Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Христос и Бог! Я жажду чудаТеперь, сейчас, в начале дня!О, дай мне умереть, покудаВся жизнь как книга для меня.



Ты мудрый, Ты не скажешь строго:
- "Терпи, еще не кончен срок".
Ты сам мне подал - слишком много!
Я жажду сразу - всех дорог!

Всего хочу: с душой цыгана
Идти под песни на разбой,
За всех страдать под звук органа
и амазонкой мчаться в бой;

Гадать по звездам в черной башне,
Вести детей вперед, сквозь тень...
Чтоб был легендой - день вчерашний,
Чтоб был безумьем - каждый день!

Люблю и крест, и шелк, и каски,
Моя душа мгновений след...
Ты дал мне детство - лучше сказки
И дай мне смерть - в семнадцать лет!

Приведу обширные выдержки из работы психолога и литературоведа С. Лютовой:

""Словно о себе она тосковала, с такой страстью вжилась она в судьбу Наполеона! <...>

Она просто не жила своей жизнью"123. "Своя жизнь"?! - мёл ветер в столбе апрельской пыли горстку бумажек по Козихинскому переулку, подгонял девочку с Патриарших прудов домой.

"В небесах фиолетово-алых // Тихо вянул неведомый сад" (I, 66).

Каждый день так: медленно бредёшь домой "В тоске вечерней и весенней. // И вечер удлиняет тени, // И безнедёжность ищет слов" (I, 202). Вот узкая комнатка-пенал приняла тебя в свои сумеречные объятия, и лень зажигать лампу, а "В сердце, как в зеркале, тень, // Скучно одной - и с людьми..." (I, 73). Как "раздражают вечный шум за дверью, звуки шагов, <...> собственное его принадлежность к типу ЭИИ иногда нас и самих удивляет. Но не будем спешить, спокойно взвесим аргументы раздражение - и собственное сердце" (VI, 42). "Хочется плакать <...>. В жгут // Пальцы скрутили платок" (I, 74). Как "<...> измучена этими длинными днями // Без заботы, без цели, всегда в полумгле..." (I, 97)! Портреты братски устремили со стен взгляды Наполеонов, в них одних обычно жизнь и спасение! Но сейчас предательски пробуждённая хандрой душа скорбно отворачивается: всё прошло, прошло, всё теперь лишь мёртвые краски! Комната обмана... Пустая комната!

А завтра - люди, и смех, и глупые шутки, и "дружеские излияния", и повторение всё той же истории от начала: "Я улыбалась, говорила: "Да-да... Неужели? Серьёзно?" Потом перестала улыбаться, перестала вскоре отвечать: "Неужели?" - а в конце концов сбежала" (VI, 45)... И до конца: "Мне почти со всеми - сосуще-скучно и, если "весело", - то <...> чтобы самой не сдохнуть. Но какое одиночество, когда, после такой совместности, вдруг оказываешься на улице, с звуком собственного голоса (и смеха) в ушах, не унося ни одного слова - кроме стольких собственных!" (VII, 704).

Скука, безумная скука душевного одиночества! Хоть выдержать бы его с честью, но нет: весь день отвечаешь шуткой на шутку, болтовнёй на болтовню, задирают - огрызаешься, отбиваешь все поползновения домашних очередной раз вторгнуться в твою комнату-крепость. Захлёстывает, увлекает рутина повседневности. И какая усталость, какое же раскаяние под вечер: "Я могла бы уйти, я замкнуться могла бы... // Я Христа продавала весь день!" (I, 129). Душат слёзы досады на собственное бессилие и на всех родных, вновь втянувших в унылый хоровод обыденности! "<...> жизни я не хочу, где всё так ясно, просто и грубо-грубо!" (VI, 47). "Своя жизнь"?! Вот она - скука и терзания гордости, вечно упрекающей тебя в ничтожестве: сама предаёшь свои "лучшие сны".

Гордость будет мучить до тех пор, пока Цветаева не убедится в невозможности полного отшельничества в миру. И тогда само это "христопродавство" обернётся формой отшельничества, надёжной маской, двойником, подменяющим на людях ту, что давно укрылась в глубинах своей души: "Мой отрыв от жизни становится всё непоправимей. <...> Свидетельство - моя исполнительность в жизни" (VI, 249), - писала тридцатитрёхлетняя уже Цветаева. "<...> в жизни я лжива (то есть замкнута, и лжива - когда вынуждают говорить)" (VII, 64). В юности Цветаева ещё стремится пробить стены, огораживающие сердца друг от друга. Но это оказывается невозможным".

Если это – игровая Маска Учителя, Мастера, - как будто бы случай М. Цветаевой в чистом виде, то тут все правильно.
Но возможен и другой, негативный вариант, приводящий к углублению кризиса и болезненной, а не позитивной, как у монахов, аутизации личности прирожденного Искателя. И к счастью, Цветаева почти преодолела с помощью соционического Дон Кихота Макса Волошина, ставшего на всю жизнь ее большим старшим другом, свой первоначальный детский аутизм, навеянный неправильными взаимоотношениями в семье и – шире – социуме (это вообще характерно для Искателя, недаром аутичность предполагают даже у Альберта Эйнштейна – разумеется, Дон Кихота).
В cлучае углубления болезненно чувствительности такой человек может превратиться в строгого самурая из стихотворения-песни Ирины Богушевской "С тобой, с тобой" - крайне интровертированного, замкнутого в своем собственном мире человека с разлаженной социальной адаптацией. (Однако если в этой роли уже реализованный, состоявшися Дон Кихот – тот же Христос – то тут – все правильно и иначе и быть не может, ведь люди – правда НЕ ПОНИМАЮТ):

Днём
я строгий самурай
с отточенным мечом,
и мне не нужен рай,
Мой Бог - мой долг.
Мой долг - мой дом.
Никто не виноват,
что мне так грустно в нём...

И днём
я вновь сожгу мосты,
канаты обрублю,
зажав в зубах своё "люблю",
станцую пред тобой
очередной канкан, -
никто не должен знать,
как тяжек мой капкан...

А ночью,
когда душа летает
и делает, что хочет,
пока я засыпаю, -
она летит туда, где свет,
туда, где ты, моя любовь.
И никаких преград ей нет -
что ей тот меч и тот запрет?
И вот я вновь
с тобой, с тобой, с тобой...
С тобой, с тобой, с тобой...
С тобой.
С тобой.

Днём
уже который год,
как тот учёный кот,
всё по цепи кругом, -
вот круг, вот цепь,
мой долг, мой дом, -
никто не виноват,
что мне так грустно в нём...

И вот
я строгий самурай
с отточенным мечом,
и мне не нужен рай,
и сожжены мосты,
и больше не болит,
на каждый выдох "ты" -
есть клавиша "delete"...

А ночью,
когда душа летает
и делает, что хочет,
пока я засыпаю, -
она летит туда, где свет,
туда, где ты, моя любовь.
И никаких преград ей нет -
что ей тот меч и тот запрет?
И вот я вновь
с тобой, с тобой, с тобой...
С тобой, с тобой, с тобой...

(Ирина Богушевская "С тобой, с тобой")

Цветаева была, конечно, аутичной личностью не в привычном смысле понимания этого термина, а религиозно-эзотеричной аутистичной личностью, и знала преткновения и падения, и еще какие!Эти падения отразились и во встрече со своей разросшейся Тенью в поэме «Молодец», овладевшей ее в годы тяжелой борьбы с голодом и разрухой с двумя малолетними детьми на руках, в результате чего не удалось спасти младшую дочь, а может, и не хотелось, ведь она родилась такой «глупенькой», не говорила и только все что-то пела, раскачиваясь, и кричала, когда хотела есть. А Цветаева – как и ее мать – хотела в это время другую девочку – умненькую, гениальную уже сразу, какой была старшая Ася, а точнее – хотела не мальчика, а девочку. (Господи, как мы повторяем своих родителей!). И «глупенькая» девочка погибла, недополучив материнской любви и хлеба. И немудрено, что появился Молодей – образ Злого Гения. Ведь гений и злодейство – две вещи не совместимые. Нелюбовь к ребенку – это и есть признак присутствия в душе – где-то на ее дне, также и ее одержателя – злого Гения.Добрый и Злой Гений неизбежно должны были столкнуться и выдержать бой.

Для того, чтобы получить, говоря образно, пропуск к Вечной жизни, символизирующейся Эдемом, - надо встретиться лицом к лицу со своей Тенью, своим теневым Черным человеком и сразиться с ним, но не ПРОТИВ него, а - ЗА. Протянуть ему руку, не принимая всего темного и наносного, чем он оброс за годы заключения в нашем подсознании. Не убить, а - помочь очиститься и преобразить Любовью.
В этом и состоит встреча с тем, что называют бесами. Этот процесс изображен в поэме "Молодец" М. Цветаевой. Если не формально-морально судить, а - по сути, то - Цветаева мужественно изобразила свое теневое подсознание в его образе Молодца, но не оттолкнула егл, хоть он и убил всю ее семью, и ее саму, а - Любовью возродила в нем - Лучшее, освободила светлого рыцаря-романтика, который взвился вместе с ней в Огнь-Синь.
Сначала в Огнь Синь, а потом - пор мере духовного роста - в Огнь Бел....(Уже не Молодец, а Белый Всадник в других стихах).
Да, все это так. Это освобождение и преобразование наших внутренних возможностей. И это понимают не умом и не линейно-узкой нравственностью, которая противоречит подлинному Пути к подлинной цельности и духовности. (Я имею ввиду - право художника изображать такой образц вопреки ходячей церковной морали).

А вот каков – образ светлого Гения М. Цветаевой.
В поэме «на Красном коне» В самый последний момент ее лирическую героиню, ведущую в праведном гневе в наступление полки, пронзает сердечная боль. Боль как любовь - любовь-жалость к поверженному. Ибо поверженный противник - достоин снисхождения и милосердия. "Обижен, значит, прав", - любила повторять Цветаева свое рыцарственное кредо отношения к униженным и оскорбленным. И это - настоящая Победа, вслед за которой угасает прежний пламень и светлеет воздух. Ибо из плена Тени освобожден, смирен, обласкан и признан своим еще один пласт глубинной Личности. Строки, посвященные этому событию, необычайно выразительны, необычайно сильны переливающейся в них энергией архетипов коллективного бессознательного, которую героине удалось зачерпнуть полный шлемом:

Солдаты! До неба -- один шаг: