)56. Выявленность наррататора зависит от выявленности нарратора: чем более выявлен нарратор, тем сильнее он способен вызвать определенное представление об адресате. Однако са­мо присутствие явного нарратора автоматически еще не подразумевает присутствие наррататора в той же степени явного, как и он сам.

В каждом нарративе, в принципе, имеется фиктивный читатель, по­скольку индексы, указывающие на присутствие наррататора, как бы слабы они ни были, полностью никогда не исчезают57.

К отражаемым текстом свойствам нарратора принадлежит и его от­ношение к адресату. Для обозначения наррататора существенны два

56 В своей влиятельной работе Дж. Принс (1973а) обсуждает «сигналы нарра­татора» (signaux du narrataire), поскольку они выходят за границы «нулевого ста­туса наррататора» (degré zéro du narratairè). Последний конструкт был предметом столь серьезной критики (ср. Принс 1985), что Принс 1982 от него отказался. Но другим законным аргументом, заключающимся в том, что «сигналы наррататора» могут быть расценены и как «характеристика нарратора» (Пратт 1982, 212), Принс (1985, 300) пренебрегает как «тривиальным».

Тем самым я отступаю от ранее выдвигавшегося мною тезиса о возмож­ности неприсутствия в повествовательном тексте наррататора (Шмид 1973, 29; 1986, 308), который подвергся критике, например, у Роланда Харвега (1979, 113).

акта, характеризующие это отношение, — апелляция и ориентировка. Апелляция — это чаще всего имплицитно выраженный призыв к адре­сату занять определенную позицию по отношению к нарратору, к его рассказу, к повествуемому миру или отдельным его персонажам. Апел­ляция уже сама по себе является способом обозначения присутствия адресата. Из ее содержания явствует, какие именно взгляды и позиции нарратор подразумевает в адресате, а какие он считает возможными. Апелляция в принципе никогда не становится нулевой, она существует и в высказываниях с преобладающей референтной функцией, хотя бы и в минимальной форме, подразумевающей такие апелляции, как «Знай, что...» или «Я хочу, чтоб ты знал, что...».

Один из особых видов апеллятивной функции — это функция им­прессивная. При ее помощи нарратор стремится произвести определен­ное впечатление, которое может принять как положительную форму (восхищение), так и отрицательную (презрение). (Последнее нередко наблюдается у парадоксалистов Достоевского.)

Под ориентировкой я понимаю такую установку нарратора на адресата, без которой не может существовать сколь-нибудь понятного сообщения. Ориентированность на адресата влияет на способ изложе­ния и поэтому поддается реконструкции.

Ориентировка относится, во-первых, к предполагаемым кодам и нормам (языковым, эпистемологическим, этическим, социальным и т. д.) адресата. Подразумеваемые нормы адресата нарратор может не разделять, но он не может не пользоваться понятным для адресата язы­ком и должен учитывать объем его знаний. Таким образом, всякий нар­ратив содержит имплицитную информацию о том, какое представление имеет нарратор о компетентности и нормах своего адресата.

Во-вторых, ориентировка заключается в предвосхищении поведе­ния воображаемого реципиента. Нарратор может представлять себе адресата пассивным слушателем, послушным исполнителем своих ди­ректив или же активным собеседником, самостоятельно оцениваю­щим повествуемое, задающим вопросы, выражающим сомнение и воз­ражающим.

Нет другого такого автора в русской литературе, у которого нарра­татор играл бы столь активную роль, как Достоевский. В «Записках из подполья», в «Подростке» и в «Кроткой» нарратор каждое слово вы­сказывает с «оглядкой на чужое слово» (Бахтин 1929, 92), т. е. с уста-

новкой на активного наррататора. Нарратор, ищущий признания со сто­роны своего слушателя или читателя, оставляет в тексте разные при­знаки апелляции (в частности импрессивной функции) и ориентировки: он желает произвести на читателя или слушателя положительное или отрицательное впечатление (импрессивная функция), учитывает его реакции (ориентировка), предугадывает его критические реплики (ори­ентировка), предвосхищает их (импрессивная функция), пытается их опровергнуть, ясно при этом сознавая (ориентировка), что ему это не удается. Такое повествование, где наррататор воображается как актив­ный собеседник, Бахтин в своей «металингвистической» типологии прозаического слова относит к «активному типу» «двуголосого слова» или «слова с установкой на чужое слово», т. е. слова, в котором одно­временно «слышны» две смысловые позиции. В отличие от пассивного типа «двуголосого слова», где чужое слово остается беззащитным объ­ектом в руках орудующего им нарратора, в активном типе оно воздей­ствует на речь нарратора, «заставляя ее соответствующим образом ме­няться под его влиянием и наитием» (Бахтин 1929, 90).

Повествование с оглядкой на фиктивного читателя («Подросток»)

Рассмотрим воздействие фиктивного читателя на повествование в «Подростке». Двадцатилетний Аркадий Долгорукий, нарратор в этом романе, обращается к читателю, который не обозначен ни как индиви­дуальное лицо, ни как носитель какой-либо идеологии. Единственный уловимый признак этой воображаемой инстанции — насмешка над незрелыми взглядами подростка. Для молодого нарратора читатель — представитель мира взрослых.

