Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Чарльз Райт Миллс. Социологическое воображение

“Высокая теория”

В качестве типичного примера "Высокой теории" рассмотрим некоторые положения из "Социальной системы" Толкотта Парсонса. По распространенному мнению, это весьма важная книга, написанная наиболее выдающимся представителем этого интеллектуального стиля.

"Элемент общепризнанной символической системы, представляющий собой критерий или стандарт отбора альтернатив ориентации, которые внутренне полагаются ситуацией, можно назвать ценностью... Но от этого мотивационно-ориентационного аспекта тотальности действия, ввиду той роли, которую играют символические системы, необходимо отличать "ценностно-ориентационный" аспект. Этот аспект имеет отношение не к тому, как ожидаемое положение дел может повлиять на баланс вознаграждений-деприваций актора, а к содержанию самих стандартов отбора. При таком подходе понятие ценностных ориентации является логическим инструментом для формулирования одного из основных аспектов артикуляции культурных традиций в системе действия.

Из производной природы нормативной ориентации и той роли, которую ценности, как показано выше, играют в действии, следует, что во всех ценностях присутствует то, что можно назвать социальной референцией... Одним словом, "нормативная ориентированность" действия внутренне присуща самой системе действия. Это вытекает, как было показано, из понятия ожиданий и его места в теории действия, в особенности в "активной" фазе, в которой актор преследует свои цели. Далее, ожидания в сочетании с тем, что выше я называл "двойной контингентностью" процесса взаимодействия, порождают принципиально важную проблему порядка. В свою очередь, в этой проблеме можно различить два аспекта: порядок в обеспечивающих возможность коммуникации символических системах и порядок во взаимности мотивационной ориентации на нормативный аспект ожиданий - гоббсову проблему порядка.

Проблема порядка и, тем самым, проблема природы интеграции стабильных систем социального взаимодействия, то есть социальной структуры, сводится, таким образом, к интегрированию мотивов акторов с нормативными культурными стандартами, интегрирующими систему действия в данном случае на межличностном уровне. Эти стандарты являются, в терминологии предыдущей главы, типовыми образцами ценностных ориентации и в этом своем качестве составляют принципиально важный компонент культурной традиции социальной системы"1.

1 Parsons Т. The Social System. Glencoe: Free Press, 1951. P. 12, 36 - 37. ' Pronunciamentos (ucn.) — торжественное обнародование доктрины личных заслуг. - Прим. ред.

Если некоторые читатели почувствовали желание немедленно перейти к следующей главе, надеюсь, они не поддадутся этому. Как процесс сочетания и различения понятий, "Высокая теория" все же заслуживает внимания. Правда, она не получила такого значительного влияния, как рассматриваемое в следующей главе "методологическое самоограничение", поскольку возможность использования " Высокой теории" как особого стиля научной работы довольно ограничена. Это объясняется тем, что ее весьма нелегко понять, и может возникнуть подозрение, что она вообще непостижима. Непонятность обеспечивает ей надежную защиту, однако по этой же причине ее pronunciamentos*, предпринимающиеся с целью повлиять на исследовательскую манеру обществоведов, не достигают успеха. Не ради забавы, а следуя фактам, мы должны признать, что среди обществоведов продукция "Высокой теории" воспринимается неоднозначно.

По крайней мере для некоторых, кто претендует на ее понимание, и для тех, кому она нравится, "Высокая теория" являет собой одно из величайших достижений во всей истории общественной науки.

Для других, которые тоже претендуют на ее понимание, но которым она не по вкусу, эта теория представляется неуклюжей высокопарной бессмыслицей. (Таких очень немного, хотя бы потому, что неприязнь и отсутствие терпения отвращают от попыток распутывать "Высокую теорию".)

Для тех, кто не претендует на ее понимание, но кому она очень нравится — а таких довольно много — "Высокая теория" служит волшебным лабиринтом, чарующим именно своей восхитительной непостижимостью.

Те же, кто не претендует на понимание "Высокой теории" и не любит ее, если им хватает духу стоять на своем, почувствуют, что "король-то голый".

Разумеется, многие высказывают свои взгляды, но еще больше тех, кто сохраняет молчаливый нейтралитет в ожидании, не принесет ли "Высокая теория" значимые с профессиональной точки зрения результаты, если вообще следует их ждать. И, хотя это может показаться крамолой, многие обществоведы ничего не знают о ней, либо знают понаслышке.

Закономерно возникает неприятный вопрос о вразумительности "Высокой теории", который, конечно же, выходит за рамки самой теории1.

1 См.: Приложение, раздел 5.

Однако адепты столь сильно увлечены ею, что, боюсь, нам остается только выяснить, является ли "Высокая теория" простым нагромождением слов или в ней все-таки содержится рациональное зерно. Думаю, рациональное зерно есть, но оно очень глубоко зарыто. Поэтому мы поставим вопрос следующим образом: если из "Высокой теории" убрать все, препятствующее ее пониманию, что же можно узнать из нее, иными словами, о чем собственно говоря, там идет речь?

1.

Есть только один способ ответить на этот вопрос: "перевести" один из фрагментов этого стиля мышления, а затем разобраться в "переводе". Выше я уже привел такой отрывок. Хочу только отметить, что не стремлюсь оценивать парсонсовское творчество в целом. Если я и буду обращаться к другим его сочинениям, то только за тем, чтобы с наименьшими издержками прояснить некоторые моменты, содержащиеся в "Социальной системе". Переводя текст "Социальной системы" на английский язык, я не претендую на совершенство перевода, но постараюсь не упустить ничего того, что выражено в книге ясно и отчетливо. При этом я утверждаю, что только то, что сказано ясно, является и вразумительным. В частности, я попытаюсь отсортировать содержательные утверждения от словесной игры. Сделать это важно, поскольку неразличение этих элементов фатально для понимания текста. Чтобы наглядно это продемонстрировать, я сначала приведу несколько фрагментов перевода, а далее предложу два варианта сокращенного перевода всей книги.

Перевод приведенного в начале главы отрывка выглядит следующим образом: "Люди часто придерживаются определенных стандартов и ожидают, что и другие будут им следовать. В той мере, в какой они это делают, данное общество может быть упорядоченным". Парсонс пишет:

"В свою очередь существует двойная структура этого "связывания". Во-первых, благодаря интернализации стандарта конформность приобретает для "Эго" личностную, экспрессивную и (или) инструментальную значимость. Во-вторых, структурирование реакций "другого" как санкций на действия "Эго" являет собой функцию его конформности относительно стандарта. Поэтому конформность как прямой путь удовлетворения собственных потребностей-диспозиций имеет тенденцию к сочетанию с конформностью как условием получения благоприятных и ухода от неблагоприятных реакций со стороны других. В той мере, в какой, по отношению к действиям некоторого множества акторов, подчинение "ценностно-ориентационным стандартам" отвечает обоим критериям, то есть, когда с точки зрения любого действующего в этой системе актора конформность является одновременно и способом удовлетворения собственных потребностей-диспозиций, и условием "оптимизации" реакций других значимых акторов, такой стандарт может быть назван "институционализированным".

Понимаемый таким образом ценностный стандарт всегда институционализируется в контексте взаимодействия. Вот почему система ожиданий всегда совмещает в себе два интегрированных по отношению к нему аспекта. С одной стороны, имеются ожидания, которые содержат и отчасти устанавливают стандарты поведения "Эго", актора, взятого в качестве исходной точки, — это "ролевые ожидания". С другой стороны, с точки зрения этого актора, имеется некоторый набор ожиданий относительно контин-гентно вероятных ответных реакций со стороны "других"; последние будут называться "санкциями", которые, в свою очередь могут подразделяться на позитивные и негативные в зависимости от того, воспринимает их актор как влекущие за собой поощрения или, наоборот, как депривацию. Поэтому между ролевыми ожиданиями и санкциями устанавливаются отчетливые взаимные отношения. Что для "Эго" санкции, для "другого" — ролевые ожидания, и наоборот.

Роль, следовательно, является одним из секторов тотальной системы ориентации индивидуштьного актора, которая формируется относительно ожиданий в специфическом контексте взаимодействия, то есть интегрирована в специфический набор ценностных ориентации, управляющих взаимодействием с одним или более "другими" во взаимодополняющих ролях. Эти "другие" не обязательно составляют определенную группу индивидов, но могут включать любого "другого", если и когда последний вступает в особенное дополнительное отношение взаимодействия с "Эго", для которого характерна взаимность ожиданий относительно общих стандартов ценностных ориентации.

Явно, что степень институционализации тех или иных совокупностей ролевых ожиданий и соответствующих им санкций может быть разной. Эта степень является функцией переменных двух видов: с одной стороны, тех, которые воздействуют на актуальное принятие стандартных ценностных ориентации, а с другой - тех, которые детерминируют мотивационную ориентацию или сознательную готовность следовать соответствующим ожиданиям. Как мы увидим, через оба эти канала на степень институционализации влияют самые различные факторы. Прямую противоположность полной институционализации составляет аномия, то есть отсутствие структурной дополнительности в процессе взаимодействия, или, что то же самое, полное разрушение нормативного порядка в обоих указанных смыслах. Аномия, однако, является предельным понятием, которое не применимо для описания какой-либо конкретной социальной системы. Как и в случае с институционализацией, можно говорить лишь о степени аномии. Последняя является обратной стороной институционализации.

Институт можно определить как комплекс институционализированных интегративных ролей, имеющий стратегическую структурную значимость для конкретной социальной системы. Институт следует рассматривать как социально-структурную единицу более высокого порядка, чем роль, поскольку он состоит из множества взаимозависимых ролевых образцов и их компонентов"1.

1 Parsons T. Op. cit. P.

Изложим то же самое другими словами. Люди действуют либо совместно с другими людьми, либо против них. Каждый учитывает ожидания других. Когда такие взаимные ожидания достаточно определены и устойчивы, мы называем их стандартами. Кроме того, каждый ожидает реакции других на свои действия. Эти ожидаемые реакции мы называем санкциями. Некоторые из них кажутся нам поощряющими, другие - нет. Когда люди руководствуются стандартами и санкциями, можно сказать, что они вместе играют свои роли. Это - удобная метафора. В самом деле, то, что мы называем институтом, пожалуй, лучше всего определить как более или менее устойчивый набор ролей. Когда внутри некоторого института, или в пределах состоящего из таких институтов общества, стандарты и санкции перестают сдерживать людей, мы можем говорить, вслед за Дюркгеймом, об аномии. Таким образом, на одном полюсе институты со строго упорядоченными и приведенными в полное соответствие стандартами и санкциями, а на другом — аномия, о которой Йитс говорил как об отсутствии "центровки" и которую я называю разрушением нормативного порядка.

Должен признать, что мой перевод не совсем точен. Отчасти положение спасает тот факт, что в тексте содержались очень хорошие мысли. В самом деле, многие идеи "Высоких теоретиков" при переформулировании оказываются более или менее стандартными положениями, которые можно найти во многих учебниках по социологии. Однако, что касается "институтов", то приведенное выше определение не совсем полное. Поэтому к нашему переводу нужно добавить, что роли, составляющие институты обычно не являются просто одним большим "взаимодополнением" "общепринятых ожиданий". Вспомните службу в армии, работу на заводе или, наконец, семью. Все это суть институты. Тем, кто находится внутри них кажется, что соответствовать ожиданиям некоторых людей важнее, чем ожиданиям всех остальных. Это происходит потому, что они, как говорят, "имеют больше власти". Или изъясняясь более социологически, институт представляет собой совокупность ролей, упорядоченных по авторитету. Парсонс пишет:

"С точки зрения мотивации приверженность общим ценностям означает, что при поддержке данных ценностных стандартов акторы разделяют общие "чувства", смысл которых заключается в том, что подчинение релевантным ожиданиям трактуется как "благо" сравнительно независимо от любого специфически инструментального "преимущества", извлекаемого из конформности, например, неприятия негативных санкций. Более того, приверженность общим ценностям, хотя и может соответствовать удовлетворению непосредственных потребностей актора, всегда имеет некоторый "моральный" аспект, и в этом плане конформность в известной мере определяет "сферы ответственности" актора в более широких, а именно социальных системах действия, в которых он участвует. Очевидно, что специфической сферой ответственности является коллективность, конституируемая особой общей ценностной ориентацией.

При этом, совершенно ясно, что "чувства", которые испытывают люди, поддерживающие подобные общие ценности, посвоей специфической структуре обычно не являются выражением конституциональных предрасположенностей организма. Они приобретаются путем воспитания и обучения либо достигаются личными усилиями. Более того, роль, которую играют эти "чувства" в ориентировании действия, не совпадает, по преимуществу, с ролью культовых объектов, которые должны быть опознаны и к которым следует "приспособиться", скорее, речь идет о роли типовых образцов культуры, которые должны быть интернализова-ны; они конституируют часть структуры личностной системы самого актора. Эти "чувства", которые можно назвать "ценностными установками", являются, таким образом, внутренними потребностями-диспозициями личности. Только посредством интернализации институционализированных ценностей осуществляется подлинная мотивационная интеграция поведения в социальной структуре, и для того, чтобы выдержать ролевые ожидания, мобилизуются "глубинные" уровни мотивации. Только когда этот процесс достигает определенного уровня, можно говорить о высокой степени интегрированности некоторой социальной системы и о примерном* совпадении интересов коллективного образования и частных интересов его членов.

Интеграция совокупности общих ценностных образцов с интернализованной потребностно-диспозиционной структурой конституирующих общество лиц является ключевым феноменом динамики социальных систем. Если не принимать во внимание процесс самых незначительных взаимодействий, стабильность любой социальной системы зависит от степени такой интеграции -это положение можно назвать фундаментальной динамической теоремой социологии. Это отправная точка всякого анализа, претендующего на рассмотрение динамики социальных процессов".

'Примечание Парсонса: "Полное совпадение следует считать предельным случаем подобно пресловутому вечному двигателю. Хотя абсолютную интеграцию социальной системы мотивации с полностью согласованным набором типовых образцов культуры эмпирически наблюдать невозможно, понятие подобным образом интегрированной социальной системы имеет важное теоретическое значение"1.

1 Ibid. Р. 41 -42. 42

Поясним то же самое другими словами. Когда люди придерживаются одних и тех же ценностей, они склонны вести себя так, как того от них ожидают другие. Более того, они часто считают такую конформность самым благим делом даже тогда, когда она, казалось бы, противоречит их непосредственным интересам. То обстоятельство, что общие ценности воспитываются, а не наследуются, совсем не умаляет их значение для мотивации поведения и образа мыслей человека. Напротив, они становятся частью самой личности и в этом качестве соединяют людей в общество, поскольку социальные ожидания становятся индивидуальной потребностью. Это настолько важно для стабильности любой социальной системы, что я буду прибегать к нему в качестве главной отправной точки всякий раз, когда буду анализировать какое-нибудь общество как функционирующую систему".

Мне кажется, аналогичным образом пятасотпятидесятипятистраничную "Социальную систему" можно было бы перевести на вразумительный английский язык на 150 страницах. При этом книга не представляла бы ничего особенного. Однако в ней бы использовалась терминология, способствующая наиболее ясному пониманию изложенных ключевых проблем и путей их решения. Конечно, любой замысел, любую книгу можно выразить как в одном предложении, так и растянуть на двадцать томов. Вопрос заключается в том, насколько пространным должно быть изложение, чтобы развернуть ту или иную конкретную мысль, и насколько важной представляется эта мысль: в какой мере она позволяет осмыслить наш собственный жизненный опыт и насколько широк круг тех проблем, которые она помогает решать или хотя бы сформулировать.

Изложить парсонсовскую книгу в двух-трех фразах можно, например, следующим образом. "Нас спрашивают: каковы основы социального порядка? Ответ, по всей видимости, таков: общепринятые ценности". И это все, о чем говорится в книге? Конечно нет, но это - главное. Разве это не так? Разве нельзя подобным же образом переложить любую книгу? Конечно, можно. Моя книга* может быть препарирована точно так же: "Кто, в конце концов, правит Америкой? - Никто полновластно не правит, но если какая-то группа и правит, то это — властвующая элита". А вот книга, которую вы держите в руках: "Что должны изучать социальные науки? — Они должны изучать человека и общество; иногда они этим и занимаются. Они пытаются помочь нам понять жизнь отдельного индивида и историю, понять связь между ними, проявляющуюся в разнообразии социальных структур".

* Имеется в виду книга Ч. Райта Миллса "Властвующая элита". - Прим. ред.

Дадим перевод парсонсовской книги в четырех абзацах.

Вообразим себе нечто, что можно назвать "социальной системой", в которой индивиды действуют с ориентацией друг на друга. Многие их действия до некоторой степени упорядочены, ибо индивиды в этой системе имеют общие ценностные стандарты и соответствующие конкретные способы практической деятельности. Некоторые из этих стандартов мы можем назвать нормами. Действующие в соответствии с нормами индивиды в сходной ситуации скорее всего будут действовать аналогичным образом. В той мере, в какой это соблюдается, существуют "социальные регулярности", которые обычно можно наблюдать в течение весьма продолжительного времени. Устойчивые во времени регулярности я буду называть "структурными". Все входящие в социальную систему структурные регулярности можно рассматривать как всеобъемлющее, чрезвычайно сложное равновесие. О том, что это метафора, я собираюсь забыть, потому что хочу, чтобы читатель вполне реально воспринимал употребляемое мной понятие "социальное равновесие".

Существуют два основных механизма, поддерживающие равновесие в обществе. Если один из них или оба не срабатывают, равновесие нарушается. Первый, механизм "социализации", включает в себя все обстоятельства и условия, при которых новорожденный превращается в социальную личность. Часть социального утверждения личности заключается в усвоении ею мотивов для выполнения требуемых или ожидаемых от нее другими социальных действий. Второй — механизм "социального контроля", под которым я понимаю все способы поддержания порядка в обществе и посредством чего люди сами держатся в определенных рамках. Под "рамками" я, разумеется, имею в виду любые типичные действия, ожидаемые и одобряемые в социальной системе.

Первая задача по поддержке социального равновесия заключается в том, чтобы заставить людей добровольно делать то, что требуется и ожидается от них. Если это не удается, появляется вторая задача — другими средствами заставить их делать то, "что положено". Классификация и определение способов социального контроля лучше всего сформулированы Максом Вебером, и мне по существу нечего добавить к тому, что хорошо изложено им и некоторыми другими авторами.

Однако меня несколько смущает следующее. Как возможно, чтобы в условиях социального равновесия, поддерживаемого всеми механизмами социализации и социального контроля, кто-нибудь делал не то, "что положено"? Толком в терминах моей Систематической и Общей Теории Социальной Системы я не могу этого объяснить. Есть и другой пункт, который я не до конца прояснил для себя: чем объяснить социальные изменения, то есть историю? Единственное, что я могу порекомендовать тем, кто столкнется с этими проблемами, - попробовать провести эмпирическое исследование.

Пожалуй, сказанного достаточно. Разумеется, можно дать и более полную трактовку, но "более полная" не обязательно значит "более адекватная". Поэтому я приглашаю читателя самому полистать "Социальную систему" и найти в ней что-нибудь еще. Теперь поставим перед собой три задачи: во-первых, охарактеризовать логический стиль мышления, представленный "Высокой теорией"; во-вторых, развеять общее недоразумение на конкретном примере; в-третьих, показать, как сейчас большинство обществоведов ставят и решают парсонсовскую проблему порядка. Тем самым я намерен помочь представителям "Высокой теории" спуститься с их заоблачных высот.

2.

Обществоведы делятся не на бездумных наблюдателей и ненаблюдающих мыслителей, различия между обществоведами скорее касаются того, как они мыслят, как наблюдают и как связывают (если вообще связывают) свои мысли и наблюдения.

Главный признак "Высокой теории" заключается в исходной ориентации на столь общий уровень рассуждений, что снизойти до наблюдений становится логически невозможным. Оставаясь в рамках "Высокой теории", ее последователи никак не могут спуститься с высот своих генерализаций и рассмотреть конкретные проблемы в их историческом и структурном контекстах. Из-за неспособности этих ученых видеть подлинные проблемы реальность практически исчезает со страниц их трудов, в результате чего начинает преобладать надуманная и нескончаемая проработка дефиниций, которые не расширяют наше познание и не способствуют лучшему осознанию собственного опыта. Это, в свою очередь, находит выражение в частично организованном отречении от какой-либо попытки дать ясное описание и объяснение поведения человека и общества.

Когда мы выясняем, что обозначает то или иное слово, мы имеем дело с его семантикой; когда мы рассматриваем его в соотношении с другими словами, мы имеем дело с его синтаксическими свойствами1.

