Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Этимологии фразеологизмов, вытекающие из предложенного толкования слова и лексической сочетаемости



Косвенным указанием на то, что сочетание слов (а не форм) как таковое, т.е. идиома, несет в себе (снятое) отношение предикации, выступает утверждение: основным признаком фразеологизма является некое глобальное значение, не разделимое на элементы, соответствующие его членам [Курилович 1962, с. 243]. Считавший себя создателем идиоматики И.Е.Аничков (определявший последнюю как учение о сочетаниях слов, в отличие от синтаксиса – науки о сочетаниях форм слов), полагал, что с точки зрения идиоматики подлежит рассмотрению весь язык [Аничков 1997, с. 285]. «Эта работа,– писал И.Е.Аничков, – может на первый взгляд показаться неопределённо обширной и невыполнимой. Но она укладывается в определённые рамки, не превышающие нормальный объём человеческих внимания и памяти, и выполнима…» (с. 287). Сам И.Е.Аничков не продемонстрировал конкретных образцов такого рассмотрения идиом и в целом в заслугу себе мог бы поставить только актуализацию проблемы лексической сочетаемости, а не её конкретное решение. Любопытно, что в научной деятельности И.Е.Аничкова указанная проблема отчасти пересеклась с проблемой слова (к словам И.Е.Аничков относил и выражения типа политическая экономия – см. выше), однако соотнести названные проблемы так, чтобы можно было найти единое их решение, И.Е.Аничков не смог[39]. Предлагаемые ниже этюды по этимологии фразеологизмов (идиом) опираются на сформулированное выше объяснение лексической сочетаемости (§ 2.4), уточняют и развивают его. Так как этимологии фразеологизмов невозможно выполнить, не обращаясь к этимологиям слов, таковым в настоящем параграфе уделяется значительное внимание.

ГОСПОДИН СРЕДНЕЙ РУКИ ‘человек среднего достатка, средних (не выдающихся) качеств’. В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называютгосподами средней руки (Н.Гоголь. Мертвые души). Ср. также: Посмолкли женихи, годка два перепали; Другие новых свах заслали: Да только женихи середней ужруки(И.Крылов. Разборчивая Невеста); Хоронили Пимена Коршунова, русского литератора, не особенно знаменитого, но и не вовсе безвестного – так, средней руки (М.Салтыков-Щедрин. Похороны); Отец его [Зуева] был чиновник средней руки, имел хорошее место, не крупный, но и не совсем уж маленький чин и прехорошенький, небoльшой каменный домик (Ф.Ф.Тютчев. Кто прав?). Пример из «Мертвых душ» Н.В.Гоголя показывает, что некогда речение господ-а/-ин средней руки употреблялось достаточно широко. Толкуя выражения такого рода, указывают на постепенное видоизменение линейного и объёмного значения слова рука в качественное [Котков 1985, с. 139]. Ясно, что это констатация, которая ничего не объясняет. На самом деле причина подобного употребления слова рука состоит в том, что оно в обеих своих частях (ру-ка) заключает идею ‘верха-предела’ (~ ‘неба’; ‘того, что впереди’, и т.д.) и потому участвует в обозначении различного рода градаций. Иначе говоря, не следует говорить о появлении некой смысловой надстройки над конкретным значением слова рука, всё дело в исконном совмещении номинаций различных смыслов. Следует отметить, что «традиционное» возведение русск. рука к форме с носовым гласным (*rąkа) неточно, в этом случае не учитывается реальный характер взаимодействия различных звуковых субстанций, в частности, то, что u , наоборот, «разлагался» (параллельно) на wa и ma (na) и только после этого преобразовывался в а или в носовой гласный. Если говорить о семантике, то оба примитива слова рука, ру- и -ка, закономерно идентифицируются как обозначения руки. Собственно говоря, в этом случае перед нами (предикативное) удвоение одного примитива, взятого в разных фонетических формах: 1) *u ~ hu → ru ~ rma (~ rnа) ~ rwa ~ ra ~ hma ~ hna ~ ha: а) *rma → нем. Arm ‘рука’, сюда и урон (u + rоn < rnа); б) *hnа → гна-ть (‘махать рукой’), отметим здесь и укр. снага ‘сила’ (< hna/sna + ha); в) *hmагам (= ‘рот’, ср. сам не гам…; но ‘рот’ – номинативный двойник ‘руки’); г) *rwа → рва-ть и т.п.; 2) *u ~ hu ~ khu ~ kru ~ gru ~ chu ~ kwa ~ kа ~ chwa ~ cha: а) *khu → польск. ku ‘к’ (идея [нарастания] близости связана с рукой – ср. рукой подать; в то же время направлением ‘к’, равно как употреблением предлога к с дат. пад., в этом случае задается участие в «игре значений» и смысла ‘рот’); б) *chwа → хва-та-ть (рукой), сюда и нем. heute ‘сегодня’ (близость в пространстве → близость во времени); в) *kwa > okwa → оковы (то, что охватывает); г) *khu > uk → суфф. -ук (Степанюк и т.д.; ‘дитя’ ~ ‘отросток’ < ‘рука’) и т.п. Несложно убедиться, что разновидности нашего примитива одновременно участвуют в обозначении смысла ‘верх-небо’: а) ru ~ ur → нем. ur- ‘пра-’ (префикс) – ‘то, что впереди (во времени)’, ср. предыдущие или предшествующие годы = прошлые годы; ur- = русск. верх не только семантически, но и фонетически (*ru ~ rhu ~ urh ~ werh/верх, сюда и свергнуть, укр. перший ‘первый’ и др.); б) u + rа (< rwа ~ ru) = русск. ура ‘верх’ [= ‘победа’], ср. одержать верх = одержать победу; в) u + ran (< rna) → греч. ούρανός ‘небо’; г) uk = слвн. uk учение < ‘небо-верх-свет’ и т.д. Эти факты как раз и показывают: господин средней руки – это, собственно, господин с р е д н е г о у р о в н я, смысл же ‘рука’ в образовании фразеологизма господин средней руки никакого участия не принимает.

ДУМАТЬ (ПОДУМАТЬ) ПРО СЕБЯ ‘формулировать (сформулировать) мысль не прибегая к звуковой речи’. Ср.: Какое низкое коварство Полуживого забавлять, Ему подушки поправлять, Печально подносить лекарство, Вздыхать и думать про себя: Когда же черт возьмёт тебя! (А.Пушкин. Евгений Онегин); Сапожник сначала почесал в затылке,подумав про себя: – Эх, пропали мои денежки! (Н.Помяловский. Очерки бурсы). В пределах этого фразеологизма сочетание предлога и местоимения про себя (= ‘для себя’) кажется избыточным, ведь мыслительная деятельность в любом случае индивидуальна, всегда осуществляется «для себя». Однако примыкание названного сочетания к глаголу думать исторически оправданно, оно указывает на то, что первично он имел значение ‘говорить’ (‘говорить для себя’ → ‘думать’; ср. укр. гадати ‘думать’ и польск. gadać ‘говорить, болтать’). Болг. дýма (сущ.), дýмам (гл.) до сих пор значат, соответственно, ‘слово’ и ‘говорить’, причем большинством лингвистов эти значения справедливо считаются архаическими. По отношению к глаголу существительное дума является исходным. Его сопоставляют с дух, однако дух (*dhu ~ du ~ duh/дух) – это аналог только одной части слова дума. Дух, как и слово, – продукт рта, следовательно, исходно дух//ду- (ду-ть) = ‘рот’. Так как смыслом ‘рот’ задается и образ тьмы, вторую часть слова дума, -ма, можно соотносить с укр. мла, русск. мгла (*mhu > mhwa > mhla/мгла; *mhu ~ muh ~ mu ~ mwa ~ ma, mwa > mla/мла; о соответствии u – wa см. господин средней руки); от *muh ~ mur – укр. смуга ‘[черная] полоса’, мурий ‘тёмный’ и др. Номинативная связь ‘рта’ и ‘руки’ позволяет добавить сюда и ма- из укр. мати (< ‘взять’, по ‘руке’), -ма творительного падежа (укр. двома, п’ятьма), -ма наречий (укр. дарма, русск. диал. летма) и др. «Ближайший» продукт рта, разумеется, слово, «образ» слова в сознании, с л о в о д л я с е б я – мысль. Эту связь и этот путь развития смыслов и отразил наш фразеологизм. Отметим ещё, что «отход» глагола думать от смысла ‘говорить’ обусловил далее включение в круг предметов мысли (заботы) самого говорящего – отсюда омонимичное разобранному фразеологизму выражение думать про себя (разг.) ‘думать, печься о себе’: Когда всё тихо, покойно, все, как муравьи, живут, работают, как будто вразброд;думают, чувствуют про себя и для себя; говорят, пожалуй, и на разных языках; но лишь явится туча на горизонте… – смотрите, как соединяются все нравственные и вещественные силы, как всё сливается в одно чувство, одну мысль, в одну волю… (И.Гончаров. Литературный вечер).

