Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Битвы трески в сражение заклинания 32 страница



Напротив, один из древнейших примеров скальдической поэзии, скорее всего, оказался включенным в христианский контекст в более позднее время. Это стихи Глума Торкельссона, внука первопоселенца Сварткеля, о которых в "Книге о заселении страны" говорится, что ими он "молился Кресту":

Gott ey gömlum mönnum.

Gott ey ærum mönnum (12).

"Да будет добро старым людям.

Да будет добро молодым людям".

Хотя в аутентичности этих стихов сомневаться не приходится, их связь с поклонением кресту не вполне очевидна. В сагах упоминается и о других христианских драпах XI в., тем не менее до нашего времени не дошла ни одна из них.

Кеннинг, обозначающий Христа в отрывке из "Драпы о буре на море", подобен кеннингу в полустрйфе, приписываемой в "Языке поэзии" (Skáldskaparmál) законоговорителю Скафти Тороддссону (ум. 1030 г.), который родился задолго до принятия христианства и приходился племянником христианскому законоговорителю Гриму с Мосфелля. В этой полустрофе (B I 291), посвященной прославлению Христа как творца мира, Скафти восхваляет силу "предводителя монахов" (munka dróttin), т. е. Христа, "самого могущественного" из всех (máttr es munka dróttins mestr), и добавляет, что "великий Христос создал весь мир и возвел палаты Рима" (Kristr skóp ríkr ok reisti Róms höll veröld alla). Строка "Бог способен на наибольшее" (aflar goð flestu) также, скорее всего, относится к Христу. Легко заметить, что первые скальды-христиане, вероятно, приписывали Христу сотворение мира, из чего можно заключить, что их представления о троичном Боге и различии между Богом-Отцом и Сыном имело свои особенности, характерные для раннего Средневековья.

У скальдов, которые принадлежали к поколению, следовавшему за непосредственными свидетелями того, как было принято христианство, остается все меньше реликтов былого синкретизма веры. В отличие от первых поэтов-христиан для Сигвата Тордарсона (ок. 995-1045), одного из самых знаменитых исландских скальдов, о котором не раз говорилось на страницах этой книги, христианская вера уже вполне органична. Когда Сигват, подобно Халльфреду, попадает в языческую Швецию, то его собственной вере ничто не грозит – обычаи коренного населения кажутся ему безнадежно устаревшими:

"А в Капище пуще

Мне досталось, долго –

На запоре двери

Хозяев мы звали.

Язычники – нечем

Их пронять – прогнали

Нас: "священно место".

Пусть тролли с ними спорят!" (13)

( Пер. О. А. Смирницкой)

В тех же "Висах о поездке на восток", к которым относится приведенная строфа, Сигват, описывая, как прохудилась его лодка, восклицает: "Да возьмет житель кургана (= йотун) жалкую лодку" (taki hlœgiskip hauga herr В I 220, 2). Оказавшись в языческом Гаутланде, скальд прибегает к соответствующей фразеологии: "жители кургана" – традиционный кеннинг "йотунов, троллей", которые, вероятно, были осмыслены в исландском христианстве как злые духи. Знаменательно, что этот языческий кеннинг использован скальдом-христианином как ругательство.

Напротив, христианские темы вдохновляют Сигвата на сочинение нескольких отдельных вис (lausavísur) и одной из самых проникновенных его строф – молитвы по случаю крещения дочери:

Dróttinn, hjalp þeims dóttur

(dýrr's þinn vili) mina

heim ór heiðnum dómi

hóf ok nafn gaf Tófu;

helt und vatn enn vitri

(varðk þeim feginn harða

morni) mínu barni

móðrakkr Haralds bróðir.

(B I 248, 11)

"Господи, помоги

тому, кто – дорога Твоя воля

домой из язычества поднял мою дочь

и дал ей имя Тофа;

отважный духом, умный

брат Харальда

очень рад я остался этим утром

держал под водой моего ребенка".

Сигват возносит эту молитву за крестного отца своей дочери Тофы, который, как поэтически говорит скальд, изображая таинство крещения, "поднял ее домой из язычества" (hóf heim ór heiðnum dómi), – норвежского конунга Олава Харальдссона, причисленного после гибели в битве при Стикластадире к лику святых. Сам Сигват был крестным отцом Магнуса, единственного сына Олава Святого. Магнусу он много позже скажет о святости их уз в своих "Откровенных висах": "между нами все священно <...> хочу я с тобой щедрым жить и умереть" (meðal okkar alt's háligt; <...> vildak me ð þer mildum lifa ok deyja В I 239, 18). Те священные узы, о которых говорит Сигват, связывали его с семьей норвежских конунгов, что, возможно, проливает свет на то, почему о таинстве крещения упоминается не в одной его висе.

Описывая свое отношение к конунгу, Сигват вновь использует выражения, свидетельствующие о его глубокой вере: "Пусть Белый Христос накажет меня горячим огнем, если я хотел удалиться – я чист в этом – от Олава <в сражении>" (В I 252, 25). То же наказание ждет, как утверждает Сигват в других стихах (В I 250,16-17), всех врагов, предавших конунга за золото. Можно предположить, что изменившие Олаву отождествляются с Иудой; сам же конунг, вероятно, видится скальду в образе Христа. Преданность Христу для Сигвата неотделима от верности королю, с которым скальд может вступить в отношения, освященные христианским таинством и имеющие непосредственное влияние на его нынешнюю, а главное, будущую жизнь в изображаемом как реальный аду или Раю.

Представление о святости королевской власти ярче всего проявляется в тех висах Сигвата, где он возносит молитвы за Олава:

Nú sitt heill, (en) hallar

(hér finnumk meir) þinnar

at, unz enn kømk vitja,

Áleifr konungr, mála;

skald biðr hins, at haldi

hjalmdrífu viðr lífi –

endisk leyfð – ok landi

(lýkk vísu nú) þvísa.

(B I 247,7)

"Теперь оставайся счастливым

но мы еще встретимся здесь

в своих палатах, Олав конунг, пока я

не приду навестить и говорить с тобой;

скальд желает древу метели шлемов

(= мужу, т. е. Олаву) сохранить жизнь

позволь закончить – и страну

теперь завершилась виса ".

 

Nú eru mælt (en mála

meir kunnum skil fleiri)

orð, þaus oss of varða

alls mest, konungr, flestra;

goð láti þik gæta,

geðharðr konungr, jarðar,

(víst hefik þann) þvít, þinnar,

þú 'st til borinn (vilja).

(B I 248, 8)

"Теперь сказано

– но еще больше можем сказать

слово, которое для нас,

конунг, важнее всех;

Господь да позволит тебе сохранить

свою страну – такова моя твердая

воля – отважный духом конунг,

ибо она твоя от рождения".

Приведенные висы Сигват произносит, отправляясь по поручению Олава в Швецию, и высказывает ему свои благие пожелания, заключаемые молитвой о сохранении конунгу жизни и власти над страной. Как было замечено Бьярне Фидьестёлем (14), Сигват подчеркивает свое отношение к Олаву: "скальд" – "конунг" (в первых полустрофах вис воспроизводятся слова "конунг", "теперь", "но", "еще", занимающие одинаковые синтаксические позиции), собственные функции в качестве скальда ("позволь закончить", "теперь завершилась виса") и свою роль заступника перед Богом.

Продолжая начатый Бьярне Фидьестёлем анализ, легко убедиться, что эти строфы Сигвата сходны не только по структуре, но и, что, вероятно, не менее важно, по семантике. Пожелания скальда конунгу занимают в обеих висах одинаковые позиции – вторые полустрофы – и имеют, помимо сходной синтаксической организации, тождественные схемы переплетающихся предложений. В первой висе пожелания произносятся от лица скальда, т. е. Сигвата: "скальд желает" Олаву "сохранить жизнь и страну". Во второй висе Сигват просит о том, чтобы "Господь позволил" Олаву "сохранить страну". Слова "скальд" и "Господь" поставлены в идентичную синтаксическую позицию – они открывают соответствующие полустрофы и выполняют функцию подлежащего. Напрашивающееся сопоставление этих слов, а возможно, по замыслу скальда, и их денотатов, подчеркивается семантической близостью контекстов, в которых они встречаются, – в обоих случаях пожелание, высказываемое конунгу, заключается в том, чтобы он сохранил страну. "Такова моя твердая воля", – утверждает Сигват языком, более подходящим земному владыке, чем его скальду. Так он вводит в скальдический обиход выражение, сходное с теми, которые начнут употреблять скальды-христиане: изменив лицо притяжательного местоимения с первого на третье, они применят его к Владыке небесному. "Господь да позволит тебе сохранить свою страну, ибо она твоя от рождения", – заявляет в своей молитве Сигват и тем предвосхищает становящиеся почти топическими в более поздней христианской поэзии мотивы власти над страной, данной свыше, и конунга как "наместника Бога на земле".

Сигват – любимый скальд Олава Святого не присутствовал при том, как конунг простился с жизнью. В то время, как уже рассказывалось (см. выше), он принимал участие в паломничестве в Рим. На пути домой Сигват услышал о гибели Олава и сочинил несколько вис, в которых оплакивал своего покровителя. В одной из них (В I 251, 22) говорится о том, что скальд встретил человека, горевавшего о своей умершей жене и искавшего смерти, однако, по словам Сигвата, скорбь тех, кто утратил конунга, была много тяжелей печали вдовца.

Возвратившись в Норвегию, Сигват сочинил вису, в которой противопоставлял страну, страдающую от тирании Свейна Кнутссона, той Норвегии, что процветала при Олаве Святом. Норвежские скалы, казалось, смеялись, а берега манили мореплавателей, когда был жив Олав, теперь же все холмы погружены в грусть (В I 252, 26). В этих стихах, созданных Сигватом, когда он вернулся из паломничества, изображается, как природа разделяет с человеком и радостную, и печальную его участь. Этот своеобразный психологический параллелизм, возможно, навеян ветхозаветными мотивами (ср. например, в Книге Пророка Исайи: "горы и холмы будут петь пред вами песнь" Ис. 55, 12; или: "Радуйтесь, небеса, и веселись, земля, и восклицайте, горы, от радости" Ис. 49, 13; ила: "Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая и расцветет как нарцисс" Ис. 35, 1; ср. также: "...и холмы препоясываются радостью, <...> и долины покрываются хлебом, восклицают и поют" Пс. 64, 13-14; "да рукоплещут реки, да ликуют вместе горы" Пс. 97, 8).

Несмотря на все настояния, Сигват отказался присоединиться ко двору Свейна, тем не менее, когда в 1035 г. в Норвегию вернулся сын Олава Магнус, скальд стал его ближайшим другом и советчиком. "Откровенные висы", в которых Сигват упрекал Магнуса за резкость и несправедливость в управлении страной, возможно, спасли и жизнь, и престол юного сына Олава Святого.

Незадолго до смерти Сигват отдал дань памяти любимого конунга в "Поминальной драпе об Олаве Святом" (Erfídrápa Óláfs helga, ок. 1043 г., В I 239-245). Интересны обстоятельства создания этой поэмы, известные, в частности, по "Книге с Плоского Острова". Однажды, когда Сигват высадился на священном острове Сельге, на западном побережье Норвегии, то узнал о том, что неподалеку лежит больной бонд, за которым ухаживает его жена. Олав Святой явился этой женщине во сне и сказал ей, что недоволен Сигватом. Причиной гнева Олава Святого послужило то, что в "Поминальной драпе", которую Сигват сочинял в это время, был использован стев на тему о Сигурде Убийце Фафнира. Олав сказал, что предпочел бы стев на темы Священной Истории, например, взятый из "Саги о сотворении мира" (Uppreistarsaga). Сигват, вероятно, исполнил это желание конунга, так как об его драпе известно, что она была "снабжена стевом из "Саги о сотворении мира" (stœlt eptir uppreistarsögu (15)), однако он не сохранился.