1 Кроме того, мы можем изучать слово с точки зрения того, кто его использует — так возникает прагматический аспект, который нас здесь не интересует. Таковы три "измерения значения", которые столь четко выделил Чарльз Моррис в своей очень полезной книге "Основания теории знаков" (Morris Ch. Foundation of the Theory of Signs // International Encyclopedia of United Science. Vol. 1. No. 2. University of Chicago Press, 1938.

Я использую здесь эти узко специальные термины потому, что они позволяют коротко и точно выразить мою мысль: "Высокая теория" настолько упивается синтаксисом, что остается слепа к семантике. Ее сторонники действительно не понимают, что, когда мы даем определение какому-то слову, то просто предлагаем другим употреблять его так, как нам бы того хотелось; что цель определения заключается в том, чтобы сфокусировать внимание на факте, и что искомый результат поисков точного определения заключается в том, чтобы превратить спор о терминах в дискуссию о фактах и, таким образом, открыть путь дальнейшему познанию.

Представители "Высокой теории" настолько поглощены синтаксическими построениями и мало заботятся о соотнесении их семантики с реальностью, настолько жестко ограничивают себя высокими уровнями абстракции, что их "типологии", и вся работа по их построению, представляются скорее бесплодной игрой в понятия, чем попыткой систематически, то есть ясно и последовательно, определять насущные проблемы и направить усилия на их решение.

Можно извлечь немало поучительного из того обстоятельства, что "Высокие теоретики" систематически забывают о том, что каждый ответственный и мыслящий человек должен постоянно отдавать себе отчет, а следовательно, уметь контролировать, уровень абстракции, на котором он работает. Способность легко и с полной ясностью переходить с одного уровня абстракции на другой является отличительной чертой творческого и систематического мышления.

Вокруг таких терминов, как "капитализм", "средний класс", "бюрократия", "властвующая элита", "тоталитарная демократия", образуется множество затемняющих смысл коннотаций, которые при употреблении этих терминов должны тщательно отслеживаться и контролироваться. Подобные термины всегда "нагружены" как комплексами фактов и отношений, так и простыми догадками и непроверенными наблюдениями. Давая определения и употребляя подобные термины, мы должны тщательно все прояснять и просеивать.

Чтобы выявить синтаксические и семантические свойства подобных понятий, мы должны четко представлять себе соотносящуюся с ними иерархию значений по степени конкретности и уметь учитывать все уровни этой иерархии. Мы должны ответить на вопрос: действительно ли мы понимаем под "капитализмом", как это мы намереваемся делать, только тот факт, что все средства производства находятся в частной собственности? Или мы также хотим включить в содержание этого термина более далеко идущую идею свободного рынка как механизма, определяющего уровень цен, зарплат и прибыли? И в какой степени этот термин, по определению, допускает, наряду с выводами об экономических институтах, выводы, касающиеся политического режима.

Я полагаю, что подобные установки сознания открывают путь систематическому мышлению, тогда как их отсутствие приводит к фетишизации термина "Понятие". К чему это может привести, возможно, станет яснее, когда мы рассмотрим, теперь уже более подробно, главное заблуждение Парсонса.

3.

Претендуя на разработку "общей социологической теории", представители "Высокой теории" наделе творят мир понятий, из которого изгоняются многие структурные характеристики человеческого общества, которые долгое время и совершенно справедливо признавались фундаментальными для его понимания. Возможно, это делается преднамеренно, чтобы придать социологической деятельности специализированный облик, отграничив его оттого, чем занимаются экономисты и политологи. Социология, по Парсонсу, должна изучать "тот аспект теории социальных систем, который касается явлений институциализации типовых образцов ценностных ориентации в социальной системе, условий этой институциализации, изменений этих типовых образцов, условий конформности и девиации относительно совокупности типовых образцов, а также мотивационных процессов в той мере, в какой последние включены во все перечисленные выше явления"1. Если переформулировать и очистить это определение от неявных допущений, как того требует всякое определение, его можно прочитать следующим образом: социологи моего круга могли бы выяснять и изучать, что хотят и чем дорожат люди. Мы бы также хотели установить причины разнообразия ценностей и их изменений. Если действительно обнаруживается более или менее однородная совокупность ценностей, мы хотели бы установить, почему одни люди принимают их, а другие нет.

Как отмечал Дэвид Локвуд2, подобные утверждения избавляют социолога от всякого соприкосновения с "властью", экономическими и политическими институтами. Я бы высказался еще более определенно. Приведенное утверждение, а на деле, и вся парсон-совская книга, относятся скорее к тому, что традиционно называли "легитимацией", чем к каким-либо институтам. Результат, я думаю, должен заключаться в том, чтобы превратить все институциональные структуры в своего рода моральную сферу или, точнее, в то, что можно назвать "сферой символов"3. Чтобы прояснить это утверждение, я, во-первых, попытаюсь дать некоторые разъяснения относительно этой сферы, во-вторых, обсудить приписываемую ей автономность и, в-третьих, показать, что парсонсовские концептуализации крайне затрудняют саму постановку некоторых наиболее важных проблем социальной структуры.

Власть имущие пытаются оправдать свое господство над институтами, представляя его якобы необходимым следствием широко распространенных верований в моральные символы, священные эмблемы и юридические формулы. Перечисленные виды социальных концепций могут относиться к богу или богам, "голосам большинства избирателей", "воле народа", "аристократии таланта и богатства", "божественному праву монарха" или якобы сверхъестественным дарованиям самого правителя. Обществоведы называют вслед за М. Вебером подобные понятия "легитимациями", или иногда "символами оправдания".

1 Parsons T. Op. cit. P. 552.

2 См. прекрасную публикацию Д. Локвуда (Lockwood D. Some remarks on "The Social System" // The British Journal of Sociology. Vol. VII. 2 June 1956).

3 Gerth H. H., Mills C. W. Character and Social Structure. New York: Harcourt, Brace & Co., 1953. P. 274 - 277. Фрагменты этой книги я использую также в главе 5.

Для обозначения аналогичных реалий мыслители пользовались разными терминами: Г. Моска говорил о "политической формуле" и "великих предрассудках", Дж. Локк — о "принципе суверенитета", Ж. Сорель — о "господствующем мифе", Т. Арнольд — о "фольклоре", М. Вебер — о "легитимации", Э. Дюркгейм — о "коллективных представлениях", К. Маркс — о "господствующих идеях", Ж.-Ж. Руссо — о "всеобщей воле", Г. Лассуэлл — о "символах власти", Э. Маннгейм - об "идеологии", Г. Спенсер - об "общественном чувстве". Все эти термины и большое количество им подобных свидетельствуют о том, какое важное место в общественной науке занимают символы господства.

Аналогичным образом в психологическом анализе символы господства, возобладавшие над частной сферой, выступают в качестве объяснений и даже мотивов, побуждающих индивида к исполнению определенных ролей и их санкционирующих. Если, например, экономические институты получают общественное признание посредством названных символов, то ссылка на личный интерес может стать приемлемым оправданием индивидуального действия. Но, если возникает общественная необходимость оправдывать эти же институты в терминах "служения обществу и выполнения долга", прежние мотивы и рассуждения, опирающиеся на личную, заинтересованность, могут породить у капиталистов чувство вины или, по крайней мере, беспокойство. Легитимации, получающие общественное оправдание, закономерно становятся признанными формами личной мотивации.

