Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Что такое критика? (Qu'est-ce que la critique?).



— Впервые (под названием «Criticism as language») в газете «Times Literary Supple­ment», 1963, 27 сентября. Перевод выполнен по изданию: Barthes R. Essais critiques. P.: Seuil, 1964, p. 252—257. Публикуется впервые.

с. 269. ...Г. Башляр, начав с анализа тематических субстанций... — Французский философ Гастон Башляр (1884—1962) в работах 30— 40-х гг. («Психоанализ огня», 1938; «Вода и сны», 1942; «Земля и грезы о покое», 1948), написанных отчасти под влиянием теории архе­типов К. Г. Юнга, искал источники поэтической образности в коллектив­ном «резервуаре прасимволов» (Огонь, Вода, Воздух, Земля). Позднее Башляр пришел к выводу, что указанные субстанции следует рас­сматривать не как первичные доминанты воображения, а как одну из реализаций или проекций его общей функции.

с. 271. ...и оправдание свое она находит не в «истине». — Речь идет о субстанциалистской трактовке «истины» (онтологический объекти­визм Платона, классический европейский рационализм, позитивистский редукционизм и др.). Подобно тому как для Платона (противопос­тавлявшего умопостигаемый мир вечных «идей» текучему миру чувствен­ных «вещей») только «идеи» являются предметом знания, тогда как относительно «вещей» могут существовать лишь недостоверные «мне­ния», — точно так же и позитивистская методология склонна проводить границу между эмпирическим миром «явлений» и потаенным миром «сущностей», оказывающихся подлинным предметом науки. Тем самым субстанциализм представляет себе познавательный акт 1) как прорыв из мира «явлений» в мир «сущностей»; 2) как пассивно-созерцательное копирование разумом этих сущностей; 3) как преодоление множества «мнений» об объекте и нахождение некоей единой и единственно адек­ватной «истины» о нем — тезис, являющийся, в частности, краеугольным в картезианской эпистемологии: «...существует лишь одна истина каса­тельно каждой вещи, и кто нашел ее, знает о ней все, что можно знать» (Д e к а р т Р. Рассуждение о методе. С приложениями. Диопт­рика. Метеоры. Геометрия, М.: Изд-во АН СССР, 1953, с. 24).

Барт как раз и полемизирует с подобным пониманием «истины», имея в-виду те случаи в литературоведении, когда произведение рас-

сматривается всего лишь как эмпирический эпифеномен, за которым скрывается породившая его субстанциальная «причина» (тэновские «первоначальные силы», плехановский «социологический эквивалент», фрейдовские «комплексы» и т. п.); проникновение в такую «причину» — путем «взлома» произведения — якобы и приводит к постижению его окончательной «истины». Барт же исходит из следующих методологи­ческих посылок, утвердившихся в ходе современной «эпистемологической революции»: 1) познающий субъект не пассивно запечатлевает преднаходимые «сущности» (сама «сущность» на деле есть не что иное, как взаимопереплетение «атрибутов»), но занимается активной рацио­нальной деятельностью, направленной на освоение объекта; 2) поэтому он не созерцает объект, но включает его в свою деятельность, в раз­личные формы собственного опыта, испытывает в свете определенных — исторически меняющихся — гносеологических установок; 3) в зависи­мости от этих установок один и тот же объект по-разному раскры­вается перед исследователями, придерживающимися разных познава­тельных парадигм. Таким образом, отвергая субстанциалистскую трак­товку «истины», Барт настаивает отнюдь не на непознаваемости, а на познавательной неисчерпаемости объекта и тем самым на существо­вании не одной, а множества «истин» о нем — истин, являющихся функ­цией истории, исторического движения человеческого разума. Наконец, определяя литературоведение как «дискурс о дискурсе» (а не об усло­виях его возникновения), Барт переносит проблему «истины» из сферы внешних «причин», порождающих литературу, в сферу самой литературы как особой смысловой реальности (см. также статью Барта «История или литература?» в наст, сборнике и коммент. к с. 319).

...«спокойной совестью». — См. коммент. к с. 132.

с. 272. «Валидность» (от лат. validus — адекватный, пригодный, имеющий силу). — В психологии валидность — важнейший критерий ка­чества теста, означающий его пригодность для измерения того, что он предназначен измерять (так, тест, пригодный для оценки интеллек­туальных способностей, может не годиться для оценки темперамента и т. п.). Понятие «валидности» («пригодности») широко применяется и в других гуманитарных науках; по Ельмслеву, например, «пригодной» является лишь теория, включающая «ряд предпосылок, о которых из предшествующего опыта известно, что они удовлетворяют условиям применения к некоторым опытным данным», так что мера «пригодности» теории оказывается мерой ее «реалистичности» (см.: Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. — В кн.: «Новое в лингвистике», вып. 1. М.: ИЛ, 1960, с. 274—276).