КАК ЖАР ГОРЕТЬ ‘сверкать, отливая красно-желтыми (яркими) оттенками цвета’. Ср.: Но вот уж близко. Перед нами Уж белокаменной Москвы,как жар, крестами золотыми Горят старинные главы (А.Пушкин. Евгений Онегин); – Вот к крыльцу подают две кареты золотые, все в стеклах,как жар горят(И.Лажечников. Ледяной дом). Данное выражение – из числа тех, что обычно считаются тавтологическими (битком набиться, сиднем сидеть, ходуном ходить и т.д.). В этом случае, однако, тавтология «замаскирована» – имя и глагол звучат неодинаково, соотв., для подтверждения их внутриязыковой соотносительности необходим этимологический анализ. К тому же, весьма вероятно, что синтагма как жар – просто синоним к наречию жарко. Это значит, что в общем тавтологии здесь и нет (она является внешней, поверхностной, формальной), речение сообщает об интенсивности горения, которая не всегда одинакова. Тождество корней жар- и гор-/гар- восстанавливаем, возводя их к общему источнику, примитиву *ghu (< *khu). В этом случае звук h (придыхание) пережил усиление в r, u «разложилось» на . В случае с жар- мягкость стыка обусловила переход w → ĭ и изменение перед ĭg в ž (*ghu ~gru ~gur → gwar ~ gĭar → žar); в случае с гор-/гар- w был просто поглощён, вследствие чего g сохранился (gwar → gar). В другом случае придыхательность, обусловив переход ghu > žu, была восстановлена – отсюда жгу (*ghu > žu > žhu), жур-ка (žhu ~ žru > žur) ‘журавль’ (< ‘верх-небо-свет’) и др. Номинативные связи ‘жара-огня’ и ‘неба’, ‘неба’ и ‘птицы’ фиксирует также фольклорный образ жар-птицы. Небезынтересно для нас то, что примитив žu в качестве первой части представлен в составе корня желт-/жовт-/жут- (русск. – укр. – с.-хорв.). От *ghu и уг(ъ)/юг = ‘верх-небо-свет’ > ‘светлая (тёплая) сторона’ > ‘тёплые края’. Добавим сюда и ура (= ‘победа’ < ‘верх’; одержать верх = одержать победу), а также юр ‘открытое возвышенное место’ (дом на юру). Перед стыком согласных появлялся приставной гласный, придыхание поглощалось, а u – ввиду смешения различных звуковых субстанций – воспроизводилось в виде . Всё это означает, что слова жар и огонь – одного происхождения (*ghu ~ gu ~ gna → ogna ~ ogn’a → ogon’/огонь) и синонимия речений гореть как жар и гореть как огонь имеет более глубокие основания, чем это может считаться. Соответствие синтагмы как жар форме творительного падежа подтверждают речения жаром гореть, огнем гореть. Ср.: На грязной заледи у крыльца стояли легкие… пошевни, доверху заваленные мохнатыми овчинами; а на нихжаром горела праздничная, убранная медью сбруя (Ф.Абрамов. Братья и сестры). Форма творительного падежа в свою очередь (ср. прямиком и напрямик, тихомолком и втихомолку и т.д.) – типичный эквивалент наречия. Так как в синтагме смыслы согласуются друг с другом, двигаясь от соединения субстанций к «единству субстанции», «синтетичности суждения» (выражения А.А.Потебни), наше замечание о внешнем, поверхностном характере тавтологии в речении как жар гореть соответствует истине.

ПОТУПИТЬ ГЛАЗА (ВЗОР, ВЗГЛЯД). Ср.: С минуту длилось молчание. Профессорпотупил глаза, журналист конфузливо улыбался… (И.Гончаров. Литературный вечер); Флор угрюмо вышел из дворца с потупленными от стыдаглазами (В.Короленко. Сказание о Флоре); Всё собрание призадумалось. Все в молчаньи потупили взор (А.Пушкин. Бова). Коррелят к потупить глаза в форме несовершенного вида ещё не сформировался – отсюда, иногда, одновременное использование в повествовании альтернативных вариантов: Дашенька с первых же дней отметила для себя Нечаева и, как только он входил в преподавательскую,потупляла (или тупила?) свои действительно черносмородиновые глаза… (В.Алексеев. Из жизни магистра Нечаева). Традиционное толкование фразеологизма – ‘опустить глаза’. Но анализ семантики глагола потупить как на первичное указывает на значение ‘убрать (отвести, отвернуть, «затемнить») глаза’, ‘отвернуться’. Дело в том, что слова тупой, тупить, потупить и др. соотносительны по происхождению с русск. диал. дупа ‘зад’, ‘задница’ (< ‘анус’ ~ ‘дыра’), укр. дупа ‘задница’, ‘тупой (= задний) конец яйца’ (ср. укр. данок как вариант слова танок ‘танец’), н.-луж. dupa ‘дупло’, ‘дыра’ и др. Любопытно, что ду- слова дупа совпадает с -джу (< *dhu) укр. сиджу ‘сижу’, а си- той же формы или её русского аналога с су- из сумрак (т.е. су = ‘мрак’; су- > си- ‹укр.› или су > све > с’jе > с’е > си ‹русск.›). И в самом деле, то, что сзади, мыслилось как не видное, темное – отсюда пересечения названий темноты с названиями предметов, имеющих «заднюю» пространственную локализацию (ср. хотя бы темень и темя, темени). Соотнесение слов дупа и ж.па позволяет выделить ту- в качестве отдельного примитива, соответственно, дает возможность анализировать, сопоставляя их семантику, отдельно ту- и -па. Протолексема ту непосредственно соотносится со словом тьма (tu ~ twa ~ tma/тма ‹укр.› → t’ma/тьма), стало быть, наши соображения относительно изначальной семантики речения потупить глаза вполне подтверждает. Это же ту представлено в тусклый, тушить (= ‘темнить’) и, поскольку темнота – то, что закрывает, в нем. Tuch ‘платок’. По-видимому, на основе связи обозначений ‘глаза’ и ‘солнца’, ‘солнца’ и ‘огня’ возникли речения жечь взглядом (глазами), притушить взгляд и под. Ср.: Хамид знал, как нехорошо действует на владыку его взгляд, но ему редко удавалось притушить его отчаянный огонь (А.Афанасьев. Последний воин). С другой стороны, вероятно, из-за «совпадения» обозначений ‘тьмы’ (зада) и ‘света’ (ср. сень и осенить = осиять, осветить), ‘глаз’ и ‘лица’ глаголы с „корнем” туп- (укр.) втупитися ‘впериться, уставиться’, (русск.) потупиться и др. сами по себе обозначают действия глаз. Развитие стыка как позиции мягкости обусловливало переход т’ → ч (ср. укр. очманіти ‘ошалеть, одуреть’, т.е. испытать помутнение рассудка, -чма- = тьма), поэтому с ту, тьма уместно сопоставлять жарг.-просторечн. чмо ‘мерзкая личность’, ‘плохой человек’. Негативная эмоциональная окрашенность этого слова основывается, как можно полагать, на скрытой отсылке к смыслу ‘задница’. Напротив, ко рту (губам), номинативному двойнику ануса (см. ниже), отсылают чмокнуть, чавкать и др. Ср.:…он быстро наклонился и взасос чмокнул прямо в губы молодую женщину (Ф.Ф.Тютчев. Кто прав?). Укр. идиома ані тни ‘ни зги’ «расшифровывается» как ‘ни звездочки’, и, поскольку ‘звезда’ – это в свою очередь ‘дыра’ (~ ‘дырочка’), тна как (изначально) обозначение ‘дыры-тьмы’ относится сюда же (от тнатень [тна > тня > тень], равно как от тма – темь). Так как u = we ~ je ~ ’e, то и те- из темень = ту (-мень – из *мна ~ мва = укр. мла ‘мгла’). Что касается -па ‹русск.›, то, хотя его вхождение в круг средств, обозначающих те же смыслы, менее выразительно, сомневаться в принадлежности его к таким средствам нет оснований. Кроме слов дупа и ж.па, в этой связи отметим разг. укр. папа, папка ‘хлеб’ (< ‘рот’ ~ ‘анус’; назывательное тождество ‘рта/лица’ и ‘ануса/зада’ эксплицируют фразеологизмы двуликий Янус, задний ум, задняя мысль, наречие наоборот [Луценко 2001б, с. 112] и т.д.), укр. глупак ‘глупец’ (глу-па-к; -к в глупак, очевидно, то же, что и в зна-к, ры-к, бра-к и под.), русск. глупа (глу-па; форма женского рода прилагательных первична; ср. и синонимию слов тупой – глупый) и др. Очевидно, сюда же глубокий, глубина, глубь, голубой и пр. Поскольку спектр значений приведенных слов в основном определяется противопоставлением ‘перёд’ – ‘зад’ (~ ‘темнота’), исходное значение речения потупить глаза – ‘отвести глаза’, ‘убрать (спрятать) взгляд’, ‘отвернуться’, возможно, даже ‘закрыть глаза’ или ‘повернуться задом’. Но, как известно, обозначение темноты пересекается с обозначением обмана, лжи – ср. темнить ‘юлить’, ‘говорить неправду’. Отсюда, при каузальном обозначении того же действия («отвода глаз»), – значение ‘вводить в заблуждение’, ‘обманывать’. Это значение закономерно передаётся выражением отводить (отвести) глаза: [Купавина:] Какие женихи? какие кавалеры? Я ни одного ещё не видала. [Мурзавецкая:] Полно, матушка. Что ты мне глаза-то отводишь? Я старый воробей, меня на мякине не обманешь (А.Островский. Волки и овцы). Отметим, что в этом выражении слово глаза, конечно, следует понимать расширительно: отводить глаза = морочить (от мрак!) голову. Слово глаза не обозначает буквально ‘глаза’ и в пределах речения потупить глаза – отсюда его синонимия с выражениями потупить взор, потупить взгляд.