Таким образом, то, что Парсонс и другие сторонники "Высокой теории" называют "ценностными ориентациями" и "нормативной структурой", относится, главным образом, к легитимирующим символам господства. Безусловно, это полезный и важный предмет исследований. Изучение отношений этих символов к структуре институтов входит в число наиболее важных проблем общественной науки. Однако эти символы не образуют какой-либо автономной сферы внутри общества. Социальная природа символов раскрывается в их использовании для оправдания или критики существующих подсистем общества и отдельных позиций внутри них. Психологическая природа символов господства проявляется в том, что они становятся основой как для приверженности к власти, так и для оппозиции.

Мы не можем утверждать, что для предотвращения распада социальной структуры должен преобладать какой-то комплекс ценностей или легитимации. Нельзя также считать, что социальная структура должна быть связана или объединена какой-либо "нормативной структурой". И уж, конечно, нельзя просто утверждать, что подобная "нормативная структура", какой бы влиятельной она не была, в каком-либо смысле является автономной. На самом деле совершенно очевидно, что для современных западных обществ, и, в особенности, для Соединенных Штатов, более верны как раз обратные утверждения. Часто — хотя это и не относится к послевоенным Соединенным Штатам — возникают очень хорошо организованные символы оппозиции, которые используются для оправдания мятежных движений и свержения правящих режимов. Преемственность американской политической системы совершенно уникальна, угроза внутреннего насильственного вмешательства в нее наблюдалась всего один раз. Возможно, наряду с другими, этот факт ввел Парсонса в заблуждение относительно "нормативной структуры ценностных ориентации".

Истоки государственного правления вовсе не обязательно, как полагал Р. Эмерсон, коренятся в моральной природе людей. Верить в это — значит смешивать формы легитимации с ее причинами. Столь же часто, даже в большинстве случаев, моральное самосознание людей в определенном обществе зиждется на тех символах господства, которые официальные власти успешно монополизируют и даже навязывают обществу.

Сто лет назад эту тему уже плодотворно обсуждали те, кто верил в самоопределение символических сфер и в то, что "ценности" на самом деле могут господствовать в истории. Оправдывающие власть символы отрывались от конкретных личностей и социальных слоев, непосредственно наделенных этой властью. Тогда полагали, что правят идеи, а не пользующиеся идеями социальные слои и отдельные личности. Чтобы придать сменяющим друг друга символам видимость преемственности, их представляли так, будто Они как-то связаны между собой, и, таким образом, рассматривали как "самоопределяющиеся". Чтобы придать этому странному представлению больше правдоподобия, символы часто "персонифицируются", или им придается "самосознание". При этом они уже воспринимаются как "Идеи истории" или как ряд "философов", чьими мыслями направляются движущие силы институционального развития. Можно еще добавить, перефразируя высказывание Маркса и Энгельса по поводу Гегеля, что Идея нормативного порядка становится фетишем1.

Если "ценности" не оправдывают общественные институты и не побуждают индивидов к выполнению институционализированных ролей, они не представляют интереса ни с исторической, ни с социологической точек зрения, сколь бы важным ни было их значение для индивидуальных сфер деятельности. Разумеется, между оправдывающими порядок символами, официальными институтами власти и законопослушными гражданами происходит взаимодействие. Иногда мы без колебаний должны приписывать действию символов господства свойство причинности, но неправомерно возводить эту идею в конкретную теорию социального порядка, объясняющую как может быть достигнуто единство общества. Далее мы увидим, что есть более адекватные способы конструирования "единства", более пригодные для постановки актуальных проблем социальной структуры и использования эмпирических данных.

Если мы хотим составить себе представление о том, что такое "общие ценности", нужно изучить, как в различных социальных структурах легитимируется институциональный порядок вместо того, чтобы пытаться сначала постичь ценности, а затем из них "объяснять" из чего состоит общество и что его объединяет2. Мы можем, я полагаю, говорить об "общих ценностях" там, где большинство членов институционального порядка признают его легитимным, когда с помощью конкретной легитимации успешно достигается повиновение или, по крайней мере, сдерживается недовольство. В этом случае символы используются при "определении ситуаций", выражающих конкретные роли, и служат той меркой, по которой оценивают лидеров и их последователей. Естественно, что социальные структуры, располагающие универсальными основополагающими ценностями, являют собой предельные "чистые" типы.

1 См.: Marx К., Engels F. The German Ideology. New York: International Publishers, 1939. P. 42ff.

2 Более подробный эмпирический анализ "ценностей", которые стремятся, в частности, афишировать американские бизнесмены, содержится в публикации Саттона, Харриса, Кейсена и Тобина (Sutton H., Kaysen, T. The American Business Creed. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1956.

На другом конце шкалы находятся общества, в которых доминирующий комплекс институтов, осуществляя тотальный контроль над обществом, навязывает свои ценности с помощью насилия или угрозы его применения. Это не обязательно ведет к распаду социальной структуры, поскольку действия людей могут эффективно обусловливаться формальной дисциплиной, и иногда, если они не принимают институциональные требования соблюдать дисциплину, у них может не оказаться шансов на выживание.

"Хороший журналист, работающий на реакционную газету, например, может ради заработка и сохранения места подчиняться хозяйским требованиям. В душе и за пределами редакции, он может быть агитатором-радикалом. Многие немецкие социалисты позволили себе стать дисциплинированными солдатами и воевать под знаменами кайзера, несмотря на то, что субъективно они придерживались революционных марксистских ценностей. Между символами и человеческим поведением пролегает большая дистанция и не всякая интефация базируется исключительно на символах"1.

1 Gerth H. H., Mills С. W. Op. cit. P. 300. 52

Подчеркивать наличие такого ценностного конфликта не значит отрицать "силу рациональных соответствий". Расхождения между словом и делом встречаются часто, но столь же часто проявляется и тяга к соответствию. Какое явление доминирует в данном конкретном обществе, нельзя решить a priori, основываясь на "человеческой природе", "принципах социологии" или велении "Высокой теории". Можно вообразить "чистый тип" общества, абсолютно дисциплинированную социальную структуру, в которой подданные по самым разным причинам не могут выйти за пределы предписанных им ролей, несмотря на то, что они не разделяют ни одной из ценностей властителя и, таким образом, совершенно не верят в легитимность порядка. Такое общество напоминало бы галеру, приводимую в движение рабами, где слаженные движения весел превращают самих гребцов в шестеренки огромной машины, и нужда в кнуте надсмотрщика возникает сравнительно редко. Галерникам не нужно даже знать, куда движется корабль, несмотря на то, что каждое отклонение от курса вызывает ярость капитана — единственного на судне, кто способен смотреть вперед. Но это уже скорее описание, чем воображение.

Между двумя чистыми типами - "системой общих ценностей" и принуждением к дисциплине - существует множество форм "социальной интеграции". Большинство западных обществ инкорпорируют разнородные "ценностные ориентации", единство которых обеспечивается различными комбинациями легитимации и принуждений. И это, разумеется, может относиться к любому институциональному порядку, а не только к экономическому или политическому. Глава семьи может навязывать свои требования всей семье под угрозой лишения наследства, или используя иной, дозволенный ему политическим порядком вид насилия. Даже в таких священных малых группах как семья единство "общих ценностей" совсем не обязательно: недоверие и ненависть друг к другу могут быть необходимы для единения любящего семейства. Точно также может процветать и общество, лишенное "нормативной структуры", в универсальность которой верят представители "Высокой теории".

Я не хотел бы предлагать здесь собственное решение проблемы социального порядка. Я только ставлю вопросы. В противном случае мы должны, как велит достаточно произвольное определение, допустить существование "нормативной структуры", которую Парсонс вообразил душой "социальной системы".

4.

В соответствии с нынешним употреблением в общественных науках слова "власть" оно подразумевает любые решения людей относительно социальных условий их жизни и тех событий, которые составляют историю их времени. События, выходящие за рамки этих решений, все равно происходят; социальные установления все равно претерпевают изменения независимо от намерений конкретных людей. Но в той степени, в какой общественно значимые Решения принимаются (или могли бы приниматься, но не принимались), проблема того, кто участвует в принятии решений (а кто не участвует) остается фундаментальной проблемой власти.

Сегодня у нас нет оснований говорить о том, что в конечном счете управление людьми должно основываться на их взаимном согласии. В настоящее время в качестве средств власти преобладают управление и манипулирование согласием. То, что мы не знаем пределов власти, но надеемся, что таковые существуют, не отменяет того факта, что сегодня власть зачастую успешно обходится без санкций со стороны разума и совести подвластных.

Безусловно, в наше время нет нужды доказывать, что насилие представляет собой "решающее" средство власти. Но мы далеко не всегда испытываем на себе насилие. Вместе с насилием нужно рассматривать и авторитет (власть, которой сознательно и добровольно подчиняются) и манипулирование (власть, о механизме действия которой подчиненные ничего не знают). Фактически, рассуждая о природе власти, мы должны постоянно различать эти три вида ее действия.

Нужно учитывать, что в современном обществе власть зачастую не столь авторитетна, какой она казалась в средние века. Похоже, что нынешние правители для осуществления своей власти больше не нуждаются в оправдании со стороны населения. По крайней мере при принятии многих решений эпохального значения, особенно в международной сфере, "убеждать" массы не считается "обязательным" — их просто ставят перед фактом. Более того, властные структуры зачастую не дают себе труда предварительно разрабатывать идеологическое обоснование решений или прибегать к соответствующим клише. Обычно к идеологии прибегают лишь в ответ на эффективные разоблачения действий власти. А, например, в Соединенных Штатах конца пятидесятых — начала шестидесятых не существовало эффективной оппозиции, достаточной для возникновения потребности в новых идеологических представлениях о формах правления.

Конечно, сегодня многие люди, освободившись от приверженности к господствующим политическим ценностям, не обретают новых и потому теряют всякий интерес к политике. Их настроения не революционнны и не реакционны. Они неакционны. Если мы воспользуемся древнегреческим определением "идиота" как человека, который полностью замкнут в своей частной жизни, то должны будем сделать вывод, что большинство граждан во многих странах самые настоящие идиоты. Такое, выражаясь осторожно, духовное состояние представляется мне ключом ко многим болезням нашего времени среди интеллектуалов от политики, равно как и к политической неразберихе современного общества. Для сохранения и даже процветания структуры власти ни тем, кто правит, ни тем, кем правят, не нужны больше ни сознательная "убежденность", ни "моральная" уверенность. Если говорить о роли идеологии, то регулярное отсутствие реальной легитимации и преобладающая апатия масс несомненно являются двумя главными политическими феноменами современных западных обществ.

В ходе любого серьезного исследования тем, кто придерживается развиваемой мною точки зрения на власть, приходится сталкиваться с многими проблемами. Но решить их едва ли помогут уводящие от сути дела предположения Парсонса, который просто утверждает, что в любом обществе якобы существует воображаемая им "ценностная иерархия". Более того, выводы из его теории систематически затрудняют ясное формулирование важных проблем развития общества.

Чтобы принять его схему, требуется вычеркнуть из картины мира реальное существование власти, а на деле и наличие всех институциональных структур, в частности экономической, политической и военной. В этой странной "общей теории" таким структурам доминирования не находится места.

В предлагаемых Парсонсом терминах мы не можем толком поставить эмпирически вопрос о том, насколько легитимны те или иные социальные институты, и каким образом достигается в каждом случае их легитимность. Идея нормативного порядка в том виде, в каком ее используют сторонники "Высокой теории", приводит нас к выводу о том, что всякая власть фактически легитимна. В самом Деле, в социальной системе "поддержание установленной взаимодополняемости ролевых ожиданий не является проблематичным... Для объяснения того, как происходит поддержание комплементарной ориентации на взаимодействие не нужно никаких особых механизмов"1.

1 Parsons T. Op. cit. P. 205.

При таком понимании нельзя эффективно сформулировать идею конфликта. Невозможно также представить структурные антагонизмы, массовые волнения, революции. Фактически сторонниками "Высокой теории" делается вывод, что "система", раз установившись, является не только стабильной, но внутренне гармоничной. На языке Парсонса это означает, что нарушения должны "вводиться в систему извне"1. Таким образом идея нормативного порядка при водит к признанию гармонии интересов как естественной характеристики любого общества. Данная мысль оказывается таким же метафизическим постулатом, что и весьма сходная идея о естественном порядке у философов XVIII века2.

Магическое устранение конфликта и чудесное достижение гармонии лишают "систематическую" и "общую" теорию возможности иметь дело с социальными изменениями, то есть с историей. В нормативно порожденных социальных структурах сторонников "Высокой теории" не находит себе места не только "коллективное поведение" доведенных до крайности людей, взвинченных толп и массовых движений, чем наша эпоха столь богата. "Высокой теории" вообще недоступны какие-либо систематические представления о действительном ходе истории, о ее механике и процессах. Все это, как утверждает Парсонс, вообще недоступно для социальной науки: "Когда построение такой теории станет возможным, для социальной науки наступит золотой век. Он не наступит в наше время и, скорее всего, не наступит никогда"3. Необычайно смутное утверждение.

1 Ibid. P. 262.

2 См.: Becker С. The Heavenly City. ; Coser L. Conflict. Glencoe, Illinois: The Free Press, 1956.

3 Цит. по: Gouldner A. Some Observations on Systematic Theory, 1945 - 55 // Sociology in the United States of America. Paris: UNESCO, 1956. P. 40.

Фактически никакую существенную проблему невозможно ясно сформулировать в терминах "Высокой теории". Хуже того: ее постулаты часто нагружены оценочным содержанием и затемнены словами-паразитами. Трудно представить себе более никчемного занятия, чем, например, анализ американского общества в терминах "ценностного стандарта", "универсальности достижения" без учета понимания успеха, изменения его природы и форм, характерных для современного капитализма. Невозможно провести анализ изменения структуры самого капитализма, стратификационной структуры Соединенных Штатов в терминах "господствующей системы ценностей" без учета известных статистических данных о жизненных шансах людей в зависимости от величины их собственности и уровня доходов1.

Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что, когда представители "Высокой теории" реалистично подходят к проблемам, они используют терминологию, которой не только нет места в их теории, но которая часто противоречит ей. "В самом деле, — отмечал Олвин Гоулднер, — то, что стремление к теоретическому и эмпирическому анализу социальных изменений вынуждает Парсонса прибегнуть к целому корпусу марксистских терминов и базовых допущений, просто ставит в тупик... Складывается впечатление, что Парсонс имел под рукой сразу две подборки книг: одну для анализа равновесия, другую для исследования изменений"2. Гоулднер, далее, замечает, что при анализе поражения Германии во второй мировой войне Парсонс рекомендует направить огонь критики на социальную основу юнкерства как "явление исключительно классовой привилегии" и анализирует состав германского государственного аппарата с точки зрения "классового подхода к рекрутированию". Короче говоря, неожиданно обнаруживается и экономическая, и профессиональная структуры, которые осмысливаются в последовательно марксистских терминах, а не в терминологии воображаемой "Высокими" теоретиками нормативной структуры. Это оставляет надежду, что они еще не совсем утратили связь с исторической реальностью.

5.

Теперь я возвращаюсь к проблеме порядка, которая у Парсонса в его "Социальной системе", по-видимому, является главной и представлена, скорее всего, в гоббсовской трактовке. Эту проблему можно рассмотреть вкратце, поскольку в ходе развития социальных наук она не раз переформулировалась и наиболее подходящим образом может быть названа проблемой социальной интеграции.

1 См.: Lockwood D. Op. cit. P. 138.

2 Gouldner A. Op. cit. P. 41.

Разумеется, для ее рассмотрения необходима рабочая концепция социальной структуры и ее исторического изменения. В отличие от представителей " Высокой теории " у большинства обществоведов, как я полагаю, эта концепция выглядит примерно следующим образом.

Прежде всего, вопрос о том, "что объединяет социальную струг туру" не имеет единого ответа. Его и быть не может, потому что социальные структуры существенно различаются между собой по степени и способу объединения. Фактически типы социальной структуры полезно рассматривать в терминах различных способов интеграции. Когда мы спускаемся с уровня "Высокой теории" к историческим реалиям, мы сразу же осознаем неадекватность ее монолитных "Понятий". При их помощи мы не можем осмыслить разнообразие человеческих обществ: нацистскую Германию 1936 г., Спарту VII века до н. э., США в 1836 г., Японию в 1866, Великобританию в 1950, Рим при правлении Диоклетиана. Это простое перечисление уже предполагает, что, если эти общества и имеют нечто общее, то оно должно быть обнаружено путем тщательного изучения эмпирического материала. Выносить какие-либо общие суждения, кроме пустых формальных определений, относительно совершенно различных конкретно-исторических социальных структур - значит преувеличивать свои возможности в понимании того, что составляет смысл социального исследования.

Различные типы социальных структур можно плодотворно рассматривать в терминах родовых отношений, политических, военных, экономических, религиозных и других институтов. Выявив наиболее характерные черты каждого институционального порядка конкретно-исторического общества, можно ставить вопрос о том, в каких отношениях находятся между собой эти институциональные порядки, или, иначе говоря, как они образуют единую социальную структуру. По результатам рассмотрения конкретно-исторических обществ найденные ответы составляются в некоторую совокупность "рабочих моделей", с помощью которых достигается лучшее понимание связей, которыми "скрепляются" общества.

Одну из таких "моделей" можно представить в виде процесса выработки различными институциональными порядками сходного структурного принципа. Вспомним, например, описанную Токвилем Америку. В этом классическом либеральном обществе каждый отдельный институциональный порядок представляется автономным, причем такая свобода обеспечивается координацией со стороны других социальных институтов. В экономике господствует принцип laissez-faire; в религиозной сфере на рынке спасения душ идет свободная конкуренция между различными конфессиями и сектами; формирование институтов родства происходит на брачном рынке, где отдельные индивиды выбирают друг друга. Человек независимо от семейной принадлежности делает сам себя и поднимается по статусной лестнице. В политических институтах партии соревнуются за голоса избирателей. Даже в военной области каждому штату предоставлена значительная свобода в формировании своей милиции, а в более широком смысле принят очень важный принцип: один человек — один ствол. Принцип интеграции общества, обеспечивающий также основу его легитимности, заключается в том, что внутри каждого институционального порядка соревнуются за продвижение обладающие свободой инициативы независимые люди. Именно этот процесс позволяет понять как складывается классическое либеральное общество.

Но такое положение представляет собой лишь один тип интеграции, является одним из решений "проблемы порядка". Есть и другие типы единства. Нацистская Германия, например, интегрировалась посредством "координации". Общую модель можно описать следующим образом. Экономический порядок предполагает высокую степень централизации соответствующих институтов; несколько крупнейших объединений контролируют все операции. В рамках политического порядка фрагментация выражена в большей степени: многие партии конкурируют за влияние на государство, но ни одна из них не обладает достаточным могуществом, чтобы контролировать последствия сверхконцентрации в экономике, в том числе спад производства. Нацистское движение умело использовало в условиях экономического спада отчаяние масс, в частности, низших слоев средних классов, и приводит в более тесное соответствие политические, военные и экономические институциональные системы. Одна партия монополизирует и перестраивает политический порядок, запрещает или присоединяет к себе все остальные партии, которые могли бы составить конкуренцию в борьбе за власть. Для осуществления этого нацистской партии необходимо было найти общие интересы с крупнейшими монополиями и, кроме того, с представителями военной элиты. Поначалу в каждом из этих главенствующих институтов концентрируется соответствующая власть; затем они сближаются и действуют совместно при захвате власти. Армия президента Гинденбурга не была заинтересована ни в защите Веймарской республики, ни в разгоне марширующих колонн популярной партии войны. Большой бизнес охотно оказывал финансовую поддержку нацистской партии, которая, кроме всего прочего, обещала подавить рабочее движение. Наконец, три элиты с трудом объединяются в коалицию ради сохранения власти в своих институциональных системах и для координированного управления всем остальным обществом. Конкурирующие партии подавляются, объявляются вне закона, либо самораспускаются. Нацизм проникает в семейные и религиозные институты, а также во все организации, функционирующие как внутри институциональных структур, так и между ними, координируя или, по крайней мере, нейтрализуя их деятельность.