Вместе с тем всякая теория, согласно Ельмслеву, должна отвечать трем «эмпирико-дедуктивным» требованиям: «Описание должно быть свободным от противоречий (самоудовлетворяющим), исчерпывающим и предельно простым. Требование непротиворечивости предшествует требованию исчерпывающего описания. Требование исчерпывающего описания предшествует требованию простоты» (там же, с. 272).

Употребляя термин «валидность», Барт пытается совместить в нем критерий «пригодности» с критерием «внутренней непротиворечивости» («связности», «когерентности») теории: «пригодным» может быть только «систематический» язык описания. При этом литературоведческая теория (социологическая, психоаналитическая и т. п.) считается валидной

постольку, поскольку адекватно описывает определенный смысловой «срез» произведения (или литературы в целом). Однако, будучи не в силах претендовать на абсолютное исчерпание смысловой полноты ли­тературы, подобная теория ни в коем случае не может считаться «истинной» (т. e. владеющей единственной и окончательной «истиной» о литературном объекте).

с. 273. Алетический — от греч. alëtheia — истина.

Литература и значение (Littérature et signification). — Впервые в журнале «Tel Quel», 1964, № 16. Перевод выполнен по изданию: Barthes R. Essais critiques. P.: Seuil, 1964, p. 258—276: Публикуется впервые.

с. 278. ...благодаря своей «валидности»... — См. коммент. к с. 272.

с. 279. ...смысл перехода от «ангажированной» литературы... к «абстрактной» литературе... — Под «абстрактной» литературой в 50-е — начале 60-х гг. во Франции понимали творчество авторов («неорома­нистов», представителей «театра абсурда»), не стремившихся к не­посредственной постановке актуальных социально-политических проб­лем в своих произведениях.

с. 281. Посмотришь на слова это язык... — аллюзия на строки из басни Ж. Лафонтена; см. коммент. к с. 226.

с. 282. ...ее «субстанцию»... — Барт использует предложенное Л. Ельмслевом членение плана содержания семиотических объектов на субстанцию содержания и форму содержания, а плана выражения — на субстанцию выражения и форму выражения. Субстанция содержа­ния — это «аморфная масса мысли», как бы преднаходимая языком. Специфические границы, проводимые в этой субстанции каждым кон­кретным языком, выделение в ней различных факторов и нахождение различных «центров тяжести» Ельмслев назвал формой содержания. Аналогичным образом субстанцию выражения в естественных языках можно определить как их фонетическую область, а форму выражения — как фонологическую организацию этой области, меняющуюся от языка к языку (см. Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. — В кн. «Новое в зарубежной лингвистике. Вып. I». М.: ИЛ, 1960, с. 305 — 318).

с. 284. «Что такое литература?» — См. коммент. к с. 132.

с. 286. ...литература со спокойной совестью... — См. коммент. к с. 132.

с. 287. ...психоанализ в виде диссертации Морона. — См. коммент. к с. 267.

с. 288. В подлиннике: «tout „non-sens" n'est jamais, à la lettre, qu'un „contre-sens"»; слов, которые были бы эквивалентны выражению „нечто, противное смыслу", в оригинале нет. — Прим. ред.

с. 293. ...в беккетовском «Годо». — Имеется в виду пьеса одного из создателей «театра абсурда» Сэмюэля Беккета (род. в 1906) «В ожида­нии Годо» (1952).

...известная «белизна» письма. — См. коммент. к с. 132.

Риторика образа (Rhétorique de l'image)

— Впервые в сб. «Com­munications», 1964, № 4, р. 40—51. Перевод выполнен по указанному изданию. Публикуется впервые.

с. 304. ...молчание бога не позволяет сделать выбор между раз­личными знаками... — Аллюзия на работу Л. Гольдмана «Бог сокровен­ный» (см. коммент. к с. 66), где трагическая ситуация определяется через этическую равноценность возможных для героя способов пове­дения.

с. 305. ...панический «трепет смыслов». — Слово «панический» про­исходит от имени бога Пана, который был способен криком ввергать нарушителей своего покоя в ужас; см. также с. 259—260 наст. издания.

с. 313. ...наша психея... структурирована наподобие языка. — Речь идет о гипотезе Ж. Лакана; см. с. 590 наст. издания.

с. 317. ...из всех метабол. — О метаболах см.: Дюбуа Ж. и др. Общая риторика М.: Прогресс, 1986.