Название Uppreistarsaga употребляется для обозначения переложений "Книги Бытия", но, может быть связано и с образом Христа, поднимающегося из Иордана после крещения. Не исключено, что строки, приписываемые Сигвату Снорри Стурлусоном (16), могли быть использованы в качестве стева в этой поэме:

Endr réd Engla senda

Jórðánar gramr fjóra

(fors þó heims á hersi

Heilagt skopt) ór lopti.

(B I 245, 28)

"Господин Иордана (= Бог)

четырех Ангелов послал с небес,

вода омыла святые власы князя

людей (= Христа)".

"Поминальная драпа" Сигвата во многом следует традиционному стилю энкомии. Даже по сравнению с более ранней поэзией этого скальда число кеннингов в его произведении увеличивается, обретают они и былую изощренность построения. Золото вновь становится "огнем воды", и щедрые князья рассеивают его; битва по-прежнему не утоляет голод "мужа волчицы". Создается впечатление, что в зрелом возрасте Сигват возвращается к стилистическим традициям скальдов X в.

Тем не менее кеннинги и хейти, содержащие имена мифологических богов и героев, почти не применяются в стихах Сигвата. Во всей его поэзии такие выражения, как "Нанна меда" (mjöð-Nanna В I 224, 15) или "Ньёрд битвы" (sóknar Njörðr B I 246, 3), встречаются крайне редко. Вполне возможно, что в некоторых случаях мифологические аллюзии намеренно используются Сигватом для того, чтобы еще раз отвергнуть древние верования или осудить язычников. В первой строфе "Поминальной драпы об Олаве" описывается казнь через повешение двенадцати шведов, скорее всего язычников: "Мне достоверно известно, что двенадцать деревьев огня реки (= золота, т. е. мужей) были схвачены; конунг Олав беспощадно предал их смерти; я видел, как воины жаждущего битвы князя свеев скачут на коне Сигара (= виселице, Сигар – имя легендарного морского конунга) в Хель" (B I 239, 1). Контекст, в котором употребляется и имя властителя моря, и имя владычицы преисподней, не оставляет сомнения в негативном отношении к ним автора. В другой строфе (В I 245, 27) Сигват говорит, что покидает дома свой украшенный золотом меч, названный им при помощи кеннинга "прут Гьёлль" (Gjallar vöndr), где Гьёлль – имя валькирии, букв. "Шумная" (этот кеннинг можно толковать также как "прут битвы", понимая gjöll не как имя собственное, но как нарицательное существительное – хейти "битвы"). При этом он знаменательно добавляет, что "откладывает меч" ради "посоха паломника" и делает это, так как "устал от войны". Убийцу Олава Святого Сигват обозначает, применяя пятичленный мифологический кеннинг – "Тротт (= Один) перекрещивающихся заборов бури укрытия битвы" (Þróttr gunnranns glyggs þver garða B I 243, 17), особенно семантически отмеченный в поэзии скальда, избегающего даже трехчленных кеннингов. Исключительность произошедшего – гибель конунга – дополнительно удостоверяется уникальностью использованной для ее описания фразеологии. Упоминание имени Одина в кеннинге, обозначающем того, от чьей руки пал Олав Святой, придает всему событию оттенок зловещей сверхъестественности.

Начиная со стихов Сигвата языческие аллюзии все реже употребляются в скальдической поэзии. На примере своих произведений он как будто показывает скальдам последующих поколений, что, сочиняя висы и драпы, можно обходиться почти без мифологических кеннингов и хейти.

Неизвестно, какая часть "Поминальной драпы об Олаве" утрачена, но сохранившиеся строфы важны, в том числе и как исторический источник. Скальд говорит о ранних годах правления Олава, подробно рассказывает о победах конунга в боях и сосредоточивает свое внимание на его возвращении с Руси и последнем сражении в Норвегии. Битва при Стикластадиде, где конунг лишился жизни, описана здесь как некий крестовый поход (строфа № 22). Сигват, однако, не скрывает, что в войске Олава Святого были не только христиане, но и язычники. Возможно, в напоминание о Страшном Суде Сигват помещает христиан по правую руку от Олава Святого, чьи враги не смеют взглянуть ему в глаза, пронзающие, как копья, и острые, подобно глазам змея.

