Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Ю.М. ЛОТМАН О семиосфере

Современная семиотика переживает процесс пересмотра некоторых основных по-нятий. Общеизвестно, что у истоков семиотики лежат две научные традиции. Одна из них восходит Пирсу — Моррису и отправ­ляется от понятия знака как первоэлемента всякой семиотической системы. Вторая основывается на тезисах Соссюра и Пражской школы и Кладет в основу антиномию языка и речи (текста). Однако при всем отличии этих подхо-дов в них есть одна существенная общность: за основу берется простейший, атомарный элемент, и все последующее рассматри­вается с точки зрения сходства с ним. Так, в пер-вом случае в основу анализа кладется изолированный знак, а все последующие семиоти-ческие феномены рассматриваются как последовательности знаков. Вторая точка зрения, в частности, выразилась в стремлении рассматривать отдельный коммуникативный акт — обмен сообщением между адресантом и адресатом — как первоэлемент и модель всякого семиотического акта. В результате индивидуальный акт знакового обмена стал рассматри-ваться как модель естественного языка, а модели естественных языков — как универсаль-ные семиотические модели, самое же семиотику стремились истолковать как распространение лингвистических методов на объекты не включающиеся в традиционную лингвистику. Эту точку зрения, восхо­дящую к Соссюру, с предельной четкостью выразил покойный И. И. Ревзин, предложивший в прениях на второй Летней школе по вторичным моделирующим системам в Кяэрику (1966) такое определение: «Предметом семиотики является любой объект, поддающийся средствам лингвисточеского описания».
Такой подход отвечал известному правилу научного мышления: восходить от про-стого к сложному — и на первом этапе безусловно себя оправдал. Однако в нем таится и опасность: эвристическая целесооб­разность (удобство анализа) начинает восприниматься как онтологиче­ское свойство объекта, которому приписывается структура, восходящая от простых и четко очерченных атомарных элементов к постепенному их усложнению. Сложный объект сводится к сумме простых.
Пройденный за последние двадцать пять лет путь семиотических исследований по-зволяет на многое взглянуть иначе. Как можно теперь предположить, четкие и функцио-нально однозначные системы в реальном функционировании не существуют сами по себе, в изолированном виде. Вычленение их обусловлено лишь эвристической необходимо-стью. Ни одна из них, взятая отдельно, фактически не работоспособна. Они функциони-руют, лишь будучи погружены в некий семиотический
[12]
континуум, заполненный разнотипными и находящимися на разном уровне органи-зации семиотическими образованиями. Такой континуум мы, по аналогии с введенным В. И. Вернадским понятием «биосфера», называем семиосферой. Следует предупредить про-тив смешения употребляемого В. И. Вернадским термина «ноосфера» и вводимого нами понятия «семиосфера». Ноосфера — определенный этап в развитии биосферы, этап, свя-занный с разумной деятельностью человека. Биосфера Вернад­ского — космический ме-ханизм, занимающий определенное структурное место в планетарном единстве. Расположенная на~повёрхности нашей планеты и включающая в себя всю совокупность живого вещества, биосфера трансформирует лучистую энергию солнца в химическую и физическую, направленную на переработку «косной» неживой материи нашей планеты, ноосфера образуется, когда в этом процессе доминирую­щее значение приобретает разум человека1. Если ноосфера имеет материально-пространственное бытие, охватывая часть нашей планеты, то пространство семиосферы носит абстрактный характер. Это, однако, отнюдь не означает, что понятие пространства употребляется здесь в метафорическом смысле. Мы имеем дело с определенной сферой, обладающей теми признаками, которые приписываются замкнутому в себе пространству. Только внутри такого пространства ока-зывается возмож­ной реализация коммуникативных процессов и выработка новой ин-фор­мации.
Понимание В. И. Вернадским природы биосферы может быть полезно для опреде-ления вводимого нами понятия, поэтому на нем следует остановиться подробнее. В. И. Вернадский определил биосферу как пространство, заполненное живым веществом. «Жи-вое вещество, — писал он, — есть совокупность живых организмов»2. Такое определение, как кажется, дает основание полагать, что за основу берется атомарный факт отдельного живого организма, сумма которых образует биосферу. Однако в действительности это не так. Уже то, что живое вещество рассматри­вается как органическое единстве — пленка на поверхности планеты — и что разнообразие ее внутренней организации отодвигается на второй план перед единством космической функции — быть механизмом переработки энергии, получаемой солнцем, в химическую и физическую энергию земли, — говорит о первичности, в сознании Вернадского, биосферы по отношению к отдельному организму. «Все эти сгущения жизни теснейшим образом между собою связаны. Одно не может су-щест­вовать без другого. Эта связь между разными живыми пленками и сгущениями и не-изменный их характер есть извечная черта механизма земной коры, проявляющаяся в ней в течение всего геологического времени»3. С особенной определенностью эта мысль вы-ражена в следую­щей формуле: «Биосфера — имеет совершенно определенное строение, определяющее все без исключения в ней происходящее (...). Человек, как 6н наблюдается в природе, как и все живые организмы, как всякое живое существо, есть функция биосфе-ры, в определенном ее пространстве-времени»4.
1 «История научной мысли, научного знания (...) есть одновременно история создания в биосфере новой гео-логической силы — научной мысли, раньше в биосфере отсутствовавшей» (Вернадский В. И. Размышления натуралиста: Науч­ная мысль как планетарное явление. М., 1977. Кн. 2. С. 22).
2 Вернадский В. И. Биосфера: Избр. труды по биогеохимии. М., 1967. С. 350
3 Вернадский В. И. Избр. соч.: [В 6 т.]. М., 1960. Т. 5. С. 101.