Критика и истина (Critique et Vérité).

— Перевод, выполненный по изданию: Barthes R. Critique et Vérité. P.: Seuil, 1966, впервые напечатан (с сокращениями) в кн.: Зарубежная эстетика и теория литературы. XIX—XX вв. Трактаты. Статьи. Эссе. М.: Изд-во МГУ, 1987, с. 349—387. В настоящем издании публикуется полный, заново отредактированный текст перевода.

с. 319. «Новая критика» — условное название, под которым принято объединять ряд литературоведческих направлений (экзистенциализм, «тематическая критика», социологизм, структурализм и др.), сформи­ровавшихся во Франции в 50—60-е гг. в противовес «старой», «уни­верситетской» (позитивистской) критике (см. статьи Барта «Две кри­тики» и «Что такое критика?» в наст. изд.) и опирающихся на методы современных гуманитарных наук (лингвистика, семиотика, антропология, социология, психология).

Разница между «старой» и «новой» критиками сводится в основ­ном к следующему. Позитивизм был уверен в существовании одно­значной «истины» произведения («...можно вполне трезво предсказать, что со временем установится полное согласие относительно определе­ний, содержания и смысла произведений» — Лансон Г. Метод в истории литературы. М.: Товарищество «Мир», 1911, с. 45), которую якобы можно установить с помощью редуцирующего каузально-гене­тического метода, стремящегося свести литературу к совокупности тех или иных детерминирующих ее факторов (биологических, социально-исторических, биографических и т. п.). Такая редукция смысла к его детерминантам получила название «объяснительной процедуры». Что касается «новой критики», то в целом отнюдь не отвергая генетический метод как таковой, она сделала акцент на самом смысле, которым является произведение, подчеркнув его символическую многозначитель­ность, то есть неисчерпаемость заложенных в нем смысловых инстан­ций. Соответственно, задача «новой критики» — не в экспликации явных значений текста, а в эксплицировании его неявных смысловых пластов. Ожесточенность полемики между Пикаром и Бартом прямо вытекает из различного понимания самих целей литературоведения как науки.

с. 324. Г-н де Норпуа, Бергот — персонажи романического цикла М. Пруста «В поисках утраченного времени» (издан в 1913—1927).

с. 325. Тератология — часть медицины, изучающая аномалии и уродства живых существ.

с. 327. ...от той степени строгости, с которой он применит избран­ную им модель к произведению. — См. коммент. к с. 272.

с. 331. ...следуем ли мы за Фрейдом или... за Адлером... — Авст­рийский психолог Альфред Адлер (1870—1937), начинавший как после­дователь 3. Фрейда, впоследствии отверг пансексуализм и биологизм своего учителя, выдвинув тезис об общественной обусловленности пси­хики человека (см.: Адлер А. Индивидуальная психология. — В кн.: История зарубежной психологии. Тексты. М.: Изд-во МГУ, 1986).

с. 334. Жюльен Бенда (1867—1956) —французский литератор, выступивший (в книге «Предательство интеллигентов», 1927) в защиту «интеллектуализма», против любых форм интуитивизма.

с. 336. ...пассеистского жаргона... — Пассеист (от франц. le passé — прошлое) — сторонник возврата к прошлому, противник прогресса.

с. 338. Кризаль — персонаж комедии Ж.-Б. Мольера «Ученые женщины» (1672), с позиций житейского «здравого смысла» отвергаю­щий всякую ученость как бесполезное мудрствование.

с. 339. ...к тому Мраку Чернильницы, о котором говорил Маллар­ме... — С. Малларме противопоставлял бездонную многосмысленность поэтического слова («Мрак Чернильницы») тому слою его явных, сугубо поверхностных значений, усвоением которого довольствуется «толпа» (см.: Mallarmé S. Œuvres complètes. P., Gallimard, 1945, p. 383).

с. 339. Да неужели же я существую до своего языка? и далее. — Барт здесь опирается на языковую теорию французского психоанали­тика Жака Лакана (1901 — 1981); см. коммент. к с. 366.

с. 343. Жизель, Альбертина, Андре — персонажи романического цикла М. Пруста «В поисках утраченного времени».

с. 344. Люсьен Февр и Мерло-Понти заявили о нашем праве постоянно переделывать историю истории. — Под «переделкой» здесь понимается та смена научных «картин мира», которая сама происхо­дит под действием истории, создающей все новые и новые исследо­вательские «языки», ценностно-познавательные установки, предостав­ляемые в распоряжение ученого эпохой, в которую он живет и т. п. Наряду с Л. Февром и М. Мерло-Понти, методологическое обоснова­ние подобной «переделки» дал и французский философ-герменевтик Поль Рикёр (род. в 1913), чья работа «История и истина» (1955) оказала влияние на статью «Критика и истина» Р. Барта.

с. 348. ...правила... подвергаются «сожжению» (в обоих смыслах этого слова). — Французский глагол brûler означает «жечь» и «разо­блачать».

с. 351. ...как это видно из теории четырех смыслов. — Согласно этой средневековой теории, Иерусалим, например, в буквальном (историческом) смысле означает город в Иудее, в аллегорическом — христианскую церковь, в моральном — душу верующего, а в анаго-

гическом (возвышенном, мистическом) — царствие небесное. Изло­жение схемы четырех смыслов (или четырех толкований) см., напри­мер, в письме Данте к Кан Гранде делла Скала (Данте Алигьери. Малые произведения. М.: Наука, 1968, с. 387).

с. 352. ...писатели держат сторону Кратила, а не Гермогена. — В противоположность Кратилу (персонажу одноименного диалога Платона), убежденному в том, что «существует правильность имен, присущая каждой вещи от природы», его оппонент Гермоген утверждал, что «ни одно имя никому не врождено от природы, оно зависит от закона и обычая тех, кто привык что-либо так называть» (Платон. Кратил, 383а, 384 d).

с. 357. Наряду с языковой способностью, постулированной Гум­больдтом и Хомским... — Поясняя понятие языковой способности, В. Гумбольдт писал: «Чтобы человек мог постичь хотя бы одно слово не просто как чувственное побуждение, а как членораздельный звук, обозначающий понятие, весь язык полностью и во всех своих взаимо­связях уже должен быть заложен в нем» (Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984, с. 313—314). В концепции американского языковеда Наума Хомского (род. в 1928) языковая способность (компетенция) — это заложенное в человеке «знание» языка, «абстрактная система, лежащая в основе поведе­ния, система, состоящая из правил, которые взаимодействуют с целью задания формы и внутреннего значения потенциально бесконеч­ного числа предложений» (Хомский Н. Язык и мышление. М.: Изд-во МГУ, 1972, с. 89).

с. 358. Берма — персонаж романического цикла М. Пруста «В поисках утраченного времени», актриса. О посещении героем пред­ставления «Федры» с Берма в главной роли рассказывается в начале романа «У Германтов».

с. 359. ...отправная точка анализа, горизонтом которого является язык. — См. коммент. к с. 366.

с. 362. ...во времена Лотреамона. — Барт имеет в виду стихию фантасмагории, заполняющую «Песни Мальдорора» французского писателя Изидора Дюкасса (1846—1870), выступившего под псевдони­мом «граф Лотреамон».

с. 366. ...любое письмо... указывает не на внутренние атрибуты субъекта, но на факт его отсутствия и далее. — В этих рассуждениях Барт опирается на учение видного французского психолога, создателя структурного психоанализа Жака Лакана (1901 —1981). Основные положения этого учения вкратце сводятся к следующему.

Психический аппарат человека, по Лакану, включает в себя три инстанции — реальное (le réel), воображаемое (l'imaginaire) и сим­волическое (le symbolique).

Реальное. Характеризуя психическое становление индивида, Ла­кан исходит из факта первичной неотчлененности «я» ребенка от окружающего мира — факта, известного еще в прошлом веке (так, А. А. Потебня в работе «Мысль и язык» (1862) писал: «На первых порах для ребенка еще все — свое, еще все — его я; хотя именно потому, что он не знает еще внутреннего и внешнего, можно сказать и наоборот, что для него вовсе нет своего я. ...исходное состояние

сознания есть полное безразличие я и не-я». — Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М.: Искусство, 1976, с. 170). По Лакану, «мир» для ребенка в первую очередь отождествляется с телом Матери и персонифицируется в нем, а потому выделение из этого мира (отделе­ние от материнского тела), образование субъективного «я», противо­поставляемого объективируемому «не-я», оказывается своего рода нару­шением исходного равновесия и тем самым — источником психической «драмы» индивида, который, ощущая свою отторгнутость от мира, стремится вновь слиться с ним (как бы вернуться в защищенное мате­ринское лоно). Таким образом, первичной движущей силой человеческой психики оказывается нехватка (le manque-à-être), «зазор», который индивид стремится заполнить. Это стремление Лакан обозначил терми­ном потребность (le besoin). Сфера недифференцированной «потребно­сти», настоятельно нуждающейся в удовлетворении, но никогда не могущей быть удовлетворенной до конца, и есть реальное. «Реальное» властно заявляет о себе в каждый миг существования индивида (в этом смысле оно всегда «здесь»), но вместе с тем находится по ту сторону вся­кой рациональности и потому не может быть уловлено ни в процессе психоаналитического сеанса (Лакан выводит «реальное» за пределы научного исследования), ни в процессе субъективной саморефлексии: оно «вне игры».