В ТАЙНЕ ДУШИ (СЕРДЦА)‘в самой глубине своего сознания’. Ср.: Понятно, что я была тронута и, признаюсь, не раз,в тайне души, подумала: как совершенно иначе могла бы сложиться жизнь, если бы я вместо гостьи была тут хозяйкою! (Н.Ахшарумов. Концы в воду); Он… в тайне сердца всегда чувствовал свою цену и был довольно щекотлив к малейшим замечаниям на счет произведений пера его (И.Дмитриев. Взгляд на мою жизнь). Будучи по первичной своей семантике носителем смысла ‘тьма’, слово тайна, как будет показано (см. держать в тайне), развило в себе оттенок артефактности, «сделанности». Тайна – специально созданная тьма, намеренно устроенный укромный уголок – в данном случае в душе, сердце, т.е. во внутреннем мире человека. В таких уголках хранятся знания, замыслы, надежды и пр. Они и являются, собственно, тайнами, которые, с одной стороны, оберегают от чужих глаз, с другой стороны, пытаются угадать, выпытать, вырвать и т.п. Ср.: Что за Верховный суд, который, как Немезида, хотя и поздно, но вырывает из глубины души тайны и давно отложенные помышления и карает их как преступление налицо? (П.Вяземский. Старая записная книжка). Но так или иначе каждый имеет право на тайну и внутренний мир. У каждого он свой и для каждого этот мир сокровенен – таковы основные образные составляющие речения.

Приведенное выше толкование разбираемого выражения, а также пример из П.Вяземского высветили соответствие смыслов ‘глубина’ и ‘тайна’. Если не непосредственно, то через внутреннюю реляцию его семантики со смыслом ‘вода’, слово глубина, как и слово тайна, представляет ‘тьму’ (‘тьму-небо’). Можно также говорить о номинативной связи смыслов ‘душа’ (ср. изливать душу, душа пузыри пускает и др.) и ‘вода’ [Луценко 2000б, с. 262], ‘душа’ и ‘тьма’ (ср. Чужая душа – потемки)[40]. Следовательно, речение в тайне души (серца) явлется некоей образно-художественной (тавтологической) надстройкой над узуальными выражениями в душе и в сердце. Последние, как известно, являются основным функциональным языковым средством содержательной локализации фактов в области сознания. Ср.: Я ношу в душе твой светлый образ, Валя, А Леша выколол твой образ на груди (В.Высоцкий. Татуировка); Пускай скудеет в жилах кровь. / Но в сердце не скудеет нежность (Ф.Тютчев. Последняя любовь).

ДЕРЖАТЬ В ТАЙНЕ намеренно скрывать. Ср.:[Юлия Николаевна:] – Тут нечего знать. Это ясно. Если бы вы знали всё, вы не держали бы этого в тайне (Н.Ахшарумов. Концы в воду); Устройство прибора Гарин держал в тайне (А.Толстой. Гиперболоид инженера Гарина). У А.С.Пушкина – содержать в тайне (…отец Герасим получил из Оренбурга какие-то чудные известия, которые содержит в великойтайне. – Капитанская дочка). У А.И.Солженицына – держать тайну (Исполком пытался два месяца держать тайну, но к маю пришлось открыться… – Двести лет вместе). Речение имеет буквальный смысл ‘держать [намеренно] во тьме ( скрытым)’. Дело в том, что часть тай- слова тайна как раз соответствует – содержательно и фонетически – слову тьма (< тма ~ тва > тja > тай; переход в > j – следствие стыка согласных, ср. лит. чувствовать и проторечн. чуйствовать). Так как у = ва (куша-ть = кваша = каша), втайне (…и передача документов и посылка Обозова произошли втайне. – А.Толстой. Прекрасная дама) и в тайне возможно сопоставлять с втуне (ср. оставаться втуне). Как ясно из приведенного фонетического комментария, примитив, содержащийся в первой части слова тайна, фонетически видоизменился. Это стало причиной того, что между различными его историческими вариантами установилось отношение предикации, предопределившее «понятийность» содержания данного примитива. Вследствие этого часть -на (исходно – содержательно-предикативное соответствие к тай-, см. ниже) получила возможность выразить дополнительный смысловой оттенок, каковым обычно выступает значение артефактности [Луценко 2003в, 173]. В итоге существительное тайна (по своей первоначальной сути – ‘тьма’) преимущественно стало выражать смысл ‘сделанная неизвестность (тьма)’. Слово *туна, некогда получившее начальную свою часть в первичной фонетической форме, закономерно не развило данного оттенка, поэтому тайна и *туна как фонетические двойники оказались в разных контекстах: оставаться втунe =оставаться тьмой, во тьме (оттенка артефактности нет), но держать (хранить) в тайне (скрытая артефактность задает обозначение намеренного действия). Оттенок намеренности имеем в тайный ‘таимый’, тайно ‘тая’ и др. Однако в пределах фразеологизма покрыто (окутано) тайной его нет (тайна = ‘тьма’) – речь идет о том, что, как говорится, покрыто мраком неизвестности. Ср.: Неслышной и почти невидимой тенью он [Гаврила] промелькнул через открытое пространство, которое, впрочем, было окутано тьмой (С.Иванов. Гаврила). Между тем ни в одном словаре синонимов (представленная названным фразеологизмом) соотносительность слов тьма и тайна не отмечается. Можно добавить, что существительные тьма и темь не расподобились семантически, поэтому темно не равно темня.

Смысл ‘тайно, скрыто’ в латыни обозначается наречием clam; ср. также clam esse ‘быть неизвестным’ (т.е. темным), clam habere ‘таить’ (иметь тайну, держать в тайне). Это значит, что слово clam членимо: cla-m (m- – показатель артефактности). Лат. сlam отвечает укр. сум ‘печаль’ (< ‘тьма’), a также польск. kłamać ‘лгать, врать’ (< ‘темнить’; la = wa = u). Достаточно любопытно для нас и то, что, например, дать слово молчать – это дать слово держать нечто в тайне. Начальная часть слова молчать, мол-, соответствует укр. мла ‘тьма, темнота’ (это значение пучковой связью связано со смыслом ‘тишина’, см. об этом [Луценко 1997а]). Слово мла в свою очередь можно отождествить с не рассмотренной выше второй частью существительного тайна, -на: мла < *мва ~ нва > на, т.е. по своему значению -на тоже ‘тьма’. Сюда же и цслав. íàâü, др.-русск., а также русск. диал. навь ‘покойник’ (< нва; нва > нвя > навь), блр. навéц ‘мертвец’, укр. навка (‘некрещёное умершее дитя женского пола, превратившееся в русалку’) с его параллелью мавка (< ‘тьма’ ~ ‘смерть’, см. [Луценко 1997а, с. 22]) и др. Отмеченное свидетельствует о том, что предложенная «расшифровка» фразеологизма держать в тайне является правильной.