4 Вернадский В. И. Размышления натуралиста... Кн. 2. С. 32.
[13]
Аналогичный подход возможен и в вопросах семиотики. Можно рассматривать се-миотический универсум как совокупность отдельных текстов и замкнутых по отношению друг к другу языков. Тогда все здание будет выглядеть как составленное из отдельных кирпичиков. Однако более плодотворным представляется противоположный подход:
все семиотическое пространство может рассматриваться как единый механизм (ес-ли не организм). Тогда первичной окажется не тот или иной кирпичик, а «большая систе-ма», именуемая семиосферой. Семиосфера есть то семиотическое пространство, вне которого невозможно само существование семиозиса.
Подобно тому как, склеивая отдельные бифштексы, мы не получим теленка, но, разрезая теленка, можем получить бифштексы, — суммируя частные семиотические акты, мы не получим семиотического универсума. Напротив, только существование такого уни-версума — семиосферы — делает определенный знаковый акт реальностью.
Семиосфера характеризуется рядом признаков.
Отграниченность.
Понятие семиосферы связано с определенной семио­тической однородностью и индивидуальностью. Оба эти понятия (одно­родность и индивидуальность), как мы уви-дим, трудно определимы формально и зависят от системы описания, но это не отменяет их реальности и хорошей выделяемости на интуитивном уровне. Оба эти понятия подразуме-вают отграниченность семиосферы от окружающего ее внесемиотического или иносемио-тического пространства.
Одним из фундаментальных понятий семиотической отграниченности является по-нятие границы. Поскольку пространство семиосферы имеет абстрактный характер, грани-цу ее не следует представлять себе средст­вами конкретного воображения. Подобно тому как в математике границей называется множество точек, принадлежащее одновременно и внутрен­нему, и внешнему пространству, семиотическая граница — сумма билингвиаль-ных переводческих «фильтров», переход сквозь которые переводит текст на другой язык (или языки), находящиеся вне данной семио­сферы. «Замкнутость» семиосферы проявля-ется в том, что она не может соприкасаться с иносемиотическими текстами или с не-текстами. Для того чтобы они для нее получили реальность, ей необходимо перевести их на один из языков ее внутреннего пространства или семиотизировать факты. Таким обра-зом, точки границы семиосферы можно уподобить чувствен­ным рецепторам, переводя-щим внешние раздражители на язык нашей нервной системы, или блокам перевода, адаптирующим данной семиоти­ческой сфере внешний для нее мир.
Из сказанного очевидно, что понятие границы соотносительно понятию семиоти-ческой индивидуальности. В этом смысле можно сказать, что семиосфера есть «семиоти-ческая личность» и разделяет такое свой­ство личности, как соединение эмпирической бесспорности и интуитивной очевидности этого понятия с чрезвычайной трудностью его формального определения. Известно, что граница личности как явления историко-культурной семиотики зависит от способа кодирования. Так, например, жена, дети, несво-бодные слуги, вассалы могут в одних системах вклю­чаться в личность мужа, хозяина и патрона, не имея самостоятельной индивидуальности, а в других — рассматриваться как отдельные лич­ности. Это ясно обнаруживается в релятивности юридической семиотики. Когда Иван Грозный казнил вместе с опальным боярином не только семью, но и всех его слуг, это было продиктовано не мнимой боязнью мести (как будто холоп из провинциаль-ной вотчины мог быть опасен царю!), а представлением о том, что юридически все они составляют одно лицо
[14]
с главой дома и, следовательно, казнь естественно на них распростра­няется. Рус-ские люди видели «грозу» — жестокость царя — в том, что он широко применял казни к своим людям, но включение в число опальной единицы всех представителей рода было для них естественным. Ино­странцы же возмущались тем, что за вину одного человека страдает другой. Еще в 1732 г. жена английского посла леди Рондо (совсем не враждебная русскому двору и описывающая в своих посланиях доброту и чувствительность Анны Ио-анновны и благородство Бирона), сообщая своей европейской корреспондентке о ссылке семьи Долгоруковых, писала: «Вас, может быть, удивит ссылка женщин и детей; но здесь, когда глава семейства впадает в немилость, то все семейство подвергается преследова-нию»5. То же понятие коллективной (в данном случае — родовой), а не индивидуальной личности лежит, например, в основе кровной мести, когда весь род убийцы воспринима-ется как юридически ответственное лицо. С. М. Соловьев убедительно связал местничест-во с представлением о коллективной родовой личности: «Понятно, что при такой крепости родового союза, при такой ответственности всех членов рода один за другого, значение отдельного лица необходимо исчезало пред значением рода; одно лицо было немыслимо без рода: известный Иван Петров не был мыслим как один Иван Петров, а был мыслим как только Иван Петров с братьями и племянниками. При таком" слиянии лица с родом, возвышалось по службе одно лицо — возвышался целый род, с понижением одного члена рода — понижался целый род»6.
Граница семиотического пространства — важнейшая функциональная и структур-ная позиция, определяющая сущность ее семиотического механизма. Граница — билин-гвиальный механизм, переводящий внешние сообщения на внутренний язык семиосферы и наоборот. Таким образом, только с ее помощью семиосфера может осуществлять кон-такты с не­семиотическим и иносемиотическим пространством. Как только мы пе-ре­ходим к области семантики, нам приходится апеллировать к внесемиотической реаль-ности. Однако не следует забывать, что эта реальность становится для д.шной семиосферы «для себя реальностью» только в той мере, в какой она переводима на ее язык (подобно тому как внешние химические вещества могут усваиваться клеткой, только если переве-дены в свойственные ей биохимические структуры: оба случая — частные проявления од-ного и того же закона).