Об обращенности рассказа к читателю свидетельствует его импрес­сивная функция, обнаруживающаяся прежде всего там, где Аркадий пишет о себе, о своих мыслях и поступках. Признаки импрессивной функции — это переход от нейтрального, направленного на свой объ­ект изложения к более или менее взволнованной автотематизации, ко­торую сопровождает аффектированность лексики, синтаксиса и рито­рических жестов. Аркадий стремится произвести впечатление. В им­прессивной функции скрыт призыв к взрослому читателю отнестись к нему, подростку, с полной серьезностью. Призыв к признанию обнару-

живается как в жестах, приукрашивающих действительность, так и в подчеркнуто уничижительных. В последних наряду с желанием произ­вести впечатление при помощи отрицательной стилизации самого себя можно обнаружить и диаметрально противоположное стремление, ле­жащее в основе той структуры, которую М. Бахтин называет «слова с лазейкой»:

Исповедальное самоопределение с лазейкой... по своему смыслу является последним словом о себе, окончательным определением себя, но на самом деле внутренне рассчитывает на ответную противоположную оценку себя другим. Кающийся и осуждающий себя на самом деле хочет только прово­цировать похвалу и приятие другого (Бахтин 1929, 129—130).

Стремление повлиять на читателя наталкивается в воображении нарратора на обратную реакцию. Ибо нарратор мнит читателя не при­нимающим его самостилизации, видящим его насквозь и реагирующим на исповедь насмешливыми, трезвыми возражениями. Поэтому наряду с апеллятивной функцией в этом повествовании действует постоянная ориентировка на реакцию читателя.

Смотря по тому, в какой мере ориентировка налагает отпечаток на текст нарратора, можно различать разные ее проявления. Самое обще из них сказывается в изменениях стиля и манеры повествования. Taм где Аркадий Долгорукий выражается менее зрело, чем можно было бы ожидать от образованного двадцатилетнего юноши, где он впадает в жаргон подростка со стереотипными, часто гиперболическими выраже­ниями, где он прибегает к тону безапелляционному, — он как бы огля­дывается на своего читателя. Ориентировка такого вида сказывается уже в первых предложениях романа:

Не утерпев, я сел записывать эту историю моих первых шагов на жизнен­ном поприще, тогда как мог бы обойтись и без того. Одно знаю наверно: никогда уже более не сяду писать мою автобиографию, даже если проживу до ста лет. Надо быть слишком подло влюбленным в себя, чтобы писать без стыда о самом себе. Тем только себя извиняю, что не для того пишу, для чего все пишут, то есть не для похвал читателя. <...> Я — не лите­ратор, литератором быть не хочу и тащить внутренность души моей и кра­сивое описание чувств на их литературный рынок почел бы неприличием и подлостью (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 13. С. 5).

Учет адресата накладывает отпечаток, прежде всего, на изложение аргументации, на тон высказываний, на изменения стиля. Но иногда нарратор прямо обращается к воображаемому читателю. Недовольство

своей незрелостью, которую он ясно ощущает, приводит раздражен­ного подростка к нападкам на читателя, в котором он видит беспощад­ного насмешника:

Моя идея, это — стать Ротшильдом. Я приглашаю читателя к спокойствию и к серьезности (Там же. С. 66).

Приближаясь к окончательному изложению этой «идеи», уязви­мость которой он ясно сознает, Аркадий, «оглядываясь» на читателя, восклицает досадно:

Господа, неужели независимость мысли, хотя бы и самая малая, столь тяжела для вас? (Там же. С. 77)

Излагая «идею», Аркадий то и дело предвосхищает читательские объяснения ее становления с тем, чтобы их решительно отвергать. От предполагаемой у читателя понимающей и тем самым унизительной для него улыбки, сильнее всего раздражающей его, подросток защищает себя маской угрюмости, которую он, однако, под влиянием вероятных возражений не может не смягчать:

Нет, не незаконнорожденность... не детские грустные годы, не месть и не право протеста явились началом моей «идеи»; вина всему — один мой ха­рактер. С двенадцати лет, я думаю, то есть почти с зарождения правильно­го сознания, я стал не любить людей. Не то чтоб не любить, а как-то стали они мне тяжелы. Слишком мне грустно было иногда самому... что я недо­верчив, угрюм и несообщителен. <...> Да, я сумрачен... Я часто желаю выйти из общества (Там же. С. 72).

Чем более эксплицитно излагает подросток ожидаемые реакции чи­тателя, тем больше приближается повествование к открытому напря­женному диалогу:

Я сейчас вообразил, что если б у меня был хоть один читатель, то наверно бы расхохотался надо мною, как над смешнейшим подростком, который, со­хранив свою глупую невинность, суется рассуждать и решать в чем не смыслит. Да, действительно, я еще не смыслю, хотя сознаюсь в этом вовсе не из гордости, потому что знаю, до какой степени глупа в двадцатилетнем верзиле такая неопытность; только я скажу этому господину, что он сам не смыслит, и докажу ему это (Там же. С. 10).

В некоторых местах ожидаемые реплики читателя приобретают да­же форму автономной прямой речи (источником которой, конечно, ос­тается нарратор). Тогда повествовательный монолог Аркадия распада-

ется на две, казалось бы автономные, речи, которые реагируют друг на друга диалогически:

— Слышали, — скажут мне, — не новость. Всякий фатер в Германии по­вторяет это своим детям, а между тем ваш Ротшильд... был всего только один, а фатеров мильоны.

Я ответил бы:

— Вы уверяете, что слышали, а между тем вы ничего не слышали (Там же. С. 66).

Если молодой нарратор уже не надеется спастись от разоблачитель­ных возражений читателя, то он прибегает к излюбленному у Достоев­ского приему исповедующихся нарраторов — к парадоксальному отри­цанию существования того самого читателя, которому адресовано от­рицание:

Сделаю предисловие: читатель, может быть, ужаснется откровенности моей исповеди и простодушно спросит себя: как это не краснел сочинитель? Отвечу, я пишу не для издания; читателя же, вероятно, буду иметь разве через десять лет, когда все уже до такой степени обозначится, пройдет и докажется, что краснеть уж нечего будет. А потому, если я иногда обраща­юсь в записках к читателю, то это только прием. Мой читатель — лицо фантастическое (Там же. С. 72).