Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ЭКСПРОПРИАЦИИ



И все же были некоторые анархические и малоизвест­ные революционные организации, искренне пытавши­еся выработать убедительное теоретическое обоснова­ние своей политики экспроприации. Главной причи­ной выдвигалось то, что вместо того, чтобы унижаться перед либералами до просьб о денежном вспомоще­ствовании или зависеть от пожертвований и без того обделенных пролетариев, революционеры должны жить за счет капиталистов — богатых купцов, землевладель­цев, хозяев магазинов и других буржуе в-эксплуатато-

ров. Экспроприируя их деньги и имущество, радикалы должны были содержать себя — профессиональных ре­волюционеров — и закупать оружие и взрывчатку, не­обходимые для борьбы с государством и с буржуази-ей(126).

В анархическом лагере радикалы никак не могли прийти к общему пониманию того, насколько настой­чивы должны они быть в проведении программы эко­номического террора. В то время как чернознаменцы утверждали, что рабочие должны продолжать работать на фабриках и в мастерских, несмотря на эксплуата­цию и несправедливость, приверженцы группы «Без­началие» заявляли, что настоящий анархист не должен принимать участие в капиталистическом производстве, потому что этим он усиливает ту же самую буржуазию, которая подлежала безжалостному уничтожению. Более того, безначальцы настаивали на том, что последова­тельный революционер не должен поддерживать суще­ствующую экономическую систему покупкой необхо­димых ему товаров; вместо этого он должен добывать средства к существованию экспроприацией частной собственности эксплуататоров и угнетателей(127). По­добные настроения существовали и в других группах анархистов-коммунистов, и в малоизвестных экстре­мистских группировках, таких, как «Непримиримые» в Одессе. Говоря о необходимости налетов на торго­вые склады и магазины, они заявляли, что «воров­ство... только продукт существующего политического порядка [и потому] не преступление»(128).

Невозможно точно сказать, сколько денег было эк­спроприировано анархистами по всей России в первом десятилетии XX века, потому что очень немногие из тех групп, которые занимались экспроприациями, считали нужным вести учет приходов и расходов. И все же мы можем судить о размерах ущерба, причиненного анархи­стскими экспроприациями, по многочисленным газет­ным сообщениям о крупных грабежах, таких, как налет анархистов-синдикалистов на почтовый вагон в бесса­рабском городе Хотине 17 октября 1908 года, когда они скрылись почти с 80 000 рублей. В похожем случае груп­па анархистов-коммунистов захватила 60 000 рублей из государственных средств на Верхнеднепровской же­лезнодорожной станции(129). Надо еще принять во

внимание и серьезные потери государственных денег в результате нападений на казенные винные лавки, а также в результате хищений оружия и взрывчатки из оружейных складов и военных арсеналов(НО).

Ущерб, причиненный налетами анархистов на об­щественную собственность, был особенно значите­лен на окраинах, где среди разливающейся после 1905 года анархии радикалы систематически совершали эк­спроприации средств любых имевших таковые уч­реждений. Для многих экстремистов любое образова­тельное, культурное или даже благотворительное за­ведение было частью ненавистного социально-поли­тического строя. В письме к товарищам анархист из Грузии с гордостью писал, что «грабежи идут по-старому. 20 сентября в Тифлисе ограбили массу уч­реждений, в том числе и... гимназию»(131).

Большинство анархистских экспроприации, однако, были нападениями на частных лиц и частную собствен­ность, во многом из-за того, что эти мишени охраня­лись не так строго, как финансовые учреждения, и риск попасться был невелик. В то же самое время и прибыли от таких экспроприации имущества буржуазии было зна­чительно меньше, чем от налетов на государственные бан­ки и почтовые таможни. Конечно, террористы иногда получали значительные суммы легко добытых денег после нападений на крупные частные предприятия, такие, как сахарный завод в Киевской губернии, от­куда они унесли десять тысяч рублей наличными(132). Так же часты были и попытки экспроприации средств у различных кооперативов рабочих и ремесленников. Эти артели, организованные для облегчения сезонно­го труда, часто собирали несколько тысяч рублей к моменту окончания работ(133). Большей же частью, однако, анархисты и члены малоизвестных экстреми­стских групп выбирали для своих действий более скром­ные объекты, предпочитая лавки, мастерские и част­ные дома, откуда у них было больше шансов скрыться невредимыми с хоть какими-то деньгами. Поскольку ресурсы у них быстро кончались, эти радикалы по­стоянно искали новые источники немедленного дохо­да и частотой своих налетов компенсировали неболь­шие размеры добычи.

