Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Шпионские страсти



 

Реабилитация, по словам доктора Сизовой, мне предстояла долгая. Спи, гуляй, восстанавливайся. Очень кстати. Занятие я себе уже нашёл.

Вещие письма, судя по всему, в щель почтовых ящиков влезть не могли из-за своих нестандартных размеров. Значит, их отдают прямо на отделении связи. Номер на штемпеле рассмотреть нетрудно. Я отхлебнул кофе и гордо окинул взглядом воображаемого мистера Шерлока Холмса. Отдыхай, братец! Сегодня твой сменщик Сокольский Роман Андреевич. На том мы с ним и порешили. Я облачился в длинное чёрное пальто, тряхнул седеющей роскошью, ощутимо поредевшей за время болезни, и направился в засаду.

 

Восемь дней я дежурил в маленьком душном зале, прикрывая своё всё ещё узнаваемое лицо то журналами, то газетой. Молоденькие работницы почты уже начинали думать про меня какие-то свои девичьи гадости. Или, напротив, романтичные глупости. Я самоотверженно сидел перед их носами и терпел перешёптывания, переглядывания и хихиканье. Наконец, моё упорство было вознаграждено.

Как-то в противный февральский вечер старая, облупившаяся дверь тяжело приоткрылась и в опустевшее почтовое отделение проскользнул довольно зачуханный дедок. В помятых годами руках он держал знакомый мне конверт.

Я сполз со своего насеста и небрежно подошёл к окошку, к которому привычно семенил дед. Ошибки быть не могло. Он подал конверт почтовой служащей. В графе ОТ КОГО ясно значилась знакомая подпись. Строчка КУДА демонстрировала, что письмо направляется на адрес моего театра. Многочисленные разведчики в моём исполнении завистливо сглотнули слюну.

Признаться, сначала я хотел раскрыть карты и рассказать подателю письма, что-де я и есть тот самый Сокольский, кому адресован данный пакет, и можно бы отдать мне моё имущество из рук в руки. А там, глядишь, купив шкалик горькой, выведать подробности. Но интуиция вовремя шепнула, что такая конспирация не бывает затеяна даром. Одним словом, мои внутренние резиденты не утвердили этот простой план. Повиновавшись, я выскользнул в промозглую темноту и принялся бродить чуть поодаль, не спуская глаз с дверей почтамта.

Скоро старик вынырнул из почтового царства и похромал в тёмные дворы, куда я сам никогда бы не сунулся. Лавры отважного резидента мне, видишь ли, покоя не давали. Нет бы, нанять частного детектива, благо такого рода шарашкиных контор сейчас по Москве пруд пруди. Бывшие менты играют в крутых парней. Ругая себя последними словами, я трусил за дедком по непроглядным закоулкам. Скоро перестал и прятаться, всё равно никакие бродячие коты не заметят меня впотьмах в моём шпионском пальто, даже если налетят лбом. Сам-то зачастую определял местонахождение «клиента» только по характерному шарканью подошв по мокрому асфальту. Не сомневаюсь, что несколько раз едва не пробуравливал носом затылок преследуемого. Разведчик!

Тем не менее, где на слух, где на ощупь, а где и на авось мы добрались до некого подъезда. Дабы не выражаться слишком крепко, скажу только, что жилище было далеко не элитным. Стойкая вонь помойки и кошачьей мочи, перемешанная с запахом жарящихся котлет, густо наполняла, не только парадную, но и двор. Судя по отсутствию характерного щелчка, дверь не была снабжена хотя бы элементарным кодовым замком, какой уж там домофон. Не думал, что в Москве такие остались. Да простят меня жильцы этой свалки, но мне их равнодушие к месту своего обитания было выгодно. Я неслышно прокрался за тенью старичка и навострил всё, что осталось от моего слуха. Анализ шаркающих звуков дал понять, что дед поднимался с трудом: долго, кряхтел, сопел, мучился одышкой и не раз устраивал привалы на лестничных клетках.

Как пишут в титрах — шли годы. Наконец, где-то отдалённо заскрежетало, возились с ключом. Хлопнула дверь. Послышался надтреснутый старушечий голосишко:

— Семён Афанасьевич! В магазин ходили?

