Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ДЕЙСТВИЯ — Как мы реагируем на прекрасное — в природе и в жизни



Цель Эстетических Действий — погоня за красотой. Сказать легко, объяснить — куда сложнее; красота — качество эфемерное, особенно с биологической точки зрения. Красота никак не связана с базовыми моделями поведения, нацеленными на выживание, такими, как питание, спаривание, сон или родительская забота. И все же нельзя сказать, что красота не играет в нашей жизни никакой роли: любое объективное изучение поведения человека отмечает, что мы тратим много часов, тем или иным способом реагируя на прекрасное. Никак иначе нельзя описать реакцию мужчин и женщин, которые молча замерли перед картинами в художественной галерее, тихо сидят, слушая музыку, наблюдают за танцующими, осматривают скульптуры, пристально глядят на цветы, наслаждаются пейзажем или смакуют вино. В каждом из этих случаев органы восприятия передают информацию в мозг, и получение этой информации есть единственная цель, которую человек преследует в данный момент. Опытный ценитель вин доходит до того, что выплёвывает вино, которым только что наслаждался, словно желая подчеркнуть, что он стремится насладиться прекрасным, а не напиться.

Всякое сообщество, так или иначе, выражает себя эстетически, поэтому человеку жизненно необходимо научиться реагировать на красоту. При этом прекрасное невозможно каким-либо образом измерить. Нет ничего такого, что все люди на земле однозначно считали бы красивым. Всякий объект, почитаемый за красоту, кто-то наверняка полагает уродливым. Ввиду этого теория эстетики выглядит по большей части вздором, хотя многим трудно с этим согласиться. Мы часто ощущаем, что та или иная форма красоты обладает самоценностью, что та или эта вещь настолько прекрасна, что её обязаны признать таковой все и каждый. Горькая правда заключается в том, что красота—в глазах смотрящего и нигде больше.

Если это так, возможно ли сказать хоть что-то о биологическом аспекте красоты? Если каждый человек понимает прекрасное и безобразное по-своему, если соответствующие концепции меняются от местности к местности и от эпохи к эпохе, какой вывод можно сделать касательно реакции людей на красоту, кроме одного — красота есть дело вкуса? Оказывается, тем не менее, что основные правила, которым подчиняется такая реакция, остаются неизменными. Эти правила ничего не говорят о природе объекта, воспринимаемого как «прекрасный», однако они объясняют, как мы научились реагировать на красоту — и как эта реакция возникает и меняется сегодня.

На время исключим из рассмотрения предметы, сотворённые руками человека, и сосредоточимся на том, как мы реагируем на природные объекты. Первым открытием станет для нас тот факт, что красивые объекты не обособлены — они составляют группы и поддаются классификации. Цветы, бабочки, птицы, камни, деревья, облака, прочие элементы окружающей среды, которые кажутся нам привлекательными, бывают самых разных цветов, размеров и форм. Глядя на один такой объект, мы вспоминаем все объекты того же класса, виденные до того. Когда мы смотрим на цветок, мы видим один из множества цветов, на которые когда-либо смотрели. Мозг сохраняет информацию об этих объектах в особом кластере «цветы», и как только нам на глаза попадается очередной цветок, его визуальный образ сравнивается с накопленными ранее данными. Объект, который мы видим, становится для нас цветком лишь после этого сравнения.

Другими словами, человеческий мозг функционирует как мощное классифицирующее устройство. Всякий раз, когда мы видим некий пейзаж, это устройство поглощает наши впечатления и сравнивает их с уже имеющимися. Мозг «раскладывает по полочкам» всё, что мы видим. Значение такой классификации для выживания очевидно. Нашим предкам, как и всем млекопитающим, необходимо было знать об окружающем мире как можно больше. Например, обезьяне нужно уметь распознавать различные виды деревьев и кустарников в лесу, где она живет; она должна понимать, какое дерево приносит плоды и в какое время года, какие плоды ядовиты, у каких кустарников есть шипы. Для того чтобы выжить, обезьяна обязана стать выдающимся ботаником. Точно так же лев должен разбираться в зоологии, чтобы с первого взгляда распознать потенциальную добычу, понять, как быстро она бегает и в какую сторону может побежать.