ЛОМАТЬ ГОЛОВУ ‘напряженно думать, пытаясь разобраться в чем-л. сложном’. Ср.: Долго дядя ломал голову над тем, какую бы такую приискать мне работу, и ничего не придумал (Ф.Решетников. Между людьми); А если ты соответственно свой, так ты ломаешь голову ночи напролет, думаешь… как Эйнштейн какой-нибудь, если не хуже (С.Иванов. Гаврила). Поскольку в этом случае голова – неотчуждаемая часть субъекта действия, форму голову следует «читать» как ‘головой’, т.е. рассматривать в качестве носителя инструментальной семантики. В этом случае целостный смысл идиомы нейтрализовал обычно выражаемое формами противопоставление объектов по признаку отчуждаемости (собственно, объекта и орудия – ср. крутить хвостом и крутить хвосты: ‘самому’ – ‘другим’). То, что форма винительного в принципе способна иметь значение творительного падежа, показывает выражение править бал (= ‘балом’). Ср.: Обремененных своей социальной значимостью… клубменов старшего поколения он по таким вопросам не беспокоил: пусть живут как хотят, всё равно им недолго осталось править бал (А.Воронин. Я вернусь…). Глагол ломать, соотв., «расшифровывается» как ‘думать’. Речение отсылает к голове как вместилищу ума и процессу мыслительной деятельности (лома- по смыслу в этом случае = ‘действовать умом’; «корни» лом- и ум, кстати, по происхождению совпадают – см. сила солому ломит). Слово голова (< глава) в свою очередь этимологизируется как удвоение (гла + ва) с первичным значением ‘рот’. Вторая часть имени глава, -ва, как ясно из наших замечаний в других местах (ср. держать в тайне, хватил удар), восходит к у, первая часть, гла-, изначально тоже ва (ва → ла), осложнена или эквивалентом s-mobile (h считается предшественником s), или – ещё “на стадии” уh-протезой. Иначе говоря, этимологически слово голова совпадает с гугу, основной составляющей фразеологизма ни гугу (§ 2.2), а также с гав или гав-гав, которые весьма определенно и конкретно отсылают ко ‘рту’. Этот смысл как раз и является предшественником-прототипом смысла ‘ум’. Кроме того, что смысл ‘рот’ лежит в основе значений ‘слово’, ‘мысль’, ‘ум’ и др., он номинативно пересекается с ‘рукой’. Однако в этом случае говорить о том, что разбираемый фразеологизм как-либо связан с обозначением действия руки, нет оснований.

ОТ ПУЗА ‘досыта, вволю (наесться и т.п.)’. Ср.: Однажды я,накушавшись от пуза, Дурной и красный словно из парилки, По кабакам в беспамятстве кружа, Очнулся на коленях у француза…(В.Высоцкий. Осторожно, гризли!); Геолог ввалился в сени, прошел к ведру и, понимая, что делает это напрасно,от пуза напился ледяной колодезной воды (И.Тарасевич. Камыш). Фразеологизм употребляется также в украинском языке: На фронт би швидше. Там хоч годуватимуть від пуза... (Г.Тютюнник). Буквальное значение идиомы – ‘до пуза’. В общем оно понятно – появление живота-пуза, даже на время, связано с обильным насыщением чем-либо. Но в пределах выражения предлог от (< од), который возник из предлога до посредством обретения последним новой фонетической формы (от/од < до), странным образом не отражает системного отношения дифференциации, имеющего место между этими словами в современной системе языка. Это намекает на то, что разбираемое речение, скорее всего, возникло в украинском языке и уже оттуда проникло в русскую речь. Дело в том, что именно в украинском языке отношение синонимии нередко обнаруживается там, где по «закону различий» Ф. де Соссюра следовало бы ожидать внутрисистемного расподобления. Так, несмотря на то, что украинские глаголы любити и кохати якобы разделили между собой семантическое поле смысла ‘любить’, кохати используется и там, где ожидалось бы скорее любити – ср.: Тиша настане на нивах, Бубон ударить від хат; Будеш, о, мила, щаслива, Зоряні ночі кохать (Ю.Буряківець. Стоги). Украинская версия происхождения речения от пуза подтверждается тем, что в словаре В.И.Даля оно не отмечено – при том, что здесь приведены выражения набить пузо, стена пузом, пузатый барин и др.

По исходной номинации живот, нутро, утроба и т.п. – ‘рот’. Но отрицательные коннотации слова пузо связаны с тем, что в данном конкретном случае речь идет не о рте как таковом, а о пасти, роже, чудище и пр., т.е том, что способно вызвать отвращение или даже страх. Так судить дает основания родство слов пузо и пугать (подробнее см. § 4.2, этюд „Русск. пузо, укр. пуголовок, пуп”).

СИЛА СОЛОМУ ЛОМИТ.Первоначальный смысл этой пословицы не очевиден, загадочен. Этим обусловлено то, что некоторые авторы пытаются дать ей рациональное толкование – посредством указания на якобы имевшие место, затемнившие смысл речения трансформации (сила солому ломит < сила с лому ломит). Другим современным исследователям какие-либо преобразования в пределах пословицы кажутся невероятными, они исходят из того, что есть, и потому содержание пословицы определяют так: ‘сила, власть заставляют смириться, покориться, отступить’. (Для того, чтобы содержательно согласовать силу и солому, иногда подчеркивается гибкость тростника – см. [Михельсон 1994, с. 251]). Но ещё в XIX в. А.С.Хомяков, видевший в латыни многие черты, отмеченные славянским посредничеством, лат. calamus ‘тростник’, ‘солома хлебная’ сводил к русск. солома. В пределах пословицы сила солому ломит существительное солома, по мнению А.С.Хомякова, родственное глаголам стлать, сломать, обозначает “всё, что может быть сломанным” [Хомяков 2003, с. 540]. Следовательно, философом и поэтом А.С.Хомяковым смысл пословицы понимался так – ‘сила всё крушит’ (или – ‘крушит всё подряд’). Позднее разбиравший пословицу С.В.Максимов привёл выражение, близкое по смыслу к указанному пониманию, – сила всё ломит, но истолковал обсуждаемую пословицу несколько иначе: “…могучее и властное побеждает слабое” [Максимов 1996, с. 307]. На наш взгляд, достойно внимания то, что Максимов подчеркнул оттенок, который заключен в глаголе ломить (“…ломить и ломиться может лишь уверенная в себе крепкая сила…”). Однако писатель не смог объяснить, почему сила ломит именно солому, которую, как отмечают лингвисты, “ломить-то и не нужно”, ибо она “сама легко покоряется” (“Русская речь”, 1975, № 1, с. 143). Необходимо заметить, что надо быть очень снисходительным к логической стороне дела, чтобы измолоченным “остаткам в виде стеблей” приписать свойство покоряться. Конечно, подобный алогизм пословицам совершенно не свойствен. Но с ним вынуждены мириться, ибо удовлетворительного объяснения пословице найти не могут. Хотя и С.В.Максимов говорил о пословице сила солому ломит как о “заподозренной в бессмыслице”, он, поскольку в этом случае, по его словам, “некуда больше идти за объяснениями”, в итоге предложил принять своё “бытовое”, в целом, как видно, не очень оптимистическое толкование.

Между тем, если обратиться к лингвистическому, по необходимости не поверхностному исследованию пословицы, то можно будет выяснить: она обозначает не то, что предполагают. Первоначальный смысл пословицы действительно затемнен, поэтому носителям современного языка не случайно она кажется по крайней мере странной. С этой точки зрения подобным нашей пословице является речение души не чаять (в ком-л.), в котором, несмотря на семантическую ясность слов, взятых по отдельности, содержание целого представляет собой истолковательную проблему, кстати, до сих пор не решенную. О подобных “продуктах народной жизни” Н.В.Крушевский писал, что они, “раз получив жизнь, живут и тогда, когда корни их давно засохли и смысл позабыт” [Крушевский 1998, с. 35].