Мастерство Сигвата проявляется в том, как он впервые в поэзии скальдов изображает солнечное затмение, последовавшее за гибелью Олава. Солнце вдруг стало холодным, и свет его не мог долее указывать путь воинам, сражавшимся в битве. После рассказа о гибели конунга Сигват говорит о том, что Олав, который теперь пребывает у Господа, творит много чудес и должен быть почитаем как святой. Молится Сигват и о душе Олава, очевидно, не зная, что Блаженный Августин не одобрял молитвы о мучениках (17). Описывает скальд и те торжества, которые происходили на могиле Олава Святого, молебны, которые служили в его честь, и его золотую гробницу. "Я прославляю святость короля", – заключает Сигват. К себе самому и к своим слушателям скальд обращается с призывом достойно чтить память конунга и посещать богослужения в его честь в праздник Олава Святого. Так, в стихах Сигвата вводятся названия католических праздников, упоминая которые он использует заимствования из латыни. В "Поминальной драпе об Олаве" впервые появляются и новые для скальдической поэзии агиографические мотивы.

Конунг Олав погиб в битве при Стикластадире летом 1031 г. В "Саге об Олаве Святом" рассказывается, что его тело было поднято после того, как пролежало в могиле год и пять дней. Когда покровы были сняты, лик короля, по словам саги, был совершенно не тронут тленом – он выглядел так, будто только что уснул. Тогда даже те, кто бились на стороне противников короля при Стикластадире, убедились в его святости, и культ Олава Святого стал быстро распространяться в скандинавских странах.

Одними из первых возносить хвалу Олаву Святому начали исландские скальды – и те, кто был среди его друзей, и те, кто считался его врагами. Агиографическая тема была продолжена и подробно разработана Торарином Славословом (Þórarinn Loftunga, XI в.), известным как скальд Кнута Могучего и автор поэм в его честь ("Тёгдрапы" – ок. 1028 г. и драпы "Выкуп головы" – ок. 1026 г. со знаменитым и единственно уцелевшим от нее стевом: "Кнут бережет землю, как хранитель Грикланда = Бог – небесное царство" В I 298). Вскоре после смерти Олава Торарин сочинил "Песнь о тиши на море" (Glælognkviða B I 300-301), обращенную к сыну Кнута Могучего Свейну, который правил в то время Норвегией. Если эта песнь действительно создана для Свейна, как рассказывается в "Круге Земном", то она может быть датирована 1031-1035гг.

В этом произведении, как и в "Тёгдрапе", где (возможно впервые) применен редкий размер тёглаг, Торарин отдает предпочтение древнему стиху квидухатта, почти не употреблявшемуся скальдами. Квидухатт считается размером, производным от форнюрдислага и отличающимся от последнего счетом слогов. Наиболее известный пример квидухатта – знаменитый "Перечень Инглингов" (см. главу о панегирической поэзии). Торарин, как предполагалось, использовал этот размер с определенной долей иронии, будто желая показать, что правление датского конунга – незаконнорожденного Свейна – было нежелательным звеном, прерывающим династию Инглингов (норвежского королевского рода).

Тема "Песни о тиши на море" – прославление святости Олава, которого скальд называет "человеком Божьим" (Goðs maðr B I 301, 9) и перечисляет чудеса, творимые им после смерти. Торарин обращается к королю Свейну с советом просить помощи Олава Святого в управлении Норвегией, так как Господь по просьбе Олава дарует мир и процветание всей стране: Может показаться, что в этой песни появляется новая для скальдической поэзии задача – средствами религии мотивировать законность власти короля над страной. Действительно, в христианской поэзии скальдов Торарин решает ее впервые. Вспомним, однако, о сочиненном Халльфредом, тогда еще язычником, произведении в честь Хакона Могучего, где этот ярл изображался в образе жениха, при виде которого расцветала его невеста-страна. Может быть, не только ветхозаветные образы, о которых мы уже говорили, но и драпа Халльфреда, поэтически рассказывающая о счастливом союзе хладирского ярла с процветающей, радостной Норвегией, подсказала Сигвату образы созданной им после гибели Олава Святого висы, описывающей "смеявшиеся" при жизни великого конунга скалы Норвегии и ее манившие мореплавателей берега. В той же висе Сигвата шла речь о том, как все скалы Норвегии "погрузились в грусть" из-за прихода к власти датчанина Свейна Кнутссона – того короля, которому посвящена "Песнь о тиши на море" Торарина Славослова.