Первобытный человек познавал окружающий мир, рассматривая и изучая форму, цвет, размер, поведение, движение, звук и запах всякого растения и животного. Единственный способ изучить мир как следует — это развить в себе потребность классифицировать все явления, которые человек наблюдает в повседневной жизни. Я называю эту потребность таксофилической (дословный перевод — «страсть к упорядочиванию») и утверждаю, что её значение было столь велико, что в конце концов данная потребность зажила собственной жизнью. Она сделалась одной из основных потребностей человека — наряду с питанием, совокуплением и сном. Изначально наши предки классифицировали ягоды или виды антилоп, когда искали пропитание, но прошло время, и они стали делать то же самое, даже когда не испытывали голода. Они начали классифицировать ради классифицирования. Это опять же было необходимо для выживания: с раннего детства человек испытывает сильное желание упорядочить и организовать все элементы наблюдаемого мира в собственном сознании, чтобы впоследствии, когда это будет необходимо, знания сослужили ему хорошую службу.

Школьники часто жалуются на то, что в процессе обучения их заставляют запоминать огромное количество ненужных (на первый взгляд) сведений. Если бы им довелось родиться в каменном веке, они учили бы «уроки» в естественных условиях и запоминали бы выученное куда лучше. В школе ботаника кажется скучной, геология — абстрактной, энтомология — бессмысленной. Однако, невзирая на эти жалобы, таксофилическая потребность достаточно сильна: даже в бесстрастной, разреженной атмосфере школы подростки способны загружать в память большие массивы фактов из тех областей знания, с которыми они вряд ли когда-либо сталкивались. Эта удивительная способность проявляется в большей мере, когда ребёнок попадает в ситуацию, в которой таксофилия приобретает некий смысл. Попросите школьника, которого считают тупицей, перечислить даты футбольных матчей, забитые голы, игроков и цвета футбольных команд, и, если он увлечен футболом, вы утонете в потоке фактов, которые, оказывается, замечательно классифицированы в его голове. Попросите школьницу перечислить выходившие в течение последних трех лет музыкальные альбомы, названия песен, имена солистов и музыкантов, и, если эта школьница слушает современную музыку, она моментально выложит вам и названия, и имена. Человек начинает классифицировать мир удивительно рано. Начните играть с четырёхлетним ребенком, например, в машинки, и вскоре он научится различать около сотни моделей автомобилей. Человек — настоящее чудо в том, что касается классификации информации, и это касается практически любой информации, имеющейся в окружающей среде и являющейся частью мира, в котором живет ребёнок.

Именно таксофилическая потребность лежит в основе нашей реакции на красоту. Когда мы впервые слышим пение некой птицы или гуляем по саду, в котором раньше не были, и наслаждаемся звуками или цветами, мы говорим: «Какая красота!» Кажется, что источником наслаждения является пение птицы или сад, но на самом деле этим источником стало новое впечатление, которое наш мозг сравнил со всеми прежними впечатлениями в соответствующей категории. Пение птицы моментально сравнивается с пением птиц, которых мы слушали ранее, сад — со всеми виденными до того садами. Прекрасное распознается только в сравнении, оно относительно, а не абсолютно.

Но если красота появляется лишь в результате сравнения, то же можно сказать об уродстве, и разницу между ними нам ещё только предстоит определить. Всё зависит от того, как именно мы создаем кластеры, когда классифицируем мир вокруг нас. Каждый кластер или категория объединяет объекты определённого типа с общими свойствами, которые делают их похожими, но не идентичными. Распознав свойства данного объекта, мы размещаем его в том или ином кластере. Чем больше у двух объектов общих свойств, тем ближе они расположены друг относительно друга в нашей таксофилической схеме. Этот важный процесс часто идет на подсознательном уровне, и мы не понимаем, что заняты классификацией. Фактически мы создаём свод критериев, определяющих, что такое «птичье пение» или «сад». Услышав пение птицы или увидев сад, мы подсознательно анализируем, насколько эти объекты соответствуют установленным критериям. Если мы решили, что птичье пение — это длинная последовательность чистых звуков различной высоты, пение конкретной птицы будет для нас красивым, если оно выделяется именно по этим параметрам. Если последовательность звуков короткая, резкая и повторяющаяся, мы посчитаем такое пение плохим или некрасивым. Если мы решили, что сад — это буйство красок и растения с большими лепестками разных цветов и оттенков, конкретный сад мы опять же будем оценивать по соответствию этим критериям.