Объяснить пословицу сила солому ломит можно, приняв во внимание особенности мифологического мышления, проявлявшиеся в сфере называния предметов и явлений. Мифологическое мышление, в числе прочего, отличалось тем, что одно и то же слово применяло и по отношению к субъекту, и по отношению к объекту ситуации (продукту, результату). Вот и слово солома в пределах разбираемой пословицы называет не солому как таковую (объект), а то, «произведением», продуктом чего является солома (субъект). Получается, что это тоже некая сила, причём неважно, в каком конкретном виде она выступает. Первоначальное содержание пословицы, стало быть, не пессимистическое, а оптимистическое – ‘и на силу найдётся (находится) сила’, ‘сила силу ломит’. Отсюда вывод – не стоит сдаваться даже в самой критической, безнадежной ситуации, необходимо находить силы для ответа, непобедимых врагов не бывает.

Согласно Н.В.Крушевскому, “первобытное мировоззрение всё основано на действиях и смелых выводах” [Крушевский 1998, с. 26]. Для него “достаточно весьма ничтожное основание, чтобы связать две вещи” (с. 27). Подобные связи основываются “лишь на непоколебимой вере в них”, посему их следует назвать “интеллектуальными верованиями” (с. 31). Хотя Н.В.Крушевский не говорит о назывательном единстве субъекта и объекта ситуации, реальность данного “интеллектуального верования” в составе древней идеологии несложно подтвердить фактами. Например, можно показать, что исходно различие между бочар и *боча (> бочка), венг. kadar ‘бондарь’ (славянское заимствование) и *када (ср. болг. када, с.-хорв. кáда и др.; > кадка), пастух и паства является чисто фонетическим, т.е. что в прошлом эти пары слов были одним словом. Привычное ругательное козёл! объясняется «обратным» субъектным смысловым наполнением данного имени. Оно выражает одновременно сострадание к жертве (объекту; ср. козёл отпущения) и презрение к палачу – производителю жертвы (субъекту).

Полагаем, А.С.Хомяков не ошибся, когда поставил в связь стлать, сломать и солома: и в латыни stramen ‘подстилка (из сена или соломы)’, stramenium, stramentum ‘подстилка’, ‘солома’, ‘покрывало’ соотносятся со sterno (sternĕre) ‘низвергать’, ‘устилать’, ‘расстилать’. Sterno, кстати, вероятно, можно соотносить с русск., укр. стерня ‘остатки стеблей на жнивье’ (= “солома”, оставшаяся на корню). Выражение sternĕre hostem ‘накрыть (разбить) неприятеля’ содержит очевидную отсылку к субъектной семантике основы. Интересна и связь между лат. stipula ‘соломинка’, stipo (stipāre) ‘сжимать, сдавливать’ и stipulāri ‘договариваться’ (ср. бить, ударить по рукам; сюда и ступа). Упомянутое выше calamus употреблялось также в значении ‘удилище’, что указывает на него как на обозначение ‘руки’ – источник представления о ‘силе’. Русск. пень, пинать, пеня, пинок, пенька, пеньтюх и пр. представляют этот же круг отношений, причём пеня, как кажется, “располагается” наиболее близко к “чистому” обозначению субъектного начала. Интересно, что такой любитель и знаток русского слова, как А.С.Шишков, связывал также пинать и пена [2002, с. 164], что установленным лингвистами связям смыслов нисколько не противоречит.

Само слово солома есть основания возводить не к предполагаемому *solma, а к реально существующему (южнославянскому) слама (с так называемым подвижным s, s-mobile). “Форма” *solma (с ударным о) образовала всего лишь переходную ступень от слама к солома. За счет появления второго о была снята одна из двух напряженностей, представленных в *solma, – напряженность закрытого слога (и оставлена только напряженность ударения). Существительное слама/солома скрыто содержит в себе слово сила (сла > сьла > сила; слать ‘направлять’, по ‘руке’, сюда же). Часть -ма – это тоже обозначение руки (ср. дар-ом и укр. дар-ма, ма → ом; Тв. пад. – грамматизация смысла ‘рука’; сюда и укр. ма-ти ‘иметь’ [< ‘взять’, по ‘руке’]), т.е. слама отличается от сила эксплицитной (предикативной) связью однозначных протолексем. Кроме того, -ма – “показатель” множественности, купности (ср. укр. юр-ма ‘толпа’), чем также утверждается его смысловое родство со словом сила – ср. укр. cила(-силенна) народу, н.-луж. syła ‘толпа’, ‘куча’, ‘много’, с.-хорв. сила ‘то же’, русск. несметная сила (о большом количестве чего-л.) и пр. Но в слама/солома -ма – (обусловленно) показатель артефактности (как -ка в водка, грядка и пр.). Соотнеся -ма и -ба (укр. юрма = юрба), а также приняв во внимание факультативность s-mobile, получаем тождество слов слама и лаба (= лапа). В силу принципа антропоцентризма лаба/лапа – изначально ‘рука’ и, соответственно, ‘сила’. Понятно, что идею силы выражает также и глагол ломить (Максимов это заметил, но не смог надлежащим образом данный факт объяснить – см. выше). Этот глагол, равно как и существительные лом (против лома нет приёма!), слом, ломка и пр., соотносится с соломой-‘силой’, а не с соломой-‘продуктом’. Приняв во внимание соответствие у – ва (~ во;ср. хула, в белорусском ‘хвала’ и ‘хула’), а также возможность усиления в в л, не только устанавливаем тождество между ломить и -умить (надоумить), со своей стороны объясняющее выражения типа сила (мощь) ума, мощный ум (интеллект) и под., но и, как кажется, попутно находим объяснение пословице знание – сила (знание ≈ ум; ср. русск. мериться силой, в.-луж. mocy měrić ‘то же’ и укр. мірятися умом). Напротив, утрату внутренней связи между умом и силой отражают, как можно полагать, речения сила – уму могила [Михельсон 1994, с. 251], сила есть – ума не надо и др. И по фонетике, и по семантике слово слама соотносится с лат. summa ‘сумма’, ‘множество’, ‘сила (смысл) чего-л.’, sūmo/sumĕre ‘брать силой’, summe ‘очень, чрезвычайно’ и др. Получается, что ум – вторичное имя мужского рода ед. числа, образованное от (утраченной) женско-собирательной формы *ума, отличающейся от слама, по сути, только отсутствием s-mobile.

По своей хозяйственно-социальной функции конь – ‘рука’, посему в круг интересных для нас фактов попадает и небезызвестный Сивка (уходили Сивку крутые горки; < *сива = сила). Тем самым вскрывается, что и выражения ломовой конь, ломовая (т.е. силовая) лошадь обусловлены прежде всего связью языковых смыслов, а не реалий. Указанную реконструкцию подкрепляют параллели (греч.) ’ίππος ‘конь’ – шибать, конь – нем. können ‘мочь’ (оба глагола отсылают к ‘руке’; А.С.Хомяков ’ίππος возводил к корню шиб [2003, c. 518], но обратное не менее возможно). Отметим здесь же, что фразеологизмы хвататься за соломинку, болг. ловя се за сламката ‘то же’, утопающий и за соломинку хватается и др. в свою очередь едва ли возникли бы, если бы за соломинкой не скрывалась “сотворившая” её рука (сила).

Покорность, как известно, считается “общим местом”, фактом, наиболее характерным для исторического прошлого, а также (скрытого) внутреннего мира славян. Уже знакомый нам А.С.Хомяков писал: “Идеал славянина был не витязь бездомный и неугомонный, слуга собственной силы и собственной воли, а сила покорная и кроткая, сила служебная, проявленная в разумной защите беззащитной слабости против беззаконного своеволия” [2003, с. 564]. Ф.М.Достоевский считал смирение не слабостью, а силой: “…смирение есть страшная сила…”; “…смирение есть громадная сила…”; у него встречаются также: “сила смирения”, “смирением взять”, “смирения действие”, “высокое смирение” и т.п. Тем не менее, пословица сила солому ломит не принадлежит к распространенному у славян кругу речений со значением ‘где сила, там нет правды’ (ср. макед. каj е сила, нема правина, с.-хорв. sila kola lomi, a pravdu ne pita, русск. сила закон ломит; с сильным не борись; чья сильнее, та правее и под.). Напротив, она содержит скрытый (оптимистический) призыв к противлению злу. Кроме того, (другие) пословицы предупреждают: безоглядное применение силы так или иначе будет наказано – ср. не надеялся бы на силу, присадят ему и килу; какова сила, такова ей и кила и т.д. Известный содержательный и идеологический компромисс между сила всё ломит и сила солому ломит представляет речение сила по силе – осилишь, а сила не под силу – осядешь [Михельсон 1994, с. 251].