С этим посвящением песни Торарина связано много необычного. Во-первых, в сохранившихся в "Круге Земном" фрагментах этого произведения очень скупо говорится о самом Свейне, который по приказу своего отца Кнута Могучего (правившего Данией и Англией) стал конунгом Норвегии и которого должна была бы прославлять сочиненная в его честь песнь. Во-вторых, основным объектом хвалы является здесь Олав Святой, в чьем поражении и гибели в битве при Стикластадире отец Свейна Кнут Могучий сыграл не последнюю роль. И, наконец не следует забывать, что воспевающая Олава Святого поэма была сочинена Торарином Славословом – скальдом злейшего недруга Олава, каковым был Кнут Могучий.

Предполагалось, что, создавая песнь об Олаве Святом, Торарин отчасти следовал примеру своего покровителя. Известно, сколь горячо во время правления Англией Кнут поддерживал распространение и укрепление культа Эдмунда Святого (и даже основал аббатство Св. Эдмунда и покровительствовал паломникам), не смущаясь тем, что судьба этого мученика долгое время служила своеобразным символом антидатской оппозиции (18). Торарин призывает Свейна поступить подобно своему отцу (который настолько идентифицировал себя с королевской властью в Англии, что с успехом использовал для собственного возвышения даже символическую роль Святого Эдмунда) и принять участие в распространении культа Олава Святого. Насколько можно судить по сохранившимся фрагментам, Торарин говорит о Свейне только, что он "поставил свой престол... в Трандхейме" (hefr sé r til sess hagat í Þrandheimi B I 300, 2), – там, где жил Олав, пока не был взят на небо, а главное там, где он был похоронен "живым" (kykvasettr B I 300, 3), т. е. святым. Основные темы дошедших до нас строф Торарина – описание нетленных мощей Олава Святого, чудеса, происходящие у его гробницы, изображение исцеленных паломников, отовсюду стекающихся к усыпальнице конунга. Над всем этим властвует "поставивший престол" в Трандхейме Свейн, которого Торарин неявно просит использовать преимущества его положения, возможно, понимая, насколько важен культ Олава Святого не только для судьбы, христианства в Норвегии, но и для политического развития страны (19), а также, не в последнюю очередь, – для укрепления авторитета самого Свейна.

Более того, Торарин даже призывает Свейна молиться Олаву Святому о даровании разрешения на правление страной:

Bið Aleif

at unni þér

(hann 's goðs maðr)

grundar sinnar;

hann of getr

af goði sjölfum

ár ok frið

öllum mönnum.

(B I 301,9)

"Проси Олава,

чтоб отдал тебе –

он Божий человек

свою землю;

он получает

от Бога самого

хорошие времена и мир

для всех людей".

Можно заключить, следовательно, что Олава и через несколько лет после смерти почитали не только как святого, но и как покровителя Норвегии, от которого зависит благополучие и процветание страны. Вероятно, именно у Торарина впервые появляется укоренившееся позднее представление об Олаве Святом как о rex perpetuus Norvegiae (20). Культ Олава, очевидно, прочно утвердился ко времени сочинения песни Торарина как среди его прежних друзей, так и среди его прежних врагов. Олав Святой, как свидетельствует произведение Торарина, уже хорошо известен своими чудесами. Будто живой лежит он, и растут власы над его челом и ногти. Колокола над его усыпальницей звонят без участия людей, свечи горят на алтаре; слепые и немые ищут исцеления у его могилы и обретают зрение и речь. Так в "Песни о тиши на море" продолжают разрабатываться впервые яамеченные Сигватом и новые для скальдической поэзии агиографические темы.