Тоталитарная партийно-государственная машина становится средством, с помощью которого высшие представители каждого из трех главенствующих социальных институтов координируют как свои, так и другие институциональные системы. Она превращается во всеобъемлющую "организационную рамку", которая навязывает цели всем без исключения институциональным системам вместо того, чтобы просто гарантировать "законное правление". Сама партия расширяется, обрастая "вспомогательными" и "дочерними" организациями. Она либо разрушает общество, либо проникает внутрь его, но в любом случае захватывает контроль над всеми типами социальной организации, в том числе и над семьей.

Символические сферы всех институтов контролируются партией. За некоторым исключением религиозных институтов, всякие конкурирующие претензии на легитимную автономность пресекаются. Устанавливается партийная монополия на официальные виды коммуникаций, включая образовательные институты. Все символы перекраиваются под фундаментальное оправдание координированного общества. Принцип абсолютного и магического лидерства (харизматического правления) в рамках жесткой иерархии повсеместно внедряется в социальную структуру, которая в значительной степени скрепляется сетью рэкета1.

1 Книга Франца Нойманна (Neumann F. Behemoth. New York; Oxford, 1942) являет собой прекрасный образец того, каким должен быть структурный анализ конкретно-исторического общества. Об этой книге см.: Gerth Н. И., Mills С. W. Op. cit. P. 363ff.

Uberhaupt (нем.) — здесь "в качестве первостепенного принципа". — Прим. ред.

Сказанного достаточно чтобы сделать очевидной и без того простую мысль: нет никакой "Высокой теории", никакой универсальной схемы, которая бы могла объяснить интеграцию социальной структуры, никакого единого ответа на набившую оскомину старую проблему социального порядка, взятую tiberhaupt'. Изучение этой проблемы будет плодотворным, если рассматривать ее в рамках разнообразия тех рабочих моделей, которые я наметил выше. Эти модели могут применяться вместе с непосредственным эмпирическим анализом разнообразных исторических и современных социальных структур.

Важно понять, что подобные "способы интеграции" можно рассматривать и как рабочие модели исторических изменений. Если, например, мы рассмотрим американское общество времен Токвиля, а затем середины XX века, мы сразу увидим, что способ, которым "сцепляется" социальная структура в XIX веке, совершенно отличается от нынешних форм ее интеграции. Нам нужно будет изучить каждый институциональный порядок с точки зрения произошедших изменений внутри него и во взаимоотношениях со всеми и каждой в отдельности институциональными системами. Требуется выяснить, с какой скоростью происходили структурные изменения в различных институтах и в каждом институте в отдельности, каковы необходимые и достаточные причины этих изменений. Ясно, что установление адекватной причины требует, как минимум, некоторой работы сравнительного и исторического плана. Мы можем обобщить подобный анализ социальных изменений и таким образом обеспечить более экономичную постановку ряда крупных проблем, показав, что изменения привели к смене одного "способа интеграции" другим. Например, последние сто лет американской истории демонстрируют переход от социальной структуры, интегрированной преимущественно взаимным соответствием элементов, к социальной структуре, подчиненной скорее координации.

Общую проблематику теории истории нельзя отделять от общей проблематики теории социальной структуры. Мне кажется совершенно ясным, что в своих нынешних исследованиях обществоведы не испытывают серьезных теоретических трудностей в понимании этой связи. Вероятно поэтому один "Бегемот" Ф. Нойманна* для общественной науки значит несравненно больше, чем двадцать "Социальных систем" Парсонса.

Разумеется, в своих суждениях я не претендую на то, чтобы давать окончательную трактовку проблемы социального порядка и социальных изменений, то есть проблем социальной структуры и истории. Моя цель — дать общий обзор этих проблем и отметить кое-что из того, что уже сделано в этой области. Возможно, мои замечания будут способствовать выделению еще одного специфического аспекта перспектив развития общественной науки. Формулируя свои замечания, я прежде всего хотел показать, сколь неадекватно представители "Высокой теории" обращаются с одной из центральных проблем обществоведения. В "Социальной системе" Парсонс оказался не в состоянии спуститься на уровень общественной науки потому, что им овладела идея, будто та единая модель социального порядка, которую он сконструировал, является универсальной, потому что фактически фетишизировал свои "Понятия". Если в его, так сказать, "Высокой теории" и есть что-либо "систематическое", так это систематическое избегание любой конкретной эмпирической проблемы. Его теория не направлена на более точную и адекватную постановку какой-либо новой проблемы, значение которой получило бы признание. Автор исходил не из потребности окинуть взглядом общую панораму социального мира с тем, чтобы более отчетливо рассмотреть какую-то его часть, решить какую-то проблему в контексте исторической реальности, в котором люди и институты обретают конкретное бытие. Постановка проблем, пути их разработки и сами решения слишком теоретичны.

* В монографии Ф. Нойманна "Бегемот" рассматривается становление нацизма в Германии. - Прим. ред.

Систематическая разработка понятий должна быть лишь формальным моментом в работе обществоведа. Полезно вспомнить, что в Германии результат такой формальной работы быстро нашел себе энциклопедическое и историческое применение. Это применение, вдохновленное блестящим примером Макса Вебера, было высшей точкой развития классической традиции немецкой исторической науки. Во многом это стало возможным благодаря большой социологической работе, в которой общие социальные концепции тесно соединились с историческим анализом. Классический марксизм сыграл очень важную роль в развитии современной социологии. М. Вебер, как и многие другие социологи, работал, во многом полемизируя с Марксом. Однако амнезия американских гуманитариев всегда дает о себе знать. В "Высокой теории" мы вновь сталкиваемся с уходом в формализм, и снова то, что должно быть промежуточной фазой в работе ученого, становится перманентным. Как гласит испанская пословица, "чтобы уметь тасовать колоду, не обязательно уметь играть в карты"1.

1 Очевидно, что особенный взгляд на общество, который можно обнаружить в парсонсовских текстах, имеет непосредственное идеологическое звучание; традиционно подобные взгляды ассоциируются с консервативным типом мышления. Представители "Высокой теории" не часто спускаются на политическую арену; безусловно они редко рассматривают проблемы в политическом контексте современного общества. Однако это не лишает их работу идеологического значения. Я не стану анализировать Парсонса в этой связи, ибо политическая направленность "Социальной системы" при ее более понятном изложении обнаруживается незамедлительно, и я не вижу необходимости пояснять это. "Высокая теория" не играет сейчас какой-то особой роли в бюрократии, и отмеченная мною ее невразумительность ограждает ее от благосклонности широкой публики. Но это обстоятельство может обратиться в преимущество; непонятность теории может придать ей большой идеологический потенциал.

По своему идеологическому смыслу "Высокая теория" очень сильно тяготеет к оправданию стабильных форм господства. Однако, если консервативные группы более остро почувствуют необходимость в оправдании своих позиций, у "Высокой теории" появится шанс приобрести политическое значение. Данную главу я начал с вопроса: "Является ли "Высокая теория", как она представлена в "Социальной системе", простым набором слов или в ней есть некоторое содержание?" Мой ответ на этот вопрос таков. "Высокая теория" на 50% — простой набор слов, на 40% — выдержки из хорошо известных учебников по социологии. Остальные 10% могут получить политическое применение, хотя и довольно неопределенное.