ХВАТИЛ УДАР (кого-л.)‘некто перенес кровоизлияние, паралич, (временную) потерю сознания и т.п.’. Ср.: Сердитый голос барина В застольной дворня слышала; Озлился так, что к вечеру Хватил его удар! (Н.Некрасов. Кому на Руси жить хорошо); Алексей Алексеевич получил генерала, нохватил его легкий ударчик, пришлось выйти в отставку, и он переехал с женой в деревню… (А.Толстой. Чудаки). Речение отражает закономерность: если в языке есть «однозначные» слова (синонимы и пр.), они стремятся соединиться в синтагму, так или иначе воспроизводящую структуру предикации. В данном конкретном случае предикация предложения «возвышается» над предикацией протолексем (примитивов) в пределах слов. Обратимся к деталям. Удар как продукт руки получил своё название от руки. Само слово удар двупримитивно (у-дар: < u + dha ~ dra ~ dar, cp. да-ть; в свою очередь u = wa [разложение], это ва, тоже обозначающее ‘руку’, имеем в да-ва-ть: ‘рука’ + ‘рука’). Со своей стороны, как вытекает прежде всего из других употреблений слова хватить, этот глагол в «корне» (хват-) тоже представляет ‘руку’. Для круга родственных слов (хватка, охват, охватить, хват и т.д.) в качестве протоосновы можно, очевидно, принять хвата- – на это указывает нем. heute ‘cегодня’, в пределах которого пространственная близость руки преобразована во временную близость. В основе хвата- также предицированы друг другу два примитива со значением ‘рука’: хва- (~ kwa ~ ku, ср. польск. ku ‘к’, идея приближения, связываемая с этим предлогом, однозначно указывает на руку; сюда и оковы [< *okow < okwa < o-kwa < kwa], оковать и т.д., оковать нечто, например, железом – это как бы «охватить» его железом) + -та- (ср. укр. та ‘и’, а также от [метатеза] ‘тут, рядом’: и здесь имеем обозначение рядоположенности, коррелятивное со смыслом ‘рука’). (Так как в плане номинации ‘рука’ соотносится со ‘ртом’ [→‘крýгом’], этимологические сопоставления можно было бы направить также «в сторону» слов коло, око, околица и др.; ср. синонимию слов охватить – окружить и под.) Добавим, что отвлечение обоих слов от буквального содержания (‘ударить’, ‘удар’) в пределах разбираемого речения осуществлено в одном направлении – отсюда конкретное, по сути, терминологическое их восприятие.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Предикация как таковая – как процесс и как результат – универсальна и потому имеет множество проявлений в повседневной жизни: это суеверия и приметы, обмен рукопожатиями и именами (фактически имеет место соединение этих и перечисленных ниже фактов) при знакомстве, обмен подписями жениха и невесты при заключении брака, обмен папками президентов при заключении международных договоров и т.д. Под эту модель обмена-соединения (а не под «модель» абстрагирования) должно быть подведено слово, на её основе – с рядом оговорок – объясняются словосочетание и предложение.

Далеко не все лингвистические образования, которые считаются словами, на самом деле являются таковыми. Специалистам предстоит перепроверить многие, накопленные грамматикой положения, касающиеся статуса подобных «слов». В языке отлагаются единицы снятой предикации, они и являются словами. Единицы, употребляющиеся только как предложения (ср. предикативы), не слова, а архаические предложения. Последние фиксируют акт предикации в форме, которая требует расшифровки, этимологического анализа (нет/у, укр. чортма и др.). Признаками былой (утраченной) предикации отмечены некоторые «формальные» словосочетания, и в общем не случайно, что целый ряд лингвистов подобные случаи относит к словам. Внутреннюю связь слова и предложения (косвенно) отражает продуктивное использование морфологической и синтаксической типологий при классификации языков.

Слово как явление, «пережившее» предикацию на пути к своей номинативной сущности, не обусловлено реалией, а заключает в себе свободный от неё интерпретационный момент. Этим объясняются многочисленные актуализации отсутствующих или утраченных интерпретаций – с помощью народной этимологии (спинжак, тарабан и т.п.), посредством игры слов (тяпница, рыклама и пр.) и т.д. По той же причине слово сохраняется как относительно стабильная структурная и содержательная единица. Снятием предикации объясняется и вторичное восприятие слова в разрезе иной грамматики.

При интерпретации слова следует исходить из относительности различий между словом, словосочетанием и предложением. Это важно не только для диахронии, но и для многих явлений современного языка. Исторически стимулы, приведшие к появлению таких синтетических образований, как слова, лежат в плоскости межэтнических поисков «общего языка», плоскости обмена-обретения смыслов на основе общения. Исторический характер слова, особенности которого отчасти вскрываются в свойствах словосочетаний и предложений, не предполагает возможности появления первых слов вне межэтнических контактов. Стало быть, все идеи, касающиеся происхождения языков и их основных единиц, слов, из единого источника, не соответствуют истине.

Слово сложнее знака. Качественно, как автономная сущность, знак определяется словом, а не слово знаком. Наиболее значимые результаты в изучении слова были получены там, где не были разведены и/или противопоставлены проблемы происхождения и сущности слова и языка, слова и предложения. Эти результаты не были оценены по достоинству, поскольку не совпали с глобальными путями «развития» лингвистики. Тот факт, что «ведущим» лингвистам проблему слова в своё время не удалось решить хотя бы в первом приближении, обусловил поворот лингвистики к семиотике, отход языковедческой деятельности от решения важнейших лингвистических задач.

 

ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Абаев 1993: Абаев В.И. О происхождении языка // Язык в океане языков / Сост. О.А.Донских. – Новосибирск, 1993. –С. 12-19.

Абросимов 2002: Абросимов В.А. Принципы языка. Анализ на основе общей теории интеграции. – М., 2002. – 200 с.

Адамар 1987: Адамар Ж.. Слова и мысли без слов // Общее языкознание. Хрестоматия / Составители Б.И.Косовский, Н.А.Павленко. – Минск, 1987. – С. 123-132.

Аничков 1997: Аничков И.Е. Труды по языкознанию. – СПб., 1997. – 511 с.

Апресян 1966: Апресян Ю.Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. – М., 1966, – 302 с.

Арутюнова 1971: Арутюнова Н.Д. О номинативном аспекте предложения // Вопросы языкознания. – 1971. – № 6. – С. 63-73.

Башинджагян 1935: Башинджагян Л.Г. Зачем нужны четыре элемента? (К вопросу о методологии лингвистического исследования) // Академия наук СССР академику Н.Я.Марру. – М.;Л., 1935. – С.127-141.

Білецький 1997: Білецький А.О. Про мову і мовознавство. – Київ, 1997. –
224 с.

Богатова 2003: Богатова Г.А. Историческая и этимологическая лексикография: мысли лексикографа о жанре // Вопросы языкознания. – 2003. – № 1. – С. 148-154.

Богданов 2001: Богданов В.В. Этническая и эволюционная история Руси: Русь, славяне, аризанты. скифы, готы, гунны, пины, варяги. – М., 2001. – 272 с.

Булыгина 1970: Булыгина Т.В. Морфологическая структура слова в современном литовском литературном языке (в его письменной форме) // Морфологическая структура слова в индоевропейских языках. – М., 1970. – С. 7-70.

Вашкевич 2002: Вашкевич Н.Н. Симия: раскрытие смысла слов, поступков, явлений. Учебник для начинающих. Часть 1. – М., 2002. – 144 с.

Верещагин 1979: Верещагин Е.М. К психолингвистической теории слова. Тексты лекций. – М., 1979. – 72 с.

Виноградов 1938: Виноградов В.В. Современный русский язык. Грамматическое учение о слове. Вып. 1. – М., 1938. – 160 с.

Виноградов 1958: Виноградов В.В. Из истории изучения русского синтаксиса (от Ломоносова до Потебни и Фортунатова). – М., 1958. – 400 с.

Виноградов 1972: Виноградов В.В. Русский язык (грамматическое учение о слове). – М., 1972. – 615 с.

Вихованець 1988: Вихованець І.Р. Частини мови в семантико-граматичному аспекті. – Київ, 1988. – 256 с.