Сколько оптимизма кроется в наших российских старушонках, диву даюсь. Живи я в такой дыре, моего радушия не хватило бы на собственное отражение в зеркале. Бабуля нарисовалась вовремя, я стал обладателем важной информации — дед носил славное имя Семён Афанасьевич. На старушонку я, вообще, возлагал большие надежды, они охочи посудачить о соседях. Только надо знать подход. Россия, как известно, щедрая душа… ежели с ласковым словом, да купюрой подобраться.

— Здравствуй, Никифоровна, — отозвался мой объект наблюдения, переводя дух после восхождения. — Ох, погода, ох пого-о-о-да! Кости-то ломит. А никуда не денешься, кто за нас будет дела делать?

— Да, да! — закручинилась соседка. — Вот так работали, работали, а на старости лет и не надо никому!

Не сыпала бы ты, бабка, соль на раны. Мне лет через двадцать… Тьфу ты! Пошли вы, старичьё!

Вниз зашуршали мелкие шажки. Я помаршировал им навстречу.

Между третьим и вторым этажами зияла зловонная пасть мусоропровода. Старуха в засаленном фланелевом халате орудовала в ней внушительной дубиной. Продалбливала наросшую ниже пробку. При этом ворчала под нос, вспоминая не богоугодными идиомами какого-то Гришку.

— Здравствуйте! — Я нацепил на физиономию самую располагающую улыбочку, благо по актёрскому мастерству всегда имел твёрдую «отлично». — Что ж вы вечером мусор выбрасываете? Примета плохая!

— А?!

Бабка обернулась. В её глазках прыгали трусоватые зайцы. Я принял ещё более благодушный вид — посланец небес, не иначе.

— Опять забился?.

Заинтересованность бытовыми неурядицами хозяйственных пенсионеров всегда порождала у них безотчётную симпатию к собеседнику

— Опять, милый, опять! Гришка, поганец, с пятого, ремонт как затеял, так и мучаемся. Бугай такой, а лень доски на помойку вынести, всё в мусорку суёт!

— Давайте помогу.

Отняв бабкино орудие, я ударил в нечто, скрываемое тьмой мусоропровода. Нечто подалось, двинулось, заскрежетало и с душераздирающим грохотом достигло дна. Путь был свободен. Чтобы закрепить расположение старушки, я забрал у неё ведро, из которого капала жижа, способная своим удушливым амбре поспорить с химическим оружием. Я поспешно отправил его содержимое вслед за «нечто». Увы, победу я праздновал рановато.

— Вы к кому это, на ночь глядя? — Бабка неприязненно оглядывала моё швейцарское пальто, стоящее не меньше её годовой пенсии.

— Да вот… Мэрия Москвы выделила денежное пособие … разовое … к праздникам. Разношу. Помощник я… депутата

— Какого? Мы своего знаем. На выборы звать приходил. Обещал, обещал… Ремонт обещал капитальный! Лифт обещал! И где?!

Сейчас ещё и за неведомого депутата урожай шишек соберу. Ослабить бабулину бдительность могла только наглядная, звенящая в её кармане агитация. Это я смекнул сразу.

— Пока только материальную помощь выделили. Потом и ремонт сделаем, — покаянно развёл я руками.

— Да сколько писать-то можно?!

Я торопливо извлёк из кармана ежедневник и сделал вид, что внимательно изучаю списки.

— Как ваша фамилия?

— Так это… Никифоровна я… Семёнова Ольга Никифоровна. — Бабуля сразу ослабила напор. — Сколько пособие-то?

— Две пенсии. — врал я наобум.

— С надбавками или… так?

— С надбавками, с надбавками. Надо только кое-какие бумаги заполнить и чтобы вы расписались. Поднимемся?

— Хм… — Ольга Никифоровна по-девичьи поджала губы, точно я предложил ей что-то неприличное. — А я откуда ж знаю, может ты вор?

— Паспорт показать могу… — Я полез в нагрудный карман, но тут бабулю осенило.