Воображаемое. По Лакану, это тот образ самого себя, которым располагает каждый индивид, его личностная самотождественность, его «Я» (Moi). Формирование «воображаемого» происходит у ребенка в возрасте от 6 до 18 месяцев — на стадии, которую Лакан назвал «стадией зеркала»: именно в этот период ребенок, ранее воспринимав­ший собственное отражение как другое живое существо, пытавшийся его потрогать, лизнуть или просто заглянуть за зеркало, начинает отождествлять себя с ним (что выражается в необычайном оживлении, смехе, мимике и т. п.). Таким образом, процесс формирования «вообра­жаемого» оказывается оборотной стороной процесса разрыва индивида с внешним миром, с телом Матери. Важнейшая функция «воображае­мого» — психическая защита индивида: «воображаемое» подчиняется не «принципу реальности», а логике иллюзии: оно создает такой образ «Я», который устраивает индивида и играет экранирующую роль как по отношению к объективной действительности, так и по отношению к тем образам этого индивида, которые существуют в сознании его партнеров по коммуникации — «других»; в этом смысле «воображаемое» есть область «незнания», заблуждения человека относительно самого себя. Недифференцированная «потребность», характеризующая уровень «реального», будучи спроецирована в сферу «воображаемого», конкретизируется в форме желания (le désir), управ­ляемого принципом удовольствия/неудовольствия и ориентированного на эмпирические объекты. При этом диалектика «желания» такова, что его удовлетворение (например, утоление жажды) приводит к исчезновению самого желания, то есть первичного жизненного импуль­са; такое удовлетворение равносильно смерти, поэтому для поддержа­ния жизни необходимо возникновение все новых и новых объектов желания. Однако подлинной потребностью человека является, по Лака­ну, не само по себе стремление к овладению этими объектами, а стрем­ление к слиянию с миром: слиться же с миром — значит получить призна­ние с его стороны, быть любимым (хвалимым и т. п.) другими людьми

(так, ребенок, выпрашивающий у матери сладости, на самом деле требует ее внимания, ласки): подлинное желание человека состоит в том, чтобы другой его желал, в нем нуждался и т. п.; он хочет сам быть «объектом», которого не хватает партнерам по социальной ком­муникации, хочет быть причиной «желания» с их стороны (см. Lacan J. Ecrits. P.: Seuil, 1966, р. 181, 268). Таким образом, выявляется принципиальная зависимость индивида от окружающих его людей, обобщаемых Лаканом в понятии Другого, носителя «символического».Символическое. По Лакану, это совокупность социальных уста­новлений, представлений, норм, предписаний, запретов и т. п., которую ребенок застает готовой при своем рождении и усваивает по большей части совершенно бессознательно; «символическое», будучи «порядком культуры», выполняющим регуляторную функцию, как раз и персони­фицируется в фигуре Другого или Отца, поскольку именно через Отца ребенок впервые приобретает навыки культурного существования, то есть усваивает социальный Закон. «Символическое» — это область сверхличных, всеобщих, социокультурных смыслов, задаваемых инди­виду обществом; это, следовательно, область бессознательного. Отсюда — радикальный пересмотр Лаканом классического понятия «субъекта». Если в рамках картезианской традиции «субъект» рассмат­ривался как некая субстанциальная целостность, как суверенный носи­тель сознания и самосознания (ср. Cogito ergo sum) и как ценност­ная точка отсчета в культуре, то, по Лакану, напротив, субъект (le sujet) предстает как функция культуры, как точка пересечения различных символических структур и как точка приложения сил бес­сознательного: не культура является атрибутом индивида, а индивид оказывается «атрибутом» культуры, говорящей «при помощи» субъекта; сам же по себе «субъект» есть «ничто» (rien), некая «пустота», заполняемая содержанием символических матриц. Отсюда — постоян­ное взаимодействие между субъектом как носителем культурных норм и «Я» (Moi) как носителем «желания», то есть между «символиче­ским» и «воображаемым». «Символическое» стремится полностью под­чинить себе индивида, тогда как задача «Я» состоит в том, чтобы, используя топосы культуры, создать с их помощью собственный нар­циссический образ, то есть, подставив «Я» на место «субъекта», соз­дать себе культурное алиби. Тем самым уточняется понятие бессозна­тельного: бессознательное, по Лакану, это «речь Другого», но это такая речь, которая постоянно редактируется «воображаемым»: «Бессознательное — это глава моей истории, которая отмечена пробе­лом или обманом, это глава, подвергшаяся цензуре» (Lacan J. Ecrits. P.: Seuil, 1966, p. 259). При этом бессознательное рассматри­вается Лаканом в качестве своеобразного языка, ибо символическое организовано по тем же законам, что и естественные языки («бессозна­тельное структурировано как язык») : в нем можно выделить сферу означающих и означаемых, язык и речь, парадигмы и синтагмы, законы метафорического переноса и метонимического смещения и т. п. Вместе с тем следует иметь в виду существенное отличие «языка бессознатель­ного», с которым имеет дело психоанализ, от естественных языков, с которыми имеет дело лингвистика как таковая, — отличие, на которое указал, в частности, Э. Бенвенист: бессознательная символика являет­ся одновременно «и подъязыковой и надъязыковой. Подъязыковой она является потому, что источник ее расположен глубже, чем та область,