Винокур 1959: Винокур Г.О. Избранные работы по русскому язику. – М., 1959. – 492 с.

Гаспаров 1996: Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. – М., 1996.– 352 с.

Георгиев, Дуриданов 1972: Георгиев Вл., Дуриданов Ив. Езикознание. – София, 1972. – 336 с.

Гершензон 2000: Гершензон М.О. Демоны глухонемые // Гершензон М. Избранное. Т. 4. – М.; Иерусалим, 2000. – С. 231-238.

Гируцкий 2001: Гируцкий А.А. Общее языкознание. – Минск, 2001. – 304 с.

Гочев 1979: Гочев Г. К вопросу о сущности энантиосемии // Болгарская русистика. – 1979. – № 4. – С.35-46.

Грушка 1897: Грушка А.А. Спорные вопросы из области морфологии и семасиологии // Филологическое обозрение. – Т. ХП. – 1897. – Кн. 2. – С. 209-287.

Гумбольдт 1984: Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. – М., 1884. – 400 с.

Деррида 1996: Деррида Ж. Введение // Гуссерль Э. Начало геометрии. – М., 1996. – С. 5-209.

Дроздов, Косенко 2001: Дроздов В.А., Косенко Н.М. К проблеме лексической сочетаемости глаголов с наречиями и именными словосочетаниями в английском и русском языках // Дослідження різнорівневих одиниць романських, германських і слов’янських мов. Зб. наук. пр. Вип. 1. – Донецьк, 2001. – С. 81-90.

Жоль 1990: Жоль К.К. О функционально-семантическом подходе к понятию // Философские науки. – 1990. – № 6. – С. 118-122.

Загнітко 2001: Загнітко А.П. Теоретична граматика української мови. Синтаксис. – Донецьк, 2001. – 662 с.

Йордан 1971: Йордан Й. Романское языкознание. Историческое развитие, течения, методы. – М., 1971. – 620 с.

Каминьский, Быкова 1996: Каминьский В., Быкова Л. Содержательный морфемный анализ – задача с многими неизвестными // Przegląd rusycystyczny. – Rocz. XVIII (1995). – Zesz. 3-4. – Warszawa, 1996. – C. 231-235.

Камчатнов, Николина 1999: Камчатнов А.М., Николина Н.А. Введение в языкознание. – М., 1999. – 232 с.

Карпенко 1989: Карпенко О.П. Назви річок Нижньої Правобережної Наддніпрянщини. – Київ, 1989. – 192 с.

Коваленко 1992: Коваленко Н.І. Апозитивні конструкції в синтаксисі // Структура і функції граматичних і лексичних одиниць. – Київ, 1992. – С.67-70.

Котков 1985: Котков С.И. От линейной меры к качественной // Русская речь. – 1985. – № 5. – С.138-141.

Крушевский 1998: Крушевский Н.В. Заговоры как вид народной поэзии // Избранные работы по языкознанию. М., 1998. – С.25-47.

Кубрякова 2001: Кубрякова Е.С. О роли предиката в организации производных слов // Исследования по языкознанию. – СПб., 2001. – С. 303-307.

Кузнецов 1964: Кузнецов П.С. Опыт формального определения слова // Вопросы языкознания. – 1964. – № 5. – С.75-77.

Курилович 1962: Курилович Е. Очерки по лингвистике. – М., 1962. – 456 с.

Лангер 2000: Лангер С. Философия в новом ключе. Исследование символики разума, ритуала и искусства. – М., 2000. – 287 с.

Левицкий 2003: Левицкий В.В. Основы сравнительной фонетики германских языков. – Черновцы, 2003. – 125 с.

Лещак 1996: Лещак О.В. Языковая деятельность. Основы функциональной методологии лингвистики. – Тернополь, 1996. – 445 с.

Лосев 1983: Лосев А.Ф. Языковая структура. – М., 1983. – 375 с.

Лосев 1990: Лосев А.Ф. Философия имени. – М., 1990. – 269 с.

Луценко 1990: Луценко Н.А. Гносеологические и коммуникативные функции вопроса // Философские науки. – 1990. – С. 126-130.

Луценко 1991: Луценко Н.А. О двух подходах к исследованию лингвистических парадигм // Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм. Материалы межведомственной научно-теорет. конф. Вып. 1. Ч. 1. – Харьков, 1991. – С. 11-14.

Луценко 1993а: Луценко Н.А. Взаимодействие парадигм в грамматике. «Философия морфемы» // Философия языка: в границах и вне границ. Т. 1. – Харьков, 1993. – С. 53-72.

Луценко 1993б: Луценко Н.А. О слоях в семантике предложения // Семантика имени, глагола, предложения. Сб. научн. тр. – Донецк, 1993. – С.39-54.

Луценко 1995: Луценко Н.А. Проблемы русской флексии (по поводу одного морфологического описания русского языка) // Русская филология. Украинский вестник. – 1995. – № 1. – С. 4-8.

Луценко 1997а: Луценко Н.А. Из записок по диахронической семантике: «тишина» // Теоретическая и прикладная семантика. Парадигматика и синтагматика языковых единиц. Сб. научн. тр. – Краснодар, 1997. – С. 17-26.

Луценко 1997б: Луценко Н.А. К теории синтагматики: о формуле управления // Филология – Philologica. – Краснодар, 1997. – № 11. – С. 6-10.

Луценко 1998: Луценко Н.А. Этимология, семантика, морфология // Функціонально-когнітивні вияви граматичних структур. Зб. наук. праць. – К., 1998. – С.68-86.

Луценко 1999: Луценко Н.А. Об этимологии слова невеста // Восточноукраинский лингвистический сборник. Вып. пятый. – Донецк, 1999. – С. 232-243.

Луценко 2000а: Луценко Н.А. Метатеза как фактор становления языковой семантики // Теоретическая и прикладная семантика. Парадигматика и синтагматика языковых единиц. Сб. научн. тр. – Краснодар, 2000. – С.20-24.

Луценко 2000б: Луценко Н.А. Семантические парадигмы как источник поэтической образности // Филологические исследования. Вып. 1. – Донецк, 2000. – С.256-264.

Луценко 2001а: Луценко Н.А. О безличности // Восточноукраинский лингвистический сборник. Вып. седьмой. – Донецк, 2001. – С.341-353.

Луценко 2001б: Луценко Н.А. О семантике в этимологии // Теоретические и прикладне проблемы русской филологии. Вып. ІХ. Часть 1. – Славянск, 2001. – С.110-115.

Луценко 2002: Профессионализм и любительство в философии языка. Статья первая // Лінгвістичні студії. Вип.. 9. – Донецьк, 2002. – С. 94-107.

Луценко 2003а: Грамматические категории в системе и узусе (глагол и имя). – Донецк, 2003. – 202 с.

Луценко 2003б: Луценко Н.А. Об одной грамматической функции предлогов в составе фразеологических единиц // Типологія мовних значень у діахронічному та зіставному аспектах. Зб. наук. праць. Вип.. 7. – Донецьк, 2003. – с. 62-66.

Луценко 2003в: Луценко Н.А. Предикативная природа слова // Лінгвістичні студії. Вип. 11. Ч. І. – Донецьк. 2003. – С.166-177.

Лыков 1976: Лыков А.Г. Слово как смежная единица язика // Единицы разных уровней в языке и речи. Часть 3. – Краснодар, 1976. – С. 41-49.

Лыков 2002: Лыков А.Г. Слово и предложение как единицы языка // Современная лингвистика: теория и практика. Сб. научн. трудов. Часть 1. – Краснодар, 2002. – С. 84-89.

Лыков, Лыкова 2002: Лыков А.Г., Лыкова Н.А. Асимметризм русского слова. – Краснодар, 2002. – 194 с.

Лыков, Липская 1994: Лыков А.Г., Липская Л.П. Теория русской флексии. – Краснодар, 1994. – 146 с.

Лыков, Липская 1998: Лыков А.Г., Липская Л.П. Сколько же в русском языке окончаний? (По поводу одной статьи Н.А.Луценко) // Филология – Philologica. –Краснодар, 1998. – Вып. 13. – С. 2-6.

Маковский 1996: Маковский М.М. Язык – миф – культура. Символы жизни и жизнь символов. – М., 1996. – 330 с.

Максимов 1996: Максимов С.В. Крылатые слова. Нижний Новгород, 1996. – 416 с.

Марр 1934: Марр Н.Я. Избранные работы. Том третий. – М.; Л., 1934. –
423 с.