Предположим, что мы, напротив, предпочитаем более тихое, приглушенное пение птиц или неяркие цветы. В этом случае и наша шкала ценностей, и наша реакция на поющую птицу или сад будет другой. Мы сочтём птичье пение слишком навязчивым, а краски сада — слишком кричащими. Отсюда ясно, что красота — понятие относительное. Эстетическое восприятие зависит от прежних впечатлений, складированных в мозгу и сформировавших те или иные критерии для птичьего пения или сада. Но если мы все живём в одном и том же мире, откуда берутся различия в восприятии?

Ответ на этот вопрос кроется в процессе, который мы назовем «обобщение раздражителей». Возьмём простой пример: если маленького мальчика кусает собака, он может возненавидеть всех собак на свете. Страх перед одной собакой распространяется на всех остальных собак любых пород. В один момент собаки становятся для мальчика гадкими, злыми, вонючими бестиями, хотя раньше все они входили в группу объектов, привлекательность и красота которых разнились. До нападения мальчик, как и большая часть людей, был способен воспринимать незначительные отличия одной собаки от другой; может быть, он делал это не так хорошо, как судья на собачьей выставке, и все же определённые критерии оценки собак у него имелись. После нападения эти критерии исказились. Теперь мальчик не может назвать красивой ни одну собаку. Подобное обобщение раздражителей может коснуться объектов любого типа. Если женщину жестоко избили у розового куста, она может возненавидеть розы на всю оставшуюся жизнь. Если другая женщина у того же розового куста потеряет голову от любви, в её сознании может произойти обратный процесс.

Схожим образом на нас влияет множество событий и явлений. Когда мы узнаем, что некто, кого мы презираем, обожает птичье пение, нежные трели, вполне возможно, в одночасье станут казаться нам раздражающей какофонией. Если некто, кого мы уважаем, любит свиней, вскоре мы будем считать красивой и хрюкающую свиноматку. Когда некий предмет, стоивший однажды гроши и имевшийся в каждом доме, становится очень дорогостоящей редкостью, мы моментально замечаем, что он, оказывается, красив, и удивляемся тому, как мы не разглядели его красоту раньше.

Возможно, кому-то приведенные примеры покажутся банальными, но мы должны помнить о том, что многие люди, не желая замечать очевидного, по-прежнему считают красоту неотъемлемым свойством той или иной вещи. Наиболее ярко подобные представления о прекрасном проявлены в мире «женских прелестей» с его конкурсами красоты и идеальными моделями. Веками мужчины спорят о том, какие женщины красивы и почему, но ни один из них так и не сумел решить эту проблему раз и навсегда. Красотки различных эпох и стран очень не похожи друг на друга. Тем не менее, всегда есть мужчины, считающие, что красивые женщины именно таковы и не могут быть никакими другими. Одни считают, что прекрасная девушка непременно должна быть полной; другие — что стан её должен быть тонким и гибким; третьи — что фигура у красивой девушки походит на песочные часы. Что касается лица, разные страны и эпохи предъявляли его частям и их пропорциям самые различные требования. Прямые заостренные носы и маленькие вздернутые носы; голубые глаза или тёмные глаза; узкие губы или толстые губы — у всякого варианта есть свои поклонники.

Из-за этих вариаций чрезвычайно интересно наблюдать за тем, как выбирают «международных» королев красоты, например, на печально известных конкурсах «Мисс Мира» и «Мисс Вселенная». В ходе этих «состязаний» девушек из стран с напрочь отличающимися идеалами красоты оценивают так, будто все они принадлежат одной и той же культуре. Как следствие, подобные конкурсы превращаются в бессмыслицу и оскорбляют все участвующие в них страны, кроме западных. Получается, что красавицы из Китая или Африки должны соответствовать стандартам красоты не своих стран, а западной цивилизации. Если побеждает чернокожая или азиатская красавица, то лишь потому, что она сложена как белая женщина. Девушкам из стран, где главными признаками красоты считаются выступающие ягодицы, удлиненный клитор или необычно большие половые губы, на этих конкурсах делать нечего — они все равно не дойдут до полуфинала.

Раньше единственными критериями, на которые ссылалось жюри при отборе участниц конкурсов вроде «Мисс Мира», были «вайтлз» (от английского vital statistics) — объемы груди, талии и бедер женщины. У средней победительницы конкурса красоты второй половины XX века эти объемы составляют 90—60—90 (в сантиметрах). Мы не можем сопоставить их с «вайтлз» реальных женщин более отдаленных эпох, но если предположить, что сохранившиеся женские статуэтки дают нам представление об идеале женской красоты своего времени, окажется, что этот идеал очень сильно менялся. Одной из первых таких «королев красоты» является Венера Виллендорфская, небольшая статуэтка из камня, найденная в Центральной Европе. У Мисс Каменный Век (20 тысяч лет до н.э.), послужившей моделью скульптору, «вайтлз» были 240—225—240. Для сравнения: Мисс Долина Инда (2000 год до н.э.) — 115—85—160; Мисс Кипр (поздний бронзовый век, около 1500 года до н.э.) — 110—106—112; Мисс Амлаш (около 1000 года до н.э.) — 95—112—200, в ту же самую эпоху «вайтлз» Мисс Сирии — 78—66—90.

Понятно, что, перебирая местности и эпохи, мы столкнемся с настолько разными идеалами женской красоты, что следует оставить надежду обнаружить самую совершенную девушку на свете, которая казалась бы прекрасной всем и каждому. Это, разумеется, не означает, что нет такого явления, как основные «женские» сигналы, и что у мужчин не бывает врождённой реакции на эти сигналы. Тендерные сигналы и эротические телодвижения свойственны нашему виду, как и всем остальным животным. При этом эротические сигналы такого рода могут подавать любые представительницы женского пола вне зависимости от того, насколько прекрасными или безобразными они считаются по местным стандартам. У уродливой женщины, как и у красивой женщины, есть полный набор женских анатомических признаков и репродуктивные органы, она может быть верным другом и обладать прекрасным характером, однако, несмотря на все эти качества, мужчина может находить её внешность столь непривлекательной, что не станет стремиться к тому, чтобы с ней спариться.

Обезьянам такое поведение понять трудно. Самец обезьяны не принимает в расчёт сравнительную красоту самки. Для него самка есть самка. Уродливых обезьян не бывает. Мужчины, напротив, смотрят на женщин и как на представительниц другого пола, и как на индивидов, которые могут быть менее или более красивы. Высокоразвитая таксофилическая потребность проникает во все сферы жизни мужчины, он безжалостно классифицирует и раскладывает по полочкам всё, что видит, и женщины тут — не исключение. В результате привлекательная женщина может отличаться от непривлекательной чуть по-другому изогнутым носом или несколько иной кривизной щеки.

Очевидно, что с практической точки зрения пропорции частей лица или, если уж мы об этом заговорили, размер груди с точностью до сантиметра совершенно не влияют на качества женщины как долгосрочного партнёра. Тем не менее, именно эти незначительные детали являются для мужчины существенными свойствами понятия «красота» и зачастую играют важную роль при выборе «своей половины».

Вторжение на эротическую арену влиятельных эстетических предпочтений существенно изменило жизнь человека. С одной стороны, мы наблюдаем расцвет пластической хирургии и косметологии, благодаря которым женщины получили способность выглядеть более привлекательными. Женщина может отвратительно готовить, быть плохой матерью, вести себя крайне эгоистично — и при этом демонстрировать всем своим внешним видом, что она будет супругой отменного качества. С другой стороны, мы видим клубы для одиночек, на время дающие приют многим брошенным и отвергнутым женщинам, которые могут отлично готовить, быть замечательными матерями и обладать превосходными душевными качествами, но всё равно остаются одинокими и не выходят замуж всего лишь из-за своих неброских лиц или некрасивых фигур. (Само собой, всё это верно и в отношении мужчин — женщины часто предпочитают приятным некрасивым мужчинам неприятных, но красивых.)

Если бы эта тенденция была безусловной, в конце концов, между «красивыми людьми» и «уродливыми людьми» образовалась бы пропасть, поскольку красавцы женились бы на красавицах, а некрасивые — на некрасивых, и их отпрыски становились бы сверхкрасивыми или сверхбезобразными. Этого не происходит по нескольким причинам, не в последнюю очередь потому, что «богатое уродство» часто оказывается более предпочтительным, нежели «бедная красота». Кроме того, когда наступает пора принимать решение и выбирать партнёра, многие индивиды предпочитают не доверять своему чувству прекрасного и берут в расчёт более объективные критерии, даже если всю жизнь расточали похвалы привлекательным телам. Выбрав партнёра, они могут продолжать оценивать других людей — кинозвезд, красоток из рекламных роликов, просто прохожих — с эстетических позиций, однако делают это в мире своих фантазий и не позволяют чувству прекрасного вторгаться в отношения со спутником или спутницей жизни.

Перейдя к вопросу искусственно созданной красоты, мы попадем в область, которую принято именовать «искусством». Искусство лучше всего определить как красоту, созданную руками человека. Оно бытует в двух основных формах: искусство-действие и искусство-объект. В первом случае мы наблюдаем эстетически значимое событие, во втором — эстетически значимый предмет. В обоих случаях мы оцениваем искусство, сравнивая и классифицируя (как и в случае с естественной красотой) ключевые свойства данного действия или объекта. Разница состоит в том, что, оценивая элемент окружающей среды, мы просто выбираем его из числа прочих элементов. Мы не причастны к его появлению, мы всего лишь его обосабливаем. Оценивая искусство, мы, напротив, сами же его и творим.

Здесь возникает новая проблема: как создать такое произведение искусства, чтобы его свойства дарили людям наслаждение. Если, например, мы собираемся любоваться дикими животными или полевыми цветами, от нас не требуется ничего создавать. Животные и цветы уже существуют, их создала эволюция. Но если мы хотим написать песню или нарисовать картину, нам самим придется сыграть роль эволюции для произведений, которые мы создаем.

Художник, всматривающийся в чистый холст, и композитор, сидящий перед безмолвным фортепиано, ощущают, прежде всего, ответственность. Они начинают с нуля — или, точнее, с бесконечности. Теоретически они могут выбрать абсолютно любую тему, нарисовать любой предмет, сыграть любую последовательность нот. Человек искусства по сравнению с индивидом, любующимся естественной красотой, решает особую задачу. Как он делает выбор?

Обычно в такой ситуации люди искусства сразу накладывают на себя жёсткие ограничения. Иными словами, они выбирают форму произведения. Им сгодится любая, допускающая большое количество вариаций. Художнику ничего не стоит изобразить элемент окружающей среды, например, дерево; композитору — украсть мелодию у поющей птицы. С другой стороны, художник может взять за основу геометрический узор какой-нибудь геологической структуры. Начав экспериментировать с формой, заимствованной у природы, он может затем менять его так, как ему захочется, пока картина не перестанет быть похожей на исходный рисунок, превратившись в абстракцию. Музыка прошла этот путь давным-давно. Живопись и скульптура, напротив, начали использовать возможность абстрагироваться от природы лишь в последнее время.

Подражает ли художник природе или пишет новаторские абстракции, его работа оценивается, в конечном счёте, не по каким-то абсолютным критериям, а по тому, насколько искусную вариацию на выбранную тему ему удалось создать. Красота картины зависит от того, сумел ли художник избежать наиболее очевидных, топорных решений, удалось ли ему воплотить на холсте «смелую», «тонкую», «забавную» или «удивительную» вариацию на тему, не разделавшись при этом с самой темой. Такова истинная природа искусственной красоты. В эту игру люди выучились играть в совершенстве.