Функция любой границы и пленки — от мембраны живой клетки до био­сферы как (по Вернадскому) пленки, покрывающей нашу планету, и границы семиосферы — сводит-ся к ограничению проникновения, филь­трации и адаптирующей переработке внешнего во внутреннее. На разных уровнях эта инвариантная функция реализуется различным обра-зом. На уровне семиосферы она означает отделение своего от чужого, фильтра­цию внеш-них сообщений и перевод их на свой язык, равно как и превра­щение внешних не-сообщений в сообщения, т. е. семиотизацию посту­пающего извне и превращение его в информацию.
С этой точки зрения, все механизмы перевода, обслуживающие внешние контакты, принадлежат к структуре семиосферы.
В случаях, когда культурное пространство имеет территориальный характер, гра-ница обретает пространственный смысл в элементарном значении. Однако смысл буфер-ного механизма, трансформирующего
5 Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царство­вание имп. Анны Иоановны / Ред. и прим. С. Н. Шубинского. Спб., 1874. С. 46.
6 Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Спб., б. г. Кн. 3. Стб. 679.
[15]
информацию, своеобразного блока перевода, она сохраняет и в этом случае. Так, например, когда семиосфера отождествляется с освоенным «культурным» пространством, а внешний по отношению к ней мир — с царством хаотических, неупорядоченных стихий, то пространственное размещение семиотических образований в ряде случаев получает следую­щий вид: лица, которые в силу особого дарования (колдуны) или типа занятий (кузнец, мельник, палач) принадлежат двум мирам и являются как бы переводчиками, по-селяются на территориальной периферии, на границе культурного и мифологического пространства, между тем как святилище «культурных», организующих мир божеств рас-полагается в центре. Ср. в культуре XIX в. противопоставление центра города, во-пло­щающего господствующую социальную структуру, «разрушительной» стихии пояса окраин, причем окраина выступает, например, в поэме Цветаевой («Поэма заставы») и как часть города, и как принадлежащая миру, разрушающему город. Природа ее двуязычна.
Все великие империи, граничащие с кочевниками, «степью» или «варварами», се-лили на своих границах племена тех же кочевников или «варваров», нанятые на службу охраны границы. Эти поселения образовывали зону культурного билингвизма, обеспечи-вающего семиоти­ческие контакты между двумя мирами. Ту же функцию границ се-мио­сферы выполняют районы разнообразных культурных смешений: города, торговые пути и другие области образований койне и креолизованных семиотических структур.
Типичным механизмом границы является ситуация «пограничного романа» типа византийского эпоса о Дигенисе или та, на которую содержится намек в «Слове о полку Игореве». Вообще, сюжет типа «Ромео и Джульетта» о любовном союзе, соединяющем два враждебных культурных пространства, ясно вскрывает сущность «пограничного ме-ханизма».
Надо иметь, однако, в виду, что если с точки зрения своего имманент­ного меха-низма граница соединяет две сферы семиозиса, то с позиции семиотического самосозна-ния (самоописания на метауровне) данной семиосферы она их разделяет. Осознать себя в культурно-семиотиче­ском отношении — значит осознать свою специфику, свою проти-во-поставленность другим сферам. Это заставляет акцентировать абсолют­ность той чер-ты, которой данная сфера очерчена.
В разные исторические моменты развития семиосферы тот или иной аспект может доминировать, заглушая или полностью подавляя другой.
Граница имеет и другую функцию в семиосфере: она — область ускоренных се-миотических процессов, которые всегда более активно протекают на периферии культур-ной ойкумены, чтобы оттуда устремиться в ядерные структуры и вытеснить их.
Поскольку граница — необходимая часть семиосферы, семиосфера нуждается в «неорганизованном» внешнем окружении и конструирует его себе в случае отсутствия. Культура создает не только свою внутреннюю организацию, но и свой тип внешней дез-организации. Античность конструирует себе «варваров», а «сознание» — «подсознание». При этом безразлично, что эти «варвары», во-первых, могли обладать культурой значи-тельно более древней и, во-вторых, конечно, не представляли единого целого, образуя культурную гамму от высочайших цивилизаций древности До племен, находящихся на весьма примитивной стадии развития. Тем не менее античная цивилизация могла осознать себя как культурное целое, только сконструировав этот якобы единый «варварский» мир, основным признаком которого было отсутствие общего языка с античной
[16]
культурой. Внешние структуры, расположенные по ту сторону семиоти­ческой границы, объявляются не-структурами.
Оценка внутреннего и внешнего пространства не заданна. Значимым является сам факт наличия границы. Так, в робинзонадах XVIII в. мир «дикарей», находящихся вне се-миотики цивилизованного общества (ему могут приравниваться столь же искусственно сконструи­рованные миры животных или детей — по признаку расположенности вне «ус-ловностей» культуры, т. е. ее семиотических механизмов), оцени­вается положительно.
Семиотическая неравномерность. Из сказанного в первом пункте видно, что «не-семиотическое» пространство фактически может оказаться пространством другой семио-тики. То, что с внутренней точки зрения данной культуры выглядит как внешний, не-семиотический мир, с позиции внешнего наблюдателя может представиться ее семиотиче-ской перифе­рией. Таким образом, то, где проходит граница данной культуры, зависит от позиции наблюдателя.
Вопрос этот осложняется обязательной внутренней неравномерностью как законом организации семиосферы. Семиотическое пространство характеризуется наличием ядер-ных структур (чаще нескольких) с выявленной организацией и тяготеющего к периферии более аморфного семиотического мира, в который ядерные структуры погружены. Если одна из ядерных структур не только занимает доминирующее положение, но и возвыша-ется до стадии самоописания и, следовательно, выделяет систему метаязыков, с помощью которых она описывает не только самое себя, но и периферийное пространство данной семиосферы, то над неравномерностью реальной семиотической карты надстраивается уровень идеального ее единства. Активное взаимодействие между этими уровнями стано-вится одним из источников динамических процессов внутри семиосферы.
Неравномерность на одном структурном уровне дополняется смеше­нием уровней. В реальности семиосферы иерархия языков и текстов, как правило, нарушается: они стал-киваются как находящиеся на одном уровне. Тексты оказываются погружены в не соот-ветствующие им языки, а дешифрующие их коды могут вовсе отсутствовать. Представим себе залу музея, где в разных витринах выставлены экспонаты разных веков, надписи на известных и неизвестных языках, инструкции по дешифровке, составленный методистами пояснительный текст к выставке, схемы маршрутов экскурсий и правила поведения посе-тителей. Если мы сюда поместим еще самих посетителей с их семиотическим миром, то получится нечто напоминающее картину семиосферы.
Структурная неоднородность семиотического пространства образует резервы ди-намических процессов и является одним из механизмов выработки новой информации внутри сферы. В периферийных участках, менее всего организованных и обладающих гибкими, «скользящими» конструкциями, динамические процессы встречают меньше со-противления и, следовательно, развиваются быстрее. Создание метаструктурных само-описаний (грамматик) является фактором, резко увеличивающим жесткость структуры и замедляющим ее развитие. Между тем участки, не подвергшиеся описанию или описан-ные в категориях явно неадекватной им «чужой» грамматики, развиваются быстрее. Это подготавливает в будущем перемещение функции структурного ядра на периферию предшествующего этапа и превращение бывшего центра в периферию. Наглядно процесс этот можно проследить на географическом переме­щении центров и «окраин» мировых цивилизаций.
[17]
Деление на ядро и периферию — закон внутренней организации семиосферы. В ядре располагаются доминирующие семиотические системы. Однако если факт такого разделения абсолютен, то формы, в которые он облекается, семиотически релятивны и в значительной степени определены избранным метаязыком описания — зависимостью от того, имеем ли мы дело с самоописанием (описанием с внутренней точки зрения и в тер-минах, выработанных в процессе саморазвития данной семиосферы), или оно ведется внешним наблюдателем в категориях другой
системы.
Периферийные семиотические образования могут быть представлены не замкну-тыми структурами (языками), а их фрагментами или даже отдельными текстами. Высту-пая в качестве «чужих» для данной системы, эти тексты выполняют в целостном механизме семиосферы функцию катализатора. С одной стороны, граница с чужим тек-стом всегда является областью усиленного смыслообразования. С другой, любой обломок семиотической структуры или отдельный текст сохраняет механизмы реконструкции всей системы. Именно разрушение этой целостности вызы­вает ускоренный процесс «воспо-минания» — реконструкции семиотиче­ского целого по его части. Эта реконструкция ут-раченного уже языка, в системе которого данный текст приобрел бы осмысленность, всегда практически оказывается созданием нового языка, а не воссозданием старого, как это выглядит с точки зрения самосознания культуры.
Постоянное наличие в культуре определенного запаса текстов с утра­ченными ко-дами приводит к тому, что процесс создания новых кодов субъективно часто воспринима-ется как реконструкция («припоминание»).
Структурная неравномерность внутренней организации семиосферы определяется, в частности, тем, что, будучи гетерогенной по природе, она развивается с различной ско-ростью в различных своих участках. Разные языки имеют различное время и различную величину циклов; так, естест­венные языки развиваются значительно медленнее, чем мен-тально-идеологические структуры. Поэтому о синхронности протекающих в них процес-сов не может быть и речи.
Таким образом, семиосфера многократно пересекается внутренними границами, специализирующими ее участки в семиотическом отношении. Информационная трансля-ция через эти границы, игра между различными структурами и подструктурами, направ-ленные непрерывные семиотиче­ские «вторжения» той или иной структуры на «чужую территорию» образуют порождения смысла, возникновение новой информации.
Внутреннее разнообразие семиосферы подразумевает ее целостность. Части входят в целое не как механические детали, а как органы в организм. Существенной особенно-стью структурного построения ядерных механизмов семиосферы является то, что каждая ее часть сама пред­ставляет собой целое, замкнутое в своей структурной самостоятельно-сти. Связи ее с другими частями сложны и отличаются высокой степенью деавтоматиза-ции. Более того, на высших уровнях они приобретают характер поведения, т. е. получают способность самостоятельного выбора программы деятельности. По отношению к целому они, находясь на других уровнях структурной иерархии, обнаруживают свойство изо-мор­физма. Таким образом, они являются одновременно и частью целого, и его подобием. Для прояснения этого отношения можно прибегнуть к образу, использованному в другой связи в конце XIV в. чешским писателем Томашем Штитным. Подобно тому как лицо, це-ликом отражаясь в зеркале, отражается так же и в любом из его осколков, которые, таким образом, оказываются и частью, и подобием целого зеркала, в целостном
[18]
семиотическом механизме отдельный текст в определенных отношениях изомор-фен всему текстовому миру и существует отчетливый параллелизм между индивидуаль-ным сознанием, текстом и культурой в целом. Верти­кальный изоморфизм, существующий между структурами, расположен­ными на разных иерархических уровнях, порождает количественное возрастание сообщений. Подобно тому как объект, отражен-ный в зеркале, порождает сотни отражений в его осколках, сообщение, введенное в цело-стную семиотическую структуру, тиражируется на более низких уровнях. Система способна превращать текст в лавину текстов.
Однако выработка принципиально новых текстов требует иного меха­низма. Здесь необходимы контакты принципиально иного типа. Механизм изоморфизма строится здесь иным образом. Поскольку имеется в виду не простой акт передачи, а о б м е н, то между его участниками должно быть не только отношение подобия, но и определенное различие. Можно было бы сформулировать простейшее условие этого вида семиозиса следующим образом: участвующие в нем субструктуры должны быть не изоморфны друг другу, но порознь изоморфны третьему элементу более высокого уровня, в систему которого они входят. Так, например, словесный и иконический язык рисованных изображений не изо-морфны друг другу. Но каждый из них, в разных отношениях, изоморфен внесемиотиче-скому миру реальности, отображением которого на неко­торый язык они являются. Это делает возможным, с одной стороны, обмен сообщениями между этими системами, а с другой, нетривиальную трансформацию сообщений и процессов их перемещения.
Наличие двух сходных и одновременно различных партнеров комму­никации — важнейшее, но не единственное условие возникновения диалогической системы. Диалог включает в себя взаимность и обоюдность в обмене информацией. Но для этого нужно, чтобы время передачи сменялось временем приема7. А это подразумевает дискретность — воз­можность делать перерывы в информационной передаче. Способность выдавать ин-формацию порциями является всеобщим законом диалогиче­ских систем — от выделения собаками пахучих веществ в моче до обмена текстами в человеческой коммуникации. Следует иметь в виду, что дискретность может возникать на уровне структуры там, где в материаль­ной ее реализации существует циклическая смена периодов высокой активно-сти и периодов максимального ее снижения. Фактически можно сказать, что дискретность в семиотических системах возникает при описании циклических процессов языком дис-кретной структуры. Так, например, в истории культуры можно выделить периоды, когда то или иное искусство, находясь на высшей точке активности, транслирует свои тексты в другие семиотические система. Однако периоды эти сменяются другими, когда данный род искусства как бы переходит «на прием». Это не означает, что при описании изолиро-ванной истории данного искусства мы сталкиваемся здесь с перерывом: изучаемое имма-нентно, оно будет выглядеть как непрерывное. Но стоит нам задаться целью описать ансамбль искусств в рамках какой-либо эпохи, как мы отчетливо обнаружим экспансию одних и «как бы перерыв» в истории других. Этот же феномен может объяснять еще одно, хорошо известное историкам культуры, но теоретически не осмысленное явление: соглас-но большин-
7 Cм.: Newson S. Dialogue and Development // Action, Gesture and Symbol: The Emergence of Language / Ed. by A. Lock. London; New York; San Francisco, 1978. P. 33.
[19]
ству культурологических теорий, такие явления, как Ренессанс, барокко. класси-цизм или романтизм, будучи порождены универсальными для данной культуры фактора-ми, должны диагностироваться синхронно в области разных художественных — и, шире, интеллектуальных проявлений. Однако реальная история культуры дает совсем иную кар-тину: время наступления подобных эпохальных явлений в разных родах искусств вырав-нивается лишь на метауровне культурного самосоз­нания, переходящего потом в исследовательские концепции. В реальной же ткани культуры несинхронность выступает не как случайное откло нение, а как регулярный закон. Транслирующее устройство, нахо-дящееся в апогее свой активности, вместе с тем проявляет черты новаторства и динамиз-ма. Адресаты, как правило, еще переживают предшествующий культурный этап. Бывают и другие, более сложные отношения, но неравно­мерность имеет характер универсальной закономерности. Именно благо­даря ей непрерывные, с имманентной точки зрения, про-цессы развития с общекультурной позиции выступают как дискретные.
То же можно наблюдать и в отношении больших ареальных куль турных контак-тов: процесс культурного воздействия Востока на Запад и Запада на Восток связан с не-синхронностью синусоид их имманентного развития и для внешнего наблюдателя представляется дискретной сменой разнонаправленных активностей.
Такая же система отношений наблюдается и в других разнообразных диалогах, на-пример, центра и периферии культуры, ее верха и низа.
То, что пульсация активности на более высоком структурном уровне выступает как дискретность, не будет нас удивлять, если мы вспомним, что границы между фонемами существуют лишь на фонологическом, но отнюдь не на фонетическом уровне и не суще-ствуют на звуковой осциллограмме речи. То же можно сказать и относительно других структурных границ, например, между словами.
Наконец, диалог должен обладать еще одним свойством: поскольку транслируемый текст и полученный на него ответ должны образовывать, с некоторой третьей точки зре-ния, единый текст, а при этом каждый из них, со своей точки зрения, не только представ-ляет отдельный текст, но имеет тенденцию быть текстом на другом языке, транслируемый текст должен, упреждая ответ, содержать в себе элементы перехода на чужой язык. Иначе диалог невозможен. Джон Ньюсон в цитированной выше статье показал, как в диалоге между кормящей матерью и грудным младенцем происходит взаимный переход на язык чужой мимики и рече­вых сигналов. В этом, кстати, отличие диалога от односторонней дрессуры.
С этим связано, например, то, что литература XIX в. для того чтобы оказать мощ-ное воздействие на живопись, должна была включить в свой язык элементы живописно-сти. Аналогичные явления происходят и при ареальных культурных контактах.
Диалогический (в широком смысле) обмен текстами не является факультативным явлением семиотического процесса. Утопия изолиро­ванного Робинзона, созданная мыш-лением XVIII в., противоречит совре­менному представлению о том, что сознание есть обмен сообщениями — от обмена между полушариями большого мозга человека до обме-на между культурами. Сознание без коммуникации невозможно. В этом смысле можно сказать, что диалог предшествует языку и порождает его.
Именно это и лежит в основе представления о семиосфере: ансамбль семиотиче-ских образований предшествует (не эвристически, а функцио­нально) отдельному изоли-рованному языку и является условием сущест-
[20]
вования последнего. Без семиосферы язык не только не работает, но и не существу-ет. Различные субструктуры семиосферы связаны во взаимо­действии и не могут работать без опоры друг на друга.
В этом смысле семиосфера современного мира, которая, неуклонно расширяясь в пространстве на протяжении веков, приняла ныне глобаль­ный характер, включает в себя и позывные спутников, и стихи поэтов, и крики животных. Взаимосвязь этих элементов семиотического пространства не метафора, а реальность.
Семиосфера имеет диахронную глубину, поскольку она наделена сложной систе-мой памяти и без этой памяти функционировать не может. Механизмы памяти имеются не только в отдельных семиотических субструктурах, но и у семиосферы как целого. Не-смотря на то что нам, погруженным в семиосферу, она может представляться хаотическим неурегулированным объектом, набором автономных элементов, следует предположить наличие у нее внутренней урегулированности и функциональной связанности частей, ди-намическое соотнесение которых образует поведение семиосферы. Предположение это отвечает принципу экономии, т. к. без него очевидный факт отдельных комму­никаций делается трудно объяснимым.
Динамическое развитие элементов семиосферы (субструктур) направ­лено в сторо-ну их спецификации и, следовательно, увеличения ее внутреннего разнообразия. Однако целостность ее при этом не разру­шается, поскольку в основе всех коммуникативных про-цессов лежит инвариантный принцип, делающий их подобными между собой. Этот прин-цип строится на сочетании симметрии—асимметрии (на уровне языка эта структурная черта была охарактеризована Соссюром как «механизм сходств и различий») с периоди-ческой сменой апогеев и затуханий в протекании всех жизненных процессов в любых их формах. По сути и эти два принципа могут быть сведены к более общему единству:
симметрия—асимметрия может рассматриваться как расчленение не­которого единства плоскостью симметрии, в результате чего возникают зеркально отраженные структуры — основа последующего роста разно­образия и функциональной специфика-ции. Цикличность же имеет в основе своей вращательное движение вокруг оси симмет-рии.
Сочетание этих двух принципов наблюдается на самых разных уров­нях — от про-тивопоставления цикличности (осевой симметрии) в мире космоса и атомного ядра одно-направленному движению, господствую­щему в животном мире и являющемуся результатом плоскостной симмет­рии, до антитезы мифологического (циклического) и ис-торического (направленного) времени.
Поскольку сочетание этих принципов имеет структурный характер, выходящий за рамки не только человеческого общества, но и живого мира, и позволяет установить по-добие самых общих структур, например, поэтическому произведению, то, естественно, напрашивается вопрос:
не является ли весь универсум сообщением, входящим в еще более общую семи-осферу? Не подлежит ли вселенная прочтению? Ответить на этот вопрос мы вряд ли бу-дем когда-либо способны. Возможность диалога подразумевает одновременно и разнородность, и однородность элементов. Разнородность семиотическая подразумевает разнородность структурную. В этом отношении структурное разнообразие семиосферы составляет основу ее механизма. Вероятно, так применительно к интере­сующей нас про-блематике следует истолковать принцип, который В. И. Вернадский назвал «принципом П. Кюри—Пастера» и считал одним «из основных принципов логики науки — понимания природы»:
[21]
«Диссимметрия может вызываться только причиной, которая сама уже обладает этой диссимметрией»8.
Наиболее простым и одновременно распространенным случаем соеди­нения струк-турного тождества и различия является энантиоморфизм, зеркальная симметрия, при ко-торой обе части зеркально равны, но неравны при наложении, т. е. относятся друг к другу как правое и левое. Такое отношение создает то соотносимое различение, которое отлича-ется и от тождества, делающего диалог бесполезным, и от несоотно­симого различия, де-лающего его невозможным. Если диалогические коммуникации — основа смыслообразования, то энантиоморфные раз­деления единого и сближения различного — основа структурного соотношения частей в смыслопорождающем устройстве9.
Зеркальная симметрия создает необходимые отношения структурного разнообра-зия и структурного подобия, которые позволяют построить диалогические отношения. С одной стороны, системы не тождественны и выдают различные тексты, а с другой, они легко преобразуются друг в друга, что обеспечивает текстам взаимную переводимость. Если можно сказать, что для того, чтобы диалог был возможен, участники его должны од-новременно быть различными и иметь в своей структуре семиотический образ контраген-та10, то энантиоморфизм является элемен­тарной «машиной» диалога.
Доказательством того, что простая зеркальная симметрия коренным образом меня-ет функционирование семиотического механизма, является палиндром. Явление это мало изучалось, т. к. рассматривалось как поэтическая забава — плод «игрового словесного ис-кусства»11, порой открыто пейоративно как «жонглирование словом»12. Между тем даже поверхностное рассмотрение этого явления позволяет выявить весьма серьезные пробле-мы. Нас в данном случае интересует не свойство палиндрома сохранять смысл слова или группы слов при чтении как в прямом, так и в обратном направлении, а то, как меняются при этом механизмы текстообразования и, следовательно, сознания.
Напомним анализ китайского палиндрома, проведенный академиком В. М. Алек-сеевым. Указав, что китайский иероглиф, взятый изоли­рованно, дает представление лишь о смысловом гнезде, а конкретно-семантические и грамматические его характеристики раскрываются лишь в соотношении с текстовой цепочкой и что без порядка слов-знаков нельзя определить ни их грамматических категорий, ни реального смыслового наполне-ния, конкретизирующего очень общую абстрактную семантику изолированного иерогли-фа, В. М. Алексеев показывает пора­зительные грамматико-смысловые сдвиги, которые происходят в китай­ском палиндроме в зависимости от того, в каком направлении его чи-тать. В китайском «палиндроме (т. е. обратном порядке слов нормального стиха) все ки-тайские слого-слова, оставаясь пунктуально на своих местах, призваны играть уже другие роли, как синтаксические, так и
8 Вернадский В. И. Правизна и левизна // Вернадский В. И. Размышления натуралиста... Кн. 2. С. 149.
9 См.: Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет: Асимметрия мозга и знаковых систем. М., 1978.
10 См. об этом: Падучева Е. В. Тема языковой коммуникации в сказках Льюиса Кэрролла // Семиотика и ин-форматика. М., 1982. Вып. 18.
11 Кмткииский А. П. Поэтический словарь. М., 1966. С. 190.
12 Словарь литературоведческих терминов / Ред.-сост. Л. И. Тимофеев и С. В. Тураев. М., 1974. С. 257.
[22]
семантические»13. Из этого В. М. Алексеев делал интересный вывод методического характера: именно палиндром представляет собой бес­ценный материал для изучения грамматики китайского языка. «Выводы ясны: 1). Палиндром есть наилучшее из возмож-ных средств иллюстри­ровать взаимосвязь китайских слого-слов, не прибегая к искусст-венному же, но не искусному, бездарному, грубо аудиторному опыту перемещений и сочетаний для упражнения учащихся в китайском синтаксисе. 2). Палинд­ром является <...) наилучшим китайским материалом для построения теории китайского (а может быть, и не только китайского) слова и про­стого предложения»14.
Наблюдения над русским палиндромом подводят к другим выводам. С. Кирсанов в небольшой заметке сообщает исключительно интересные самонаблюдения над проблемой психологии автора русских палиндромов. Он сообщает, как «еще гимназистом» он «не-произвольно сказал про себя:
«Тюлень не лют» — вдруг заметил, что эта фраза читается и в обратном порядке. С тех пор я часто стал ловить себя на обратном чтении слов». «Со временем я стал видеть слова «целиком», и такие саморифмующиеся слова и их сочетания возникали непроиз-вольно»15.
Итак, механизм русского палиндрома состоит в том, чтобы слово видеть. Это по-зволяет его потом читать в обратном порядке. Про­исходит весьма любопытная вещь: в китайском языке, где слово-иероглиф как бы скрывает свою морфо-грамматическую структуру, чтение в проти­воположном порядке способствует выявлению этой скрытой конструк­ции, представляя целостное и зримое как скрытый последовательный набор структурных элементов. В русском же языке он требует способности «видеть слова цели-ком», т. е. воспринимать их как целостный рисунок, своего рода иероглиф. Китайский па-линдром переводит зримое и целостное в дискретное и аналитически дифференци­рованное, русский — активизирует прямо противоположное: зримость и це-лостность. То есть чтение в противоположном направ­лении активизирует механизм дру-гого полушар-ного сознания. Элементарный факт энантиоморфического пре­образования текста меняет тип соотнесенного с ним сознания.
Таким образом, восприятие палиндрома как бесполезного «жонглер­ства», бес-смысленного штукарства напоминает мнение петуха из басни Крылова о жемчужном зер-не. Уместно вспомнить и мораль этой басни:
Невежи судят точно так:
В чем толку не поймут, то все у них пустяк16.
Палиндром активизирует скрытые пласты языкового сознания и является исключи-тельно ценным материалом для экспериментов по проблемам функциональной асиммет-рии мозга. Палиндром не бессмыслен17, а много-смыслен. На более высоких уровнях противоположному чтению припи-
13 Алексеев В. М. Китайский палиндром в его научно-педагогическом использо­вании // Памяти академика Льва Владимировича Щербы. Л., 1951. С. 95.
14 Там же. С. 102.
15 Кирсанов С. Поэзия и палиндромон // Наука и жизнь. 1966. №7. С. 76.
16 Крылов И. А. Пол», собр. соч.: [В 3 т.]. М., 1946. Т. 3. С. 51.
17 С. Калачева в заметке, написанной с позиции крыловского персонажа, так комментирует поэму Хлебнико-ва «Разин»: «Значение, смысл слов и словосочетаний перестает интересовать автора (...). Набор этих строк мотивирован лишь тем, что его можно с одинаковым успехом читать справа налево и слева направо» (Сло-варь литературоведческих терминов. М., 1974. С. 441).
[23]
сывается магическое, сакральное, тайное значение. Текст при «нормаль­ном» чте-нии отождествляется с «открытой», а при обратном — с эзотери­ческой сферой культуры. Показательно использование палиндромов в заклинаниях, магических формулах, надпи-сях на воротах и могилах, т. е. в пограничных и магически активных местах культурного простран­ства — районах столкновения земных (нормальных) и инфернальных (обрат-ных) сил. А авторство известного латинского палиндрома епископ и поэт Сидоний Апол-линарий приписывал самому дьяволу:
Signa te signa, temere me tangis et angis.
Roma tibi subito motibus ibit amor.
(Крестись, крестись, того не зная, ты этим меня задеваешь и давишь. Рим, этими знаками-жестами ты внезапно призываешь к себе любовь.)
Зеркальный механизм, образующий симметрично-асимметричные пары, имеет столь широкое распространение во всех смыслопорождающих механизмах, что его можно назвать универсальным, охватывающим молекулярный уровень и общие структуры все-ленной, с одной стороны, и глобальных созданий человеческого духа, с другой. Для явле-ний, охватываемых понятием «текст», он, бесспорно, универсален. Для парал­лели к антитезе сакрального (прямого) и инфернального (обратного) построения характерна про-странственная зеркальность выпуклого Чистилища и вогнутого Ада, которые повторяют у Данте конфигурацию друг друга как форма и ее заполнение. Как палиндромное построе-ние сюжета можно рассматривать композицию «Евгения Онегина», где при движении в одном направлении «она» любит «его», выражает свою любовь в письме, но встречает хо-лодную отповедь, а при противо­положном отражении «он» любит «ее», выражает свою любовь в письме и встречает, в свою очередь, отповедь. Подобное повторение сюжета ха-рактерно для Пушкина18. Так, в «Капитанской дочке» сюжет склады­вается из двух путе-шествий: Гринева к мужицкому царю для спасения попавшей в беду Маши, а затем Маши — к дворянской царице для спасения Гринева19. Аналогичными механизмами на уровне персонажей являются наводнившие романтическую и постромантическую литературу Ев-ропы XIX в. двойники, часто непосредственно связанные с темой зеркала и отражения.
Разумеется, все эти симметрии—асимметрии — лишь механизмы смы-слопорождения, и, как билатеральная асимметрия человеческого мозга, характеризуя ме-ханизм мышления, не предопределяет его содержания, они определяют семиотическую ситуацию, но не содержание того или иного сообщения.
Приведем еще один пример того, как зеркальная симметрия меняет природу текста. Н. Тарабукин открыл закон живописной композиции, согласно которому ось диагонали из правого нижнего в левый верхний угол картины создает эффект пассивности, а противо-положная — из левого нижнего в правый верхний — активности и напряженности. «Ин-тересна с рассматриваемой точки зрения общеизвестная картина Жерико «Плот Медузы». Композиция ее построена на двух перемежаю­щихся диагоналях — пассивной и активной. Линия движения плота, гони­мого ветром, намечена справа налево в глубину. Она олице-творяет стихийные силы природы, которые увлекают горсточку беспомощных
18 См.: Благой Д. Д. Мастерство Пушкина. М., 1955. С. 101 и след.
19 См.: Логман Ю. М. Идейная структура «Капитанской дочки» // Пушкин­ский cборник. Псков, 1962.
[24]
людей, потерпевших кораблекрушение. По противоположной, активной линии, ху-дожник расставил несколько человеческих фигур, которые собирают последние усилия, чтобы выбраться из трагического положения. Они не прекратили борьбы. Подняв высоко над собою одного человека, они заставляют его размахивать платком, чтобы привлечь к себе внимание корабля, проходящего вдали на горизонте»20. Из сказанного вытекает экс-периментально подтвержденный факт: одна и та же картина, пере­веденная при отпечатке гравюры в зеркальную симметрию, меняет эмоционально-смысловой акцент на противо-положный.
Причина отмеченных явлений в том, что отражаемые объекты имеют в своей внут-ренней структуре плоскости симметрии и асимметрии. При энантиоморфическом преоб-разовании плоскости симметрии нейтрали­зуются и ничем себя не проявляют, а асимметрии становятся структур­ным признаком. Поэтому зеркально-симметричная пар-ность является эле­ментарной структурной основой диалогического отношения.
Закон зеркальной симметрии — один из основных структурных принципов внут-ренней организации смыслопорождающего устройства. К нему относятся на сюжетном уровне такие явления, как параллелизм «высокого» и комического персонажей, появление двойников, параллель­ные сюжетные ходы и другие хорошо изученные явления удвоений внутритекстовых структур. С этим же связаны магическая функция зеркала и роль мотива зеркальности в литературе и живописи. Такую же природу имеет и явление «текста в тек-сте»21. С этим же можно сопоставить рассмотренное нами в другом месте явление, наблю-даемое на уровне целостных национальных культур: процесс взаимного ознакомления и включения в некоторый общий культурный мир вызывает не только сближение отдельных культур, но и их специализацию — войдя в неко­торую культурную общность, культура начинает резче культивировать свою самобытность. В свою очередь, и другие культуры кодируют ее как «особую», «необычную». Изолированная культура «для себя» всегда «ес-тественна» и «обычна». Лишь сделавшись частью более обширного целого, она усваивает внешнюю точку зрения на себя как специфическую. При этом культурные общности типа «Запад» и «Восток» складываются в энантиоморфные пары с «работающей» функцио-нальной асимметрией.
Поскольку все уровни семиосферы — от личности человека или отдельного текста до глобальных семиотических единств — являют собой как бы вложенные друг в друга семиосферы, каждая из них представляет собой одновременно и участника диалога (часть семиосферы) и
[типографическая ошибка: отсутствует строка]
правизны или левизны и включает в себя на более низком уровне правые и левые структуры.
Выше мы определили основу структурного построения семиосферы как пересече-ние пространственной симметрии—асимметрии и синусоидной смены интенсивности и затухания временных процессов, что порождает дискретность. После всего сказанного мы можем свести эти две оси к одной: проявлению правизны—левизны, что от генетико-молекулярного уровня до самых сложных информационных процессов является базой диалога — основы всех смыслопорождающих процессов.
20 Тарабукин Н. Смысловое значение диагональных композиций в живописи // Труды по знаковым системам, Тарту, 1973. Т. 6. С. 479. (Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 308).
21 См. статьи Вяч. Bc. Иванова, П. X. Торопа, Ю. И. Левина, Р. Д. Тименчика л автора этих строк в сб. «Текст в тексте» (Труды по знаковым системам. Тарту, 1981. Т. 14; Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 567).