Марр 1936а: Марр Н.Я. Избранные работы. Том второй. – Л., 1936. – 523 с.

Марр 1936б: Марр Н.Я. Что говорит язык по истории материальной культуры // Язык и история. Сб. 1-й. – Л., 1936. – С.97-181.

Марузо 1960: Марузо Ж. Словарь лингвистических терминов. – М., 1960. – 436 с.

Мегентесов 1995: Мегентесов С.А. Опыт эйдетического анализа языковых и культурно-исторических форм ментальности // Филология – Рhilologica. – Краснодар, 1995. – Вып. 4. – С. 25-30.

Мегентесов, Хазагеров 1995: Мегентесов С.А., Хазагеров Г.Г. Очерк философии субъектно-предикатных форм в языковом и культурно-историческом пространстве. – Ростов-на- Дону, 1995. – 109 с.

Мельчук 1963: Мельчук И.А. О «внутренней флексии» в индоевропейских и семитских языках // Вопросы языкознания. – 1963. – № 4. – С. 27-40.

Мещанинов 1929: Мещанинов И. Введение в яфетидологию. – Л., 1929. –
203 с.

Мигирин 1974: Мигирин В.Н. Марксистско-ленинская методология и лингвистика. – Кишинёв, 1974. – 152 с.

Мигирин 1978: Мигирин В.Н. Гносеологические проблемы знаковой теории языка, фонологии и грамматики. – Кишинев, 1978. – 139 с.

Михельсон 1994: Михельсон М.И. Русская мысль и речь. Своё и чужое. Опыт русской фразеологии. М., 1994, т. II. – 832 с.

Мюллер 2002: Мюллер М. Из лекций о языкознании. О философии мифологии // Мюллер М., Вундт В. От слова к вере. Миф и религия. – М.; СПб., 2002. – С.209-242.

Олійник 2002: Олійник З.П. Вставні і вставлені конструкції у структурі висловлювання і тексту: Автореф. дис. … канд.. філол.. наук. – Донецьк, 2002. – 19 с.

Павлов 1999: О происхождении названия Москва. – М., 1999. – 58 с.

Павлов 2002: Павлов С.И. Богу – парус, кесарю – флот. Опыт палеолингвистики. – М., 2002. – 384 с.

Панов 1999: Панов М.В. Позиционная морфология русского языка. – М., 1999. – 275 с.

Пауль 1960: Пауль Г. Принципы истории языка. – М., 1960. – 500 с.

Пешковский 1977: Пешковский А.М. В чем же, наконец, сущность формальной грамматики? // Введение в языкознание. Хрестоматия / Сост. Б.Ю.Норман, Н.А.Павленко. – Минск, 1977. – С. 235-245.

Попов 1881: Попов А.В. Синтаксические исследования. – Воронеж, 1881. – 307 с.

Потебня 1958: Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. – Т.I-II. – М., 1958. – 536 с.

Потебня 1968: Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. Том III. – М., 1968. – 551 с.

Розеншток-Хюсси 2000: Розеншток-Хюсси О. Язык рода человеческого. – М.; СПб., 2000. – 608 с.

Руделев 1984а: Принципы морфологического анализа слова // Деривация и полисемия. – Тамбов, 1984. – С.158-163.

Руделев 1984б: Слово в лексической системе языка. Учебное пособие по русской лексикологии. – Тамбов, 1984. – 75 с.

Руделев 1991: Руделев В.Г. Слово // Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм. Материалы межведомственной научно-теорет. конф. Вып. 1. Ч. 1. – Харьков, 1991. – С. 70-72.

Сватко 1994: Сватко Ю.И. Имя как текст и текст как имя: лингвистические и лингвофилософские основания анализа: Автореф. дисс. … докт. филол. наук. – Краснодар, 1994. – 77 с.

Сепир 1934: Сепир Э. Язык. Введение в изучение речи. – М.; Л., 1934. –
223 с.

Сидоров 1933: Сидоров А.С. Проблема отдельного слова в языкознании. – Сыктывкар, 1933. – 33 с.

Смирницкий 1955: Смирницкий А.И. Лексическое и грамматическое в слове // Вопросы грамматического строя. – М., 1955. – С.11-53.

Солнцев 1977: Солнцев В.М. Язык как системно-структурное образование. – М., 1977. – 342 с.

Соссюр 1977: Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. – М., 1977. – 695 с.

Соссюр 1990: Соссюр Ф. де. Заметки по общей лингвистике. – М., 1990. –
280 с.

Степанов 1966: Степанов Ю.С. Основы языкознания. – М., 1966. – 272 с.

Степанов 1973: Степанов Ю.С. Семиотическая структура языка (три функции и три формальных аппарата языка) // Известия АН СССР. Серия лит. и яз. – 1973. – № 4. – С. 340-355.

Теньер 1988: Теньер Л. Основы структурного синтаксиса. – М., 1988. – 656 с.

Топоров 1963: Топоров В.Н. К этимологии слав. myslь // Этимология. Исследования по русскому и другим языкам. – М., 1963. – С. 5-13.

Топоров В.Н. Из индоевропейской этимологии. V (1) // Этимология 1991–1993. – М., 1994. – С. 126-154.

Трубачев 1993: Трубачев О.Н. Славянская этимология вчера и сегодня // Филологические науки. –1993. – № 2. – С. 3-18.

Трубачёв 2002: Трубачёв О.Н. Опыт ЭССЯ: к 30-летию с начала публикации (1974-2003) // Вопросы языкознания. – 2002. – № 4. – С. 3-24.

Турчанинов 1932: Турчанинов Г.И. Основные принципы развития слова // Яфетический сборник. VII. – Л., 1932. – С. 19-35.

Трубецкой 1987: Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. – М., 1987. – 560 с.

Федоров 2002: Федоров В.В. Три лекции об авторе. – Донецк, 2002. – 88 с.

Филатов 1999: Филатов В.А. Синтаксические связи в структуре синтаксических единиц // Слово и мысль. Вестник Донецкого отделения Петровской Академии Наук и Искусств. Гуманитарные науки. Вып. 1-й. – Донецк, 1999. – С. 116-130.

Флоренский 2001: Флоренский П.А. У водоразделов мысли // Флоренский П. Христианство и культура. – М.; Харьков, 2001. – С. 15-342.

Хомяков 2003: Хомяков А. “Семирамида”. Исследование истины исторических идей // Русский мир. Геополитические заметки по русской истории. М.; СПб., 2003. – С. 5-596.

Чесноков 1967: Чесноков П.В. Слово и соответствующая ему единица мышления. – М., 1967. – 192 с.

Чесноков 1992: Чесноков П.В. Грамматика русского языка в свете теории семантических форм мышления. – Таганрог, 1992. – 168 с.

Шанский 1972: Шанский Н.М. Лексикология современного русского языка. – М., 1972. – 368 с.

Шанский 1982: Этимологический словарь русского языка. Под руководством и ред. Н.М.Шанского.– Т. II, вып. 8.– М., 1982. – 471 с.

Шеллинг 1999: Шеллинг Ф.В. Философия искусства. – М., 1999. – 608 с.

Шерцль 1884: Шерцль В.И. О словах с противоположными значениями (или о так называемой энантиосемии). Отд. оттиск из «Филол. зап.». – Воронеж, 1884. – 83 с.

Шишков 2002: Шишков А.С. Славянорусский корнеслов. – СПб., 2002. – 272 с.

Шпет 1994: Шпет Г.Г. Философские этюды.– М., 1994. – 376 с.

Шпет 1996: Шпет Г. Язык и смысл // Логос. – 1996. – № 7. – С. 81-122.

Шульгач 1998: Шульгач В.П. Праслов’янський гідронімний фонд (фрагмент реконструкції). – Київ, 1998. – 368 с.

Щерба 1974: Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. – Л., 1974. – 428 с.

Якубинский 1986: Якубинский Л.П. Избранные работы. Язык и его функционирование. – М., 1986. – 208 с.

Янко-Триницкая 2001: Янко-Триницкая Н.А. Словообразование в современном русском языке. – М., 2001. – 504 с.

Blatt 1905: Blatt G. Nowsze poglądy na genezę fleksyi w jęzkach indo-europejskich // Eos. – T. 11. – Lwów, 1905. – S. 126-142.

Breidaks 1981: Breidaks A. Valodas izcelšanās. – Riga, 1981. – 87 lpp.

Popović 1980-1981: Što je -te u 2. licu množine imperativa u rusko