в которой благодаря воспитанию и обучению закладывается механизм языка. В ней используются знаки, не поддающиеся членению и до­пускающие многочисленные индивидуальные вариации... Эта симво­лика является надъязыковой вследствие того, что в ней используются знаки очень емкие, которым в обычном языке соответствовали бы не минимальные, а более крупные единицы речи» (Бенвенист Э. Заметки о роли языка в учении Фрейда. — В кн.: Бенвенист Э. Общая лингвистика, М.: Прогресс, 1974, с. 125—126).

В заключение следует отметить решительное стремление Лакана к дебиологизации психоанализа, то есть к устранению фрейдовского пан-сексуализма. Вынося за пределы исследования все собственно биоло­гические потребности, Лакан соотносит душевную жизнь индивида не с физиологическими импульсами организма, а с ценностями, эта­лонами и символами культуры, рассматривает бессознательное не как нечто стихийное (фрейдовское «оно»), а как упорядоченную область, где происходит социализация личности.

с. 370. ...согласно Лукачу, Рене Жирару и Л. Гольдману... — Имеются в виду следующие работы: «Теория романа» (Die Theorie des Romans. Berlin, 1920) Д. Лукача, книга Р. Жирара «Романти­ческая ложь и романическая правда» (Mensonge romantique et vérité romanesque. P.:Grasset, 1961) и названная Бартом статья Л. Гольдмана «Введение в проблемы социологии романа», входящая в его книгу «Социология романа» (Pour une sociologie du roman. P.: Gallimard, 1964).

с. 373. ...апофатический риск. — Апофансис (греч. apôphansis — утверждение) — суждение, в котором посредством утверждения или отрицания полагается что-либо как существующее или несуществующее.

с. 374. ...Пруста, любителя чтения и подражаний. — Аллюзия на сборник М. Пруста «Пастиши и смесь» (Pastiches et mélanges, 1919),. где автор воспроизводит стилистическую манеру ряда крупных фран­цузских литераторов. В эту книгу входит и эссе Пруста «О чтении».

От науки к литературе (De la science à la littérature) — Впер­вые под названием «Science versus literature» в газете «Times Literary Supplement», 1967, 28 сентября. Перевод выполнен по изданию: Barthes R. Le bruissement de la langue. P.: Seuil, 1984, p. 13—20. Публикуется впервые.

с. 375. ...язык, благодаря своим обязательным категориям... — Об «обязывающей» власти языка, стремящегося подчинить любого го­ворящего своим нормам и правилам, писал еще в начале XIX в. немец­кий философ Фридрих Шлейермахер (1768—1834); см.: Fr.Schleiermacher's sämtliche Werke, Abt. 3. Zur Philosophie, Bd 2. Berlin, 1838, S. 213. Аналогичная мысль была подробно развита в XX столетии американским лингвистом и этнологом Францем Боасом (1858—1942) и Романом Якобсоном (1896—1982), на которых непосредственно опи­рается Барт. Ср.: «Таким образом, основное различие между языками состоит не в том, что может или не может быть выражено, а в том, что должно или не должно сообщаться говорящими». «Грамматика воистину ars obligatoria..., поскольку она обязывает говорящего прини­мать решения типа „да — нет". Как неоднократно указывал Боас, грамматические значения данного языка направляют внимание говоря-

щего коллектива в определенную сторону и благодаря своему обяза­тельному принудительному характеру оказывают влияние на поэзию, верования и даже на философское мышление» (Якобсон Р. Взгляды Боаса на грамматическое значение. — В кн.: Якобсон Р. Избранные работы. М.: Прогресс, 1985, с. 233—234).

с. 376. ...рамки классицизма и гуманизма. — Имеется в виду «гуманизм» ренессансного и картезианского типа, превращающий изо­лированного «субъекта» в решающую инстанцию социокультурного процесса и игнорирующий тот факт, что на самом деле этот субъект является результатом проекции социокультурных, исторически возни­кающих ценностей.

с. 377. ...согласно определению Романа Якобсона. — См.: Якоб­сон Р. Лингвистика и поэтика. — В кн.: «Структурализм: „за" и „про­тив"». М.: Прогресс, 1975.

с. 380. ...театрально или фантазматически... — Согласно Лакану, «театральность» есть такой способ «разыгрывания» индивидом собствен­ного «Я» (Moi) перед «другими», при котором он способен контроли­ровать собственное «воображаемое», согласовывать его с требованиями «символического»; «фантазм», по Лакану, это способ придать «жела­нию» приемлемую, с «символической» точки зрения, форму, это «нор­мальный» разрыв между реальностью и «воображаемым», «экран не­знания»; см. также коммент. к с. 366.

...в научном дискурсе, из которого ученый объективности ради самоустраняется... — По Барту, претензии ученого-позитивиста на «научную объективность», то есть презумпция «беспредпосылочности» научного знания, представляют собой характерную форму «фантазма», основанного на стремлении индивида скрыть от самого себя социо­культурные, идеологические установки, направляющие его познаватель­ную деятельность и определяющие «картину мира», из которой он не­осознанно исходит.

Смерть автора (La mort de l'auteur).

— Впервые в журнале «Manteia», 1968, № V. Перевод выполнен по изданию: Barthes R. Le bruissement de la langue. P.: Seuil, 1984, p. 61—68. Публикуется впервые.

с. 387. ...так же как «я» есть всего лишь тот, кто говорит «я». — Ср.: «Какова же та „реальность", с которой соотносится (имеет ре­ференцию) я или ты? Это исключительно „реальность речи", вещь очень своеобразная. Я может быть определено только в терминах „про­изводства речи" („locution"), a не в терминах объектов, как определя­ется именной знак. Я значит „человек, который производит данный рече­вой акт, содержащий я". Данный речевой акт по определению является единственным и действительным только в своей единственности. ...Но параллельно нужно рассматривать я и как единовременный акт произ­водства формы я (instance de forme). Форма н с языковой точки зре­ния существует только в том акте речи, в котором она высказывается.

Таким образом, во всем этом процессе налицо два совмещенных единовременных акта: акт производства формы я как реферирующего (réfèrent) и содержащий это я речевой акт как реферируемое (référé)» (Бенвенист Э. Природа местоимений. — В кн.: Бенвенист Э.

Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974, с. 286). Местоимение «я» таким образом, относится к категории «шифтеров», принадлежащих к языковому коду (где «я» противопоставлено «ты» как «отправитель со­общения» его «получателю») и в то же время отсылающих к содержанию данного конкретного высказывания (см.: Якобсон Р. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол. — В кн.: «Принципы типологи­ческого анализа языков различного строя». М.: Наука, 1972).

с. 388. ...лингвисты вслед за философами Оксфордской школы име­нуют перформативом... — Философы «Оксфордской школы» (Гилберт Райл, род. в 1900; Джон Уисдом, род. в 1904; Джон Остин, 1911 — 1960) ознаменовали своей деятельностью новый этап в развитии неопозити­визма, связанный с заменой логического анализа языка анализом линг­вистическим. О перформативе см.: Остин Дж. Л. Слово как дейст­вие. — В кн.: «Новое в зарубежной лингвистике», вып. XVII. М.: Прогресс, 1986; Бенвенист Э. Аналитическая философия и язык. — В кн.: Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974).

Эффект реальности (L'effet de réel). — Впервые в сб.: «Communi­cations», 1968. 11. Перевод выполнен по изданию: В a r t h e s R. Le bruis­sement de la langue. P.: Seuil, 1984, p. 167—174. Публикуется впервые.

с. 398. ...реализм в литературе сложился примерно в те же деся­тилетия, когда воцарилась «объективная» историография. — Барт имеет в виду позитивистскую иллюзию о возможности беспредпосылочного знания в естественных и гуманитарных науках — иллюзию, переносимую в область художественного творчества многими «нату­ралистически» ориентированными писателями середины XIX в.

...реальность относилась к сфере Истории и тем четче противопоставлялась правдоподобию... — Ср.: «Из сказанного ясно и то, что задача поэта — говорить не о том, что было, а о том, что могло бы быть, будучи возможно в силу вероятности или необходи­мости. ...Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэ­зия больше говорит об общем, история — о единичном» (Аристо­тель. Поэтика, 1451 а-b).

С чего начать? (Par où commencer?). — Впервые в журнале «Poétique», 1970, № 1. Перевод выполнен по указанному изданию. Публикуется впервые.

Эта статья является конкретным методическим примером «тексто­вого анализа». Барт следующим образом классифицирует «тексты». Прежде всего он выделяет «чистый» текст, ничем не ограниченную смысловую полноту, не откристаллизовавшуюся, не «сгустившуюся» ни в какое конкретное «произведение». Такой текст есть бесконечная игра самой культуры, «вечное настоящее», «романическое без рома­на, поэзия без стихотворения, эссеистика без эссе, письмо без стиля, производство без продукта, структурирование без структуры» (BarthesR. S/Z, P.: Seuil, 1970, p. 11), иными словами, он представляет собой сугубо идеальную, утопическую возможность «тотальности», не диффе­ренцированной на культурные «коды» и потому не поддающейся ни анализу, ни интерпретации, ни «прочтению», но допускающей лишь абсолютное отождествление с собой, «пере-писывание». Идеальному

тексту Барт противопоставляет массу реально существующих текстов, структурированных в виде «произведений» и следовательно, сплетен­ных из множества хотя и взаимообратимых, но все-таки дискретных «кодов», поддающихся аналитическому прочтению, объективации. Это — «классические», по выражению Барта, тексты с неограничен­ной поливалентностью; тем не менее их бесконечное смысловое движе­ние может быть как бы приостановлено исследователем, остановившим свой выбор на одном из «кодов» и положившим его в основу неко­торой конкретной интерпретации данного текста. Наконец, среди «классических» текстов Барт выделяет группу текстов с ограниченной поливалентностью, с «неполной множественностью», в той или иной мере сводимой к исчислимому набору образующих их кодов. Подобные тексты (роман Ж. Верна «Таинственный остров», новелла Бальзака «Сарразин» и рассказ Э. По «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром») и являются предметом бартовского анализа.

с. 403. ...диегесис (греч.) здесь: повествование, с. 410. ...пойетический — от греч. глагола poiein 'делать', 'изготов­лять'.

От произведения к тексту (De l'œuvre au texte).

— Впервые в журнале «Revue d'esthétique», 1971, 3. Перевод выполнен по изда­нию: Barthes R. Le bruissement de la langue. P.: Seuil, 1984, p. 69—78. На русском языке опубликована в журнале «Вопросы ли­тературы», 1988, № 11 (пер. Д. А. Силичева). В наст. сб. публикуется в новом переводе.

с. 413. ...перелом же... произошел в прошлом веке, с появлением марксизма и фрейдизма. — Речь идет в первую очередь об открытии области бессознательного, осуществленном в социологическом плане К. Марксом (ср.: «Они не сознают этого, но они это делают». — Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 84), а в индивидуально-психологическом — 3. Фрейдом. В бессознательном коренятся подлин­ные мотивы человеческой деятельности, которые, однако, преломляют­ся в коллективном или индивидуальном сознании в иллюзорной форме «идеологии» или «воображаемого» (см. коммент. к с. 132 и с. 366). Таким образом, «в социальной действительности наблюдается то же внедрение прошлого в настоящее, то же расхождение между реальной действительностью и отражением последней в представлениях людей, та же тревога по поводу „недостаточности знания", то же стремление облекать действительность в одежды мертвых, словом, та же скрытая „вторая сцена", которую всегда учитывал — применительно к своей области и к своим проблемам — Фрейд», — отмечают Ф. В. Бассин и В. E. Рожнов. Вместе с тем у Фрейда «все замыкается в пси­хологическом плане, только этот уровень принимается во внимание, и именно в этом коренится роковая ошибка Фрейда. Маркс же, объяс­няя законы „незнания", исходил из объективных фактов — борьбы общественных классов, характера производства и процессов обмена» (Бассин Ф. В., Рожнов В. E. Предисловие. — В кн.: Клеман К. Б., Б р ю н о П.,Сэв Л. Марксистская критика психоанализа. М.: Прогресс, 1976, с. 14—15).

с. 415. ...произведение есть шлейф воображаемого, тянущийся за Текстом. — В лакановских терминах смысл сказанного: явное зна-

чение произведения («то, что хочет сказать автор») возникает как продукт деятельности «Я» (Moi); см. коммент. к с. 366.

с. 420. Ведь «я», пишущее текст, это тоже лишь «бумажное» «я». — Ср.: «...шифтер... лишь указывает на субъект акта высказывания, но он его не обозначает» (Lacan J. Ecrits. P.: Seuil, 1966, p. 800); см. также коммент. к с. 387.