В XI в. христианская поэзия скальдов осваивает не только новые темы, но и новые формы. Не исключено, что под влиянием стихов Сигвата (вспомним его строфу, содержащую молитву на крещение дочери) появляются отдельные висы-молитвы. В "Саге о фарерцах" (Færeyinga Saga) сохранилась версифицированная молитва, знаменитый "Символ Веры" (Kredda) фарерского хёвдинга Транда из Гаты (Þrándr í Götu, XI в.). Однако, скорее, это не Символ Веры, а молитва, призывающая Господа, Христа и, возможно, впервые в поэзии скальдов упоминающая ангелов небесных: "(Да) не иду я один, четыре или пять ангелов Господних следуют за мной..." (Gangat ek einn út / <...> fjórir mér fylgja / fimm goðs englar... B I 202). По-видимому, эта молитва должна была произноситься перед началом дня или перед тем, как отправиться в путешествие. В формальном отношении это семисложная строфа, сочиненная, вероятно, в льодахатте – вполне возможно, что число строк в строфе символично.

Проникают молитвы и в скальдические драпы. Одним из первых, насколько известно, в свою хвалебную песнь молитву вводит Стейн Хердисарсон (XI в.). Этого скальда можно, с некоторой долей условности, назвать духовным наследником Сигвата. Как и Сигват, Стейн отдает предпочтение ясному стилю, использует прямой порядок слов и не перегружает свои произведения не только мифологической фразеологией, но и кеннингами вообще. Описания битв в поэзии Стейна становятся все более отвлеченными; герои его, еще конвенционально прославляемые за боевые заслуги, уже не столько отважные викинги, сколько политики и государственные деятели.

В драпе, сочиненной в честь норвежского конунга Олава Тихого (ок. 1070 г.) – первого правителя Норвегии, знавшего грамоту и читавшего Псалтирь, Стейн восхваляет своего героя не только за то, что он вместе с его отцом Харальдом Суровым "обращал в бегство врагов" (B I 379, 4), но и за миролюбие: "Рьяный до оружия князь трендов с большим умом захотел – это очень понравилось людям – установить мир во всей стране; народу пришлось по душе, что противник англов, стойкий духом, принудил подданных к миру"(B I 382, 13).

Конунг-миротворец происходит из рода Олава Святого – так, вслед за Торарином Славословом Стейн продолжает агиографическую тему. В отличие от датского конунга, которому были адресованы благие призывы Торарина, герой драпы Стейна – не узурпатор, а законный правитель Норвегии: "Стойкий в бою вождь в Каупанге, где Святой конунг покоится – он могуществен, – оградит свой одаль от Свейна; конунг Олав (= Святой) с радостью даровал всю Норвегию своим потомкам; сын Ульва (= Свет) не имеет на нее прав" (B I 381, 10). Использование юридического термина "одаль" – наследственное неотчуждаемое владение, находившееся в обладании нескольких поколений одной семьи, – для скальда такой же аргумент против притязаний датского короля, как и покровительство Олава Святого. Торарин Славослов, советуя сыну датского и английского короля Кнута просить Олава Святого даровать ему власть над "своей землей" (grundar sinnar), разумеется, не мог апеллировать к праву "одаля". Напротив, как утверждает Стейн, законная власть Олава Тихого над Каупангом (= Нидаросом, Трандхеймом), где находятся мощи Олава Святого, поможет ему отразить набеги датчан. Так, в стихах Стейна, и отчасти Торарина Славослова, впервые в христианской скальдической поэзии появляется мотив помощи Свыше, который, как будет показано, начинает широко употребляться скальдами следующих поколений.

Стейн вносит в свою драпу и еще одну важнейшую инновацию. Он начинает это произведение не с традиционной скальдической формулы, призывающей слушателей к вниманию, но с обращения к Господу: "Я прошу Святого правителя покрова мира (= небес, т. е. Бога) <выслушать> мою песнь перед людьми, потому что он более славен" (B I 379, 1). Это обращение, хотя и содержит аллюзии на канонические вступления к хвалебным песням, намеренно порывает с традицией скальдов. Начиная со Стейна, скальдические драпы все чаще открываются или завершаются молитвами.