Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Через два дня



Я ВСЮ НОЧЬ НЕ УСНУЛ. Рассвет не спешил, но даже когда он наступил, и яркое солнце пробилось сквозь жалюзи, теплее не стало, наша жалкая батарея еле грела, и мы с Полковником безмолвно пересели на диван. Он читал свой альманах.

Накануне вечером я набрался смелости и позвонил родителям. Когда я скажу: «Привет, это Майлз», а мама спросит: «Что случилось? Все в порядке?» я буду иметь полное право ответить ей, что все плохо. Трубку взял папа.

— Что случилось? — спросил он.

— Не кричи, — сказала мама.

— Я не кричу, просто связь такая.

— Так говори потише, — ответила она, в общем, до меня очередь дошла не сразу, а когда дошла, я не сразу смог собрать слова в предложение — моя подруга Аляска погибла в автокатастрофе. Я тупо смотрел на цифры и слова, накорябанные на стене возле телефона.

— Господи, Майлз, — воскликнула мама, — я тебе сочувствую, сынок. Хочешь домой приехать?

— Нет, — ответил я. — Я не хочу отсюда уезжать… Я просто поверить не могу, — это до сих пор в каком-то смысле было правдой.

— Ужасно, — сказал папа, — бедные родители девочки. — «Бедный родитель», я вспомнил об ее отце. Я даже представить себе не могу, что было бы с моими, если бы умер я. Пьяный, за рулем. Боже мой, если бы ее отец узнал, как все было, он бы нам с Полковником кишки выпустил.

— Как нам тебе помочь? — поинтересовалась мама.

— Мне было важно, чтобы вы к телефону подошли. Я хотел, чтобы кто-то снял трубку, и вы сняли. — У меня за спиной кто-то шмыгнул носом — то ли от холода, то ли от переживаний — и я сказал родителям, — Тут очередь к телефону. Я пойду.

А ночью меня парализовало, я молчал, я был в ужасе. Чего я так боялся? Все уже случилось. Она умерла. Я помню ее теплую нежную кожу, помню, как соприкоснулись наши языки, как она смеялась, учила меня, хотела, чтобы у меня получалось лучше, обещала продолжение. А теперь что?

Теперь она с каждым часом становится все холоднее, с каждым моим дыханьем смерть все больше отвоевывает ее. Я подумал: «Вот о чем мой страх: я утратил нечто важное, и я не могу обрести это снова, хотя оно мне очень нужно. Это все равно как если потеряешь очки, пойдешь в оптику, а тебе там скажут — во всем свете очков больше нет, придется тебе как-то жить без них».

 

 

Когда время близилось к восьми утра, Полковник объявил в пустоту:

— Думаю, сегодня на обед будут жарито.

— Да, — согласился я. — Ты есть хочешь?

— Боже, да нет. Понимаешь, это она им название придумала. Когда мы приехали, это называлось жареным буррито. А Аляска стала говорить жарито. А за ней и все остальные, а потом даже Морин официально поменяла название. — Он помолчал. — Майлз, я не знаю, что делать.

— Да. Я понимаю.

— Я выучил все столицы, — объявил он.

— Штатов?

— Нет. Это пятый класс. Всех стран. Назови любую.

— Канада, — сказал я.

— Потруднее.

— Гм. Узбекистан?

— Ташкент. — Он даже не задумался ни на секунду. Ответил на автомате, словно ждал, что я именно Узбекистан назову. — Пойдем покурим.

Мы закрылись в ванной и включили душ, Полковник достал из кармана джинсов коробок и чиркнул спичкой. Она не зажглась. Он пробовал еще и еще, но не получалось, он ударял по коробку со все увеличивающейся яростью, а потом наконец бросил коробок на пол и закричал:

— ЧЕРТ!

— Все нормально, — сказал я, и сунул руку в карман в поисках зажигалки.

— Нет, Толстячок, ненормально, — возразил он, бросил сигареты и встал, внезапно выйдя из себя. — Черт возьми! Господи, как это могло случиться? Почему она такая глупая? Она никогда ни о чем не думала. Слишком, блин, импульсивная. Боже. Ненормально это. Я поверить не могу, неужели она настолько ничего не соображала?

— Мы должны были ее остановить, — сказал я.

Он протянул руку, чтобы выключить едва капающий душ, а потом принялся лупить ладонью по стене.

— Да я знаю, что должны были, черт возьми. Я отлично, блядь, осознаю, что надо было ее остановить, нафиг. Но неправильно это «надо». За ней же приходилось смотреть, как за трехлеткой. Чуть ошибся — и она умерла. О, господи. Крыша едет. Пойду прогуляюсь.

— Хорошо, — ответил я, постаравшись произнести это как можно спокойнее.

— Извини, — добавил он. — Мне так паршиво. Как будто сам могу сдохнуть в любой момент.

— Можешь, — подтвердил я.

— Да. Ага. Могу. Не ровен час. Просто. Так вот. БДЫЩ. И тебя нет.

Я вышел в комнату вслед за ним. Полковник взял со своей постели альманах, застегнул куртку, закрыл дверь и БДЫЩ. Его не стало.

 

Новый день привел посетителей. Через час после того, как ушел Полковник, объявился наш местный нарик, Хэнк Уолстен, и предложил мне травки, я любезно отказался. Хэнк обнял меня и сказал:

— Ну, хотя бы это случилось быстро. Хотя бы без боли.

Я знаю, что он хотел помочь, но он не мог понять. Боль была. Тупая и непрекращающаяся боль в моем животе, которая никак не хотела уходить, даже когда я опускался на четвереньки на ледяной пол душевой, задыхаясь от рвотных спазмов.

Да и вообще, что такое «быстрая» смерть? «Быстро» — это сколько времени? Секунда? Десять? И за это время она наверняка испытала ужасную боль — сердце остановилось, легкие лопнули, к мозгу не поступала ни кровь, ни кислород — в голове остался только один первобытный ужас. Насколько быстро, черт его побери? Нет ничего быстрого. «Быстрый рис» — пять минут. «Быстрый пудинг» — целый час. И я не думаю, что даже миг чудовищной боли кажется «быстрым» тому, кто ее испытывает.

Жизнь у нее перед глазами успела промелькнуть? Меня она в этом ролике увидела? А Джейка? Она пообещала, я помню, пообещала, что мы продолжим, но я также знал, что она умерла по пути на север, она ехала в сторону Нэшвилля, где живет он. Может быть, это для нее ничего не значило, просто очередной импульс. Хэнк стоял в дверях, а я смотрел вдаль, не замечая его, на невероятно притихший кампус, и думал о том, придала ли она этому какое-то значение, и надеялся, что, конечно же, да, она же обещала. Что мы продолжим.

 

Потом пришла Лара с опухшими глазами.

— Что случи-илось? — спросила она, когда я обнял ее и, встав на цыпочки, положил подбородок ей на макушку.

— Не знаю, — ответил я.

— Ты ее ви-идел накануне? — проговорила она мне в ключицу.

— Она напилась, — рассказал я. — Мы с Полковником спать пошли, а она, похоже, уехала. — И это стало нашей официальной ложью.

Я почувствовал, как ее мокрые от слез пальцы прижались к моей ладони, и, не успев подумать как следует, я отвел руку.

— Извини.

— Все нормально. Я буду у себя, заходи-и, если хочешь. — Но я не зашел. Я не знал, что ей говорить, оказавшись в любовном треугольнике, одна сторона которого умерла.

 

Днем мы снова собрались в спортзале. Орел сказал, что закажут автобус, и в воскресенье мы поедем в Вайн-Стейшн на похороны. Когда все встали, я заметил, что Такуми с Ларой направляются в мою сторону. Встретившись со мной взглядом, Лара робко улыбнулась. Я тоже улыбнулся ей, но потом поспешно развернулся и скрылся в толпе скорбящих, спешащих выйти из спортзала.

 

Я сплю, в комнату залетает Аляска. Голая и целая. Ее полные груди, которые я только немного пощупал в темноте, просто светятся. Она склоняется ко мне, я кожей лица чувствую тепло и аромат ее дыхания, оно похоже на ветерок в высокой траве.

— Привет, — говорю я, — я скучал.

— Ты хорошо выглядишь, Толстячок.

— Ты тоже.

— Я совсем голая, — отмечает она со смехом. — Как это получилось?

— Я очень хочу, чтобы ты осталась.

— Нет, — отвечает она, и наваливается на меня всем своим весом, ломая мне грудную клетку, лишая меня дыхания, она холодная и мокрая, как тающий лед. Голова у нее расколота надвое, из трещины в черепе течет розово-серая грязь, капая мне на лицо. От нее воняет формальдегидом и гнилью. Меня опять чуть не рвет, я в ужасе сбрасываю с себя ее тело.

 

Я проснулся, рухнув с кровати на пол. Слава богу, мое место снизу. Я продрых четырнадцать часов. Снова было утро. Наверное, среда, подумал я. Похороны в воскресенье. Я гадал, вернется ли к тому времени Полковник, и где он вообще. Он обязан был вернуться, потому что я не могу пойти один, а идти с кем-то кроме Полковника — все равно, что одному.

В дверь ломился холодный ветер, деревья за окном качались с такой силой, что я их скрип в комнате слышал. Я сел на кровать и подумал о Полковнике, который, наверное, идет сейчас куда-то, опустив голову и стиснув зубы, сопротивляясь этому ветру.