— Слушай, а где я тебя видела? Ты не… Царица небесная, ты же этот… милиционер!

— Что?

— Милиционер из кино! Начальник… постой как его фамилия была…

Слава тебе, господи! Моя публичная профессия, наконец-то, принесла свои плоды!

— Федоренков, — подсказал я и расплылся в добродушной улыбке приятно поражённой «звезды».

— Вот, вот! Я же кино это смотрела несколько раз! Ох ты, батюшки! Прям живые артисты пенсию приносят! До чего ж дошло! Нет, всё-таки хороший у нас депутат! Молодец Иваныч! Вот это для людей, я понимаю. Да ты поднимайся, милый, поднимайся! У меня и чаёк есть. Устал, небось? По этажам-то… Седой-то какой! А в кино молоденький совсем! — Бабка охала, подталкивая меня под локоть, словно боялась, что сейчас удеру

Квартира Никифоровны встретила меня запахом сырости. Очень скоро я определил его источник — вдоль коридора и на кухне были натянуты верёвки с сушившимся на них бельём. Стиральная машина с сушкой, похоже, была неведома хозяйке. Никифоровна принялась поспешно срывать с верёвки вылинявшие до коматозной бледности понтолоны и несуразные хлопчатобумажные лифчики, какие я видел только в глубоком детстве вот на таких же верёвках.

— Сносить нас хотели, — рассказывала старушонка, не прерывая свои стыдливые манипуляции. — Да Николай Иваныч заступился. Отремонтируем, говорит, лифт поставим. Ждём вот. А трубы гнилые. Текёт и текёт, текёт и текёт! Стены мокрые. Как дождь, так и мокрые. Плесень везде.

— Да-а… — Мне почему-то стало стыдно.

— Сейчас чайку погрею. Много тебе ещё бегать? — Бабуля, увидев известное ей лицо, моментально даровала мне чин дорогого гостя. — У меня и бутылочка есть. Может по маленькой? Дед мой уж двенадцать лет как помер. Пил, окаянный! Ой, пи-и-ил! А я всё покупаю маленькую-то. Иногда, знаешь, куплю, рюмочку налью, на полочку поставлю, хлебушком накрою. Пусть, думаю, побалуется дед. А утром смотрю, нет водочки! Понял, да? Приходит мой дедушка. Скучает, знать.

— Одна живёте? — Простота, с которой бабка говорила об умершем муже, заглядывающем пропустить пятьдесят грамм, меня неприятно напрягала.

— Одна, милый, одна! Вот как дед помер, так и одна. Сын есть. Так они с невесткой квартиру получили ещё в 84-ом годе. Ребятишки у них, мальчик и две девочки. Им от его завода квартиру дали. Тогда давали ещё квартиры, не то что сейчас, хапуги окаянные. А мы вот с дедом тут остались. Сначала-то приходили сын с невесткой. А потом… э-э-э… Да что там! Своих забот полон рот! Через всю Москву ехать надо. Когда ж им. Ну, так налью водочки-то?

— Не откажусь!

Мне было неловко и грустно. Пятьдесят грамм бабкиной водки были сейчас как нельзя кстати. Да и разговор клеиться будет лучше.

 

— Да-а-а… — Никифоровна, выпив со мной, разомлела, подпёрла сухонькой ручкой щёку и ударилась в воспоминания. — Растишь, растишь, а помрёшь, только по запаху и найдут. Мироновна вот померла с третьего подъезда в том годе. Соседи в милицию позвонили, чтобы дверь открыли. Пахло уж очень… Открыли, а она там и лежит. И что ведь ещё, собачка у ней была. Маленькая такая. Беленькая. Скулила сначала, голодала, видать. А потом притихла. А чего притихла? Приноровилась мясо с пальцев у Мироновны объедать. Все, как есть, пальцы обглоданы. И косточки погрызены. Николаич рассказывал. Его в понятые взяли, когда, значит, дверь-то ломали. Дочка потом приехала. Ну, ничего так, похоронили, конечно, только гроб был закрытый, лицо уже попортилось сильно. А квартиру дочка продала. Жульку усыпить хотела, да я её взяла, жалко ж, живая душа. Всё веселей с ней. Вот как вышло-то.