Анархисты направляли свои основные усилия про-

тив представителей буржуазного общества, которых они считали виновными в явной эксплуатации. 21 марта 1908 года в Варшаве, например, анархо-коммунистическая группа, называвшая себя Интернационалом, совершила взрыв перед дверью квартиры, принадлежавшей купцу Люцеру Царкесу, и забрала у него 2 800 рублей(134). В этом же городе анархисты осуществили подобный на­лет на контору банкира по фамилии Бернштейн, кото­рого под дулом пистолета (два браунинга были при­ставлены к его вискам) заставили выдать 1 200 руб-лей(135). В Центральной России анархисты действовали тем же способом. Среди многочисленных достижений беглого матроса Филиппова был взлом дома пожилой богатой вдовы около Калуги. После того как он заду­шил хозяйку дома и ее садовника, Филиппов и его шайка скрылись с крупной суммой денег и многими ценностями(136).

Можно до бесконечности продолжать список экс­проприации денег и имущества у лиц, которых анар­хисты считали угнетателями народа, причем в их чис­ло входили собственники любого рода, вплоть до вла­дельцев мелких лавок(137). Это не означает, однако, что экстремисты удовлетворялись просто тем, что гра­били награбленное, поскольку наряду с конфискаци­ей собственности богачей и представителей среднего класса анархисты проделывали то же самое с чинов­никами низших рангов, священниками и вообще со всеми, обладающими хоть каким-то имуществом. Хотя такие лица обычно не несли никакой ответственности за экономическую эксплуатацию пролетариата, они были смертельными врагами экстремистов просто в силу занимаемого ими положения в обществе(138).

Бедняки тоже нередко подвергались опасности на­падений экстремистов: так, старая женщина, продавав­шая лимоны на улицах Одессы, была убита анархиста-ми(139). Анархисты же украли фонд заработной платы у кассира петербургской фабрики — деньги, которые дол­жны были быть выплачены рабочим на следующий день(140). В Туруханском крае группа ссыльных анархи­стов-коммунистов и других радикалов убила и ограбила полицейского, который, как знали экспроприаторы, вез государственные деньги для таких же ссыльных, как они сами(141). Эта последняя экстремистская группа

заслуживает особого внимания, поскольку в августе 1908 года после первого грабежа в ссылке примерно двенадцать ее членов стали бродить по окрестным де­ревням и в течение шести месяцев терроризировали местное население. Описание их действий поражает обилием убийств и грабежей. В декабре они сначала освободили двух своих арестованных товарищей в де­ревне Сумарокове, убив и ранив двух охранников и трех прохожих, а затем предприняли целую серию на­падений: ограбили нескольких жителей деревни, уби­ли полицейского, освободили нескольких других по­литических заключенных и ранили казака. Потом они совершили налет на почтовую контору в деревне Чул-ково, взяв 193 рубля наличными, захватили оружие и теплую одежду в соседних поселениях и ограбили еще человек двенадцать. В конце месяца группа прибыла в пункт своего следования — в город Туруханск, и там ее члены освободили из тюрьмы политического пре­ступника, убили полицейского, двух казаков, купца, подозреваемого предателя среди местных ссыльных и ограбили еще одну почтовую контору. Перед тем как покинуть Туруханск, они украли шесть фунтов поро­ха и разоружили всех жителей Туруханска. По пути группа ограбила еще семерых и подожгла дом челове­ка, отказавшегося дать им оленей. За несколько дней до того, как они были арестованы военным отрядом, посланным властями для наведения порядка в крае, эти экстремисты, называвшие себя борцами за свобо­ду, совершили свой последний акт: они похитили од­ного купца, у которого они уже забрали 1500 рублей, и потребовали дать им еще денег. Когда тот отказался, радикалы стали пытать его, отрезав ухо, обдирая кожу и обливая его кипятком. Поскольку он все равно не давал требуемых денег, революционеры его убили(142). Хотя подобные зверства и были исключением(143), вымогательство было обычным средством анархистов и других внепартийных экстремистов для добывания денег. Именно они наиболее часто прибегали к шанта­жу, рассылая письменные мандаты и уведомляя адре­сатов о том, что они должны пожертвовать опреде­ленную сумму денег на дело революции до такого-то числа, в случае же отказа они будут убиты. Требования колебались от 25 до 25000 рублей(144). Экстремисты использовали и другие способы вымогательства. Груп-

