Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Через двадцать дней



В ВОСКРЕСЕНЬЕ МЫ с Полковником решили, что ужинать в столовке не хотим, и ушли с кампуса, на другую сторону трассы 119, к «Солнечной палатке», где насладились прекрасно сбалансированным блюдом, проще говоря, взяли по два овсяных печенья с кремовой прослойкой. Семьсот калорий. Этого человеку на полдня хватает. Потом мы сели на бордюр перед магазинчиком, и я четырьмя укусами прикончил свой ужин.

— Завтра я позвоню Джейку, чтоб ты знал. Взял у Такуми его номер.

— Отлично, — ответил я.

За спиной зазвенел колокольчик, я повернулся к открывшейся двери.

— Чего вы тут сидите? — это была та самая тетка, у которой мы только что купили печенье.

— Мы едим, — объяснил Полковник.

Тетка покачала головой и приказала нам, словно шавкам каким-то:

— Валите.

Мы зашли за палатку и сели у вонючей мусорной кучи.

— Толстячок, хватит мне уже этого твоего «отлично». Это смешно. Я позвоню Джейку, запишу все его показания, а потом мы сядем вместе и обмозгуем.

— Нет. Действуй сам. Я не хочу знать, что между ними произошло.

Полковник вздохнул и достал из кармана пачку сигарет, купленную на средства из Фонда Толстячка.

— Почему?

— Потому что не хочу! Тебе что, нужен глубинный анализ всех принятых мной решений?

Полковник прикурил сигарету от зажигалки, за которую заплатил я, и затянулся.

— Ладно. Это нужно понять, и мне потребуется твоя помощь, потому что мы с тобой довольно хорошо ее знали. И точка.

Я встал и посмотрел на него сверху вниз. Полковник, самодовольно развалившись, выпустил дым мне в лицо, и я решил, что с меня хватит.

— Мне уже надоело тебе подчиняться, придурок! Я не хочу обсуждать с тобой деликатные моменты ее отношений с Джейком, черт возьми. Понятнее уже не скажешь: не желаю этого знать. Я хочу знать только то, что она мне сказала, и я это уже знаю, а больше меня ничего не интересует; ты можешь сколько угодно козлиться и воображать, будто ты чем-то лучше меня, но я не буду рассуждать на тему как дохрена она любила Джейка! И отдай мне мои сигареты. — Полковник бросил пачку на землю, мигом взлетел, схватил меня за свитер, пытаясь опустить меня до собственного роста, но не мог.

— Да ты о ней даже и не думаешь! — прокричал он. — Ты окончательно двинулся на этой своей дебильной фантазии о том, будто у вас с ней был тайный говнороман, и будто она собиралась уйти от Джейка к тебе, после чего вы зажили бы счастливо. Толстячок, Аляска многих целовала. Мы оба знаем, что если бы она была еще здесь, она бы осталась с Джейком, а с тобой бы просто тянула эту мелодраму, без любви, без секса, ты бы просто бегал за ней, а Аляска бы просто время от времени кидала: «Толстячок, какой ты милый, но я люблю Джейка». Если бы она к тебе что-то испытывала, разве бы она уехала? И если бы ты так уж ее любил, разве ты помог бы ей это сделать? Я-то пьяный был. А ты что можешь сказать в свое оправдание?

Полковник выпустил мой свитер, я наклонился и взял сигареты. Я не кричал, зубы у меня не скрежетали, вены на лбу не пульсировали, я спокойно — спокойно — посмотрел на Полковника сверху вниз и сказал:

— Иди на хер.

 

Только позже я закричал, и вены запульсировали. Когда я бегом пересек трассу, зону общаг, футбольное поле, по грунтовке добежал до моста и спустился в Курильню. Я схватил пластиковый стул и швырнул его о бетонную стену, удар эхом разлетелся под мостом, стул упал на бок, я лег на спину, свесив ноги над обрывом, и заорал. Я орал, потому что Полковник был самодовольным напыщенным ублюдком, а также потому, что он был прав — я действительно хотел верить в то, что у нас с Аляской тайный роман. Она меня любила? Она ушла бы от Джейка, чтобы быть со мной? Или это был просто очередной ее импульс? Нет, мне было мало того, что я оказался последним человеком, с которым она целовалась. Я хотел быть последним, кого она любила. А я понимал, что это было не так. Понимал и ненавидел ее за это. Ненавидел за то, что ей было на меня плевать. Ненавидел за то, что она в ту ночь уехала, и себя ненавидел, не только за то, что отпустил ее, но и за то, что если бы ей было со мной достаточно хорошо, она бы и не захотела куда-либо ехать. Она могла бы просто лечь рядом, рассказать мне все и поплакать, а я бы слушал и целовал слезы в ее глазах.

Я повернул голову и посмотрел на лежавший на боку маленький синий стульчик. Я гадал, наступит ли день, когда все мои мысли перестанут вертеться вокруг Аляски, следует ли мне надеяться, что она как можно скорее станет лишь воспоминанием, что я буду думать о ней только в годовщину ее смерти, или даже через пару недель после этой самой даты, когда пойму, что забыл о ней.

Я осознавал, что в жизни меня ждут и другие смерти что-то значащих для меня людей. Куча трупов будет расти. У меня в памяти хватит места на всех, или отныне с каждым днем я буду по чуть-чуть забывать Аляску?

Однажды, когда мы с ней спустились к Норе-курильне, еще в начале учебного года, Аляска запрыгнула в речушку прямо в шлепках. Она дошла до другого берега, шагая медленно, осторожно пробуя, на какой из поросших мхом камней наступить не опасно, и выдернула палку, воткнутую в затопленный водой берег. Я сидел на бетонной плите, ноги свисали над водой, а она переворачивала этой палкой камни и показывала спасающихся бегством раков.

— Их варят, а потом высасывают мозг, — возбужденно говорила она. — Самое крутое — в голове.

Всем, что я знаю о раках, поцелуях, розовом вине и поэзии, я обязан ей. Она сделала меня другим человеком.

Я закурил и плюнул в речушку.

— Нельзя так — изменить человека и смотаться, — сказал я ей вслух. — Аляска, у меня же и до этого все шло отлично. Я был собой, я интересовался предсмертными высказываниями великих людей, у меня какие-то друзья в школе имелись, все было отлично. А ты сделала меня другим человеком, а потом взяла да и умерла. Нельзя так. — Она олицетворяла это мое великое «Возможно», благодаря ей я поверил, что правильно поступил, оставив старую, не очень значительную жизнь в поисках чего-то непонятного, но более великого. А теперь ее самой не стало, а вместе с ней — и моей веры в это «Возможно». Я мог говорить «отлично» на все, что предлагал и творил Полковник. Я мог пытаться делать вид, что мне теперь все равно, но это уже никогда не будет искренне. Аляска, нельзя занять такое важное место в чьей-то жизни, а потом умереть, потому что во мне начались необратимые изменения, да, мне очень жаль, что я тебя отпустил, но решение же было твое. Ты оставила меня жить с «Невозможно», бросила в этом твоем чертовом лабиринте. Я ведь теперь даже не знаю, захотела ли ты выйти из него сама — быстро и по прямой, оставив меня тут одного нарочно. Получается, я тебя никогда и не знал на самом деле, да? Я не смогу тебя запомнить, потому что и не знал.

Я встал, собираясь пойти домой и помириться с Полковником, и попытался представить себе ее на этом стуле, но не мог вспомнить, скрещивала ли Аляска ноги, когда сидела. Я все еще видел, как она улыбается мне своей полуухмылкой Моны Лизы, а вот руку с сигаретой четко увидеть не мог. Я вдруг решил, что мне надо узнать ее лучше, потому что я хотел помнить ее долго. Прежде, чем начнется этот омерзительный процесс забвения всех «как» и «почему» ее жизни и смерти, я должен все узнать: «Как». «Почему». «Когда». «Куда». «Что».

Когда я вернулся в сорок третью, после быстренько принесенных и принятых извинений Полковник сообщил:

— Мы приняли тактическое решение отложить звонок Джейку. Для начала мы отдадим приоритет другим задачам.