Бабка налила ещё по стопке, а я смотрел на виляющую облезлым хвостом старую Жульку и к горлу подкатывала тошнота.

— У меня тоже дочка. — зачем-то сказал я и умолк на полуслове.

— Вот и слава богу, хорошо! Давай за детей что ли?

— Угу…

 

Прикинув так и сяк, я достал из бумажника пятьсот долларов.

— Это ваше, Ольга Никифоровна.

— Ох ты, — всплеснула дрожащими ручонками бабуля — много-то как!

— Там доплаты всякие, проценты… — соврал я экспромтом.

— Где подписать-то? Это ж какая уйма денег! А на наши сколько ж это? — Я прикинул в уме по курсу и изложил результат. Глаза Никифоровны наполнились слезами и ужасом. — Батюшки! Деньжищи какие! А у меня замок на двери, плечом толкни — и нет! Всё-таки дождались благодарности за свои труды! Я ж сорок пять лет на заводе от звонка до звонка! В половине пятого каждый день вставала. В цехе-то шум, шум… оглохла совсем! А пенсию дали, за квартиру заплатишь — и нет её… Дождались всё же. Дед-то мой не дожил.

В груди у меня сжалось, лицо начало наливаться бордовым цветом.

— Не надо ничего подписывать, у нас списки в компьютере… — неумело продолжил я свой этюд «Помощник депутата». Что бы я дал ей подписать? Мой больничный, заботливо вложенный в паспорт? — У меня последний адрес остался, Семёна Афанасьевича… фамилию забыл…

— Курский, — подсказала Ольга Никифоровна. — Его ж на Курском нашли, мамка, видать, бросила. Так в детдоме и дали фамилию! А отчество по милиционеру написали, который нашёл. Вот какие матери бывают!

— Да, да! — Хоть я и был актёром, лицедейство сегодня явно не давалось. После истории с Мироновной и Жулькой праведный гнев на нерадивых матерей-кукушек отчасти смазался. Дети, бросающие ослабевших матерей, казались ничем не лучше. Короче говоря, люди друг друга стоят. Накатил новый приступ мизантропии. Однако сейчас уделять ему время было некогда, надо завершать начатое дело. — Курский Семён Афанасьевич, вот именно!

— Сдал наш Афанасьич, — вздохнула бабуля и ловко разлила по стопкам остатки водки. — Болеет. Ноги, говорит, болят. Тоже ведь один живёт. Как дочка померла у него, совсем сдал.

Да что ж они тут все помирают?! Ещё одну историю про обглоданные трупы я бы не вынес… Стоп! Как один?! А письма? Не хотите же вы сказать, что это дед мне пророчит и записки пишет.

— Давно дочь-то умерла? — поинтересовался я, чтобы активизировать разговор на интересующую меня тему.

— Давно-о-о, лет шесть как. Пила сильно. Замёрзла. На улице упала пьяная и нашли потом мёртвую.

— М-да…

— Но Афанасьич, видно, всё равно её любил. Очень уж переживал. Почти год на улицу не показывался. Я ему и в магазин ходила за хлебушком. А он возьмёт хлебушек через порог, спасибо скажет и назад.

— Может, родные какие есть… муж у дочки был, внуки?

— Да кто позарится на такую?! Она ж, не тем помянута будь, оторва была, пила чуть не с тринадцати лет! Царствие ей небесное, конечно.

От столкновения с подобными историями мне всегда хотелось сбежать в какой-нибудь музей. Или на премьеру бессмысленного голливудского блокбастера. Или в ресторан. Куда-то, где не пахло кошками, застиранным бельём и болотистой безысходностью. Где не было так необъяснимо стыдно. Я встал.

— Спасибо вам, Ольга Никифоровна за гостеприимство. Отдохнул. Сейчас загляну к вашему соседу — и домой.

— Передайте депутату нашему, что, мол, кланяемся за подмогу! Хороший он человек!

Хороший… Так вот и кланялись всю жизнь. А потом заношенные понтолоны на верёвке, из гостей только усопший дедушка, а там и… Жулька.