па, называвшая себя «Анархисты-шантажисты-Черный сокол», возникла в Одессе в 1906 году, и главной ее тактикой было собирание (или выдумывание) инфор­мации, компрометирующей определенных лиц, ко­торым потом предлагалось заплатить деньги в обмен на обещание сохранить эти сведения в тайне(145). В других случаях радикалы даже не утруждали себя фор­мальными письмами, они просто появлялись на по­роге домов своих жертв, размахивая револьвером и крича: «Деньги или жизнь!»(146) Неудивительно, что граждане, считавшие себя потенциальными жертвами вымогателей, быстро сообразили, что безопаснее хра­нить большие деньги в банке, а дома держать суммы, необходимые только на ежедневные расходы. Поэтому анархистам редко удавалось получить много денег при первом визите, но они стали, предъявив свои требо­вания, договариваться о повторном посещении(147). В основном жертвы предпочитали соглашаться на тре­бования экстремистов, поскольку большинство отка­зов влекло немедленное возмездие, часто в виде бом­бы, брошенной в дом или в контору упрямого купца или хозяина магазина, в наказание ему и в предосте­режение другим(148).

Анархисты прибегали к вымогательству не только по отношению к эксплуататорам бедняков, но и по отношению к интеллектуалам и специалистам, вклю­чая врачей, фельдшеров и дантистов(149), несмотря на то, что многие из этих людей придерживались ли­беральных взглядов и были и так готовы при всяком удобном случае помочь революционерам. Один зуб­ной врач в Екатеринославе предоставил свою кварти­ру для собраний местных бундовцев, но его жилище оказалось не таким уж безопасным: во время заседа­ния комитета Бунда члены малоизвестной экстремис­тской группы бросили в окно бомбу в ответ на отказ дантиста удовлетворить их денежные требования(150). Среди общего кровопролития и жестокости иног­да встречались смешные эпизоды, связанные с напа­дениями анархистов и их грабежами, дававшими ми­нимальные результаты. В Киеве 14 июня 1908 года мужчина и женщина вошли в обувной магазин, на­ставили на хозяина револьвер и протянули ему пись­мо с ультиматумом местных анархистов. Хозяин ма­газина был несказанно счастлив, прочитав, что анар-

хисты требовали только три пары сапог, которые он тут же и выдал(151).

Однако большинство экстремистов, занимавших­ся экспроприациями в целях личного обогащения, не ограничивали себя такими скромными запросами. Анархисты сами признавали, что многие их товарищи «в экспроприации видели выгодное, хотя и сопря­женное с большим риском ремесло и стали занимать­ся ею именно как ремеслом»(152). Эти квазиреволю­ционеры даже стали заключать взаимовыгодные сдел­ки с представителями буржуазии, искавшими путей отомстить врагам и предоставляя экспроприаторам адреса и подробную информацию о финансовом по­ложении потенциальных жертв вымогателей(153).

Для многих анархистских групп революционные гра­бежи были главным занятием, если и не главной це­лью; другие формы радикальной деятельности, такие, как пропаганда и агитация среди пролетарских масс, были заброшены, и ими занимались, если оставалось вре­мя после экспроприации. Из всех осужденных царскими судами анархистов 60% были судимы за.вооруженный разбой(154). У экстремистов зачастую было в распоряже­нии так много экспроприированных денег, что их лиде­ры были обеспокоены эпидемией мелких грабежей и пытались как-то контролировать своих заигравшихся товарищей. Некоторые анархистские организации в специальных прокламациях предупреждали своих чле­нов, что революционеры подвергаются опасности де­морализации и разложения со стороны пробравших­ся в их ряды уголовных элементов и что обществен­ность перестала видеть различие между обычным во­ровством и экспроприацией(155). Некоторые видные анархисты, среди них лидер анархистов-синдикалис­тов Новомирский, пытались изгнать профессиональ­ных бандитов из своих организаций и очистить рево­люционный лагерь такими методами, как запрет мел­ких экспроприации и вымогательств денег с помо­щью письменных мандатов. Эти усилия были почти повсеместно проигнорированы, хотя в некоторых рай­онах революционный бандитизм стал столь распрост­раненным явлением, что местные лидеры грозили смертью его зачинщикам(156).

Это, впрочем, не привело ни к каким результатам, .

и к 1907 году преступные группы внутри анархистс­ких и малоизвестных экстремистских организаций, многие из которых «не имели ни малейшего представ­ления об анархизме», называли попросту: «подонки революции»(157). Экспроприаторы эти часто ссори­лись из-за раздела добычи и покидали революцион­ные ячейки, забирая свою долю. Некоторые из этих врагов капиталистической эксплуатации использова­ли награбленные средства для покупки небольшого собственного дела. Другие, привыкшие к тому, что всегда можно захватить крупную сумму денег, приоб­ретали привычку жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая, и тратили иногда десятки тысяч рублей на предметы роскоши, выпивку и проститу-ток(158). К 1908 году многие анархисты признали, что все высокие идеалы их движения потонули в море бан­дитизма и что после всех преступлений, совершенных экстремистами, ничего не осталось от анархистского лозунга, который объявлял экспроприацию «великим даром анархии народу»(159).

Хотя российские анархисты и радикалы с неясной политической ориентацией представляли собой «раз­нообразное собрание независимых групп, без партий­ной программы или системы эффективной координа­ции действий»(160), их роль в росте политического на­силия революционного десятилетия была значительнее, чем роль любой организованной антиправительствен­ной группировки в стране. Более того, отсутствие у них идеологических принципов, их легкомысленное отношение к кровопролитию и их склонность к от­кровенно преступному поведению позволяют занести этих экстремистов в ряды террористов нового типа. Их влияние на русскую революцию было огромным: террористы нового типа освобождали ее от идеализма и обнажали ее темные стороны.

Глава 5

«ИЗНАНКА» РЕВОЛЮЦИИ

УГОЛОВНИКИ, ПСИХИЧЕСКИ

НЕУРАВНОВЕШЕННЫЕ

И НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЕ

Кричат... против экспроприаторов, грабителей, про­тив уголовных... А придет время восстания, и они будут с нами. На баррикадах взломщик-рецидивист

будет полезнее Плеханова.

А. Богданов(1)

ПРЕСТУПНОСТЬ И ЭТИКА В СРЕДЕ ТЕРРОРИСТОВ

Наряду с террористами нового типа, связанными с различными антиправительственными организаци­ями или небольшими малоизвестными группировками расплывчатой идеологической ориентации, в радикаль­ной деятельности участвовали многие лица, чьи моти­вы имели мало общего с революционными целями. В период между началом революции 1905 года и падени­ем империи в 1917-м все большее число революционеров совершало убийства и экспроприации с целью личного обогащения, в преступных целях или просто по причи­нам, известным лишь им. Исследователи дореволюци­онной России мало занимались явлением, которое со­временники называли «изнанкой» или «накипью» ре­волюции^), однако рассмотрение этого феномена дает возможность по-новому взглянуть на русское антипра­вительственное движение.

Необычайно низкий идейный уровень нового поко­ления русских экстремистов, занимавшихся массовым террором, был в той или иной мере свойственен пос­ледователям всех радикальных течений(З). Лишь неко­торые террористы хоть как-то понимали, что представ­ляют собой различные экстремистские группы, большин­ство же демонстрировало почти полное отсутствие поли-

тического сознания. Так, шайка экспроприаторов, на­бранная из случайных людей, в деревне Хутора ворва­лась в дом местного священника и забрала двадцать пять рублей. Хотя они действовали по приказу орга­низации анархистов, они наивно заявили, что пред­ставляют «партию революционеров» (4).

Большинство радикалов, особенно действовавших в провинции, были неграмотны (включая и таких из­вестных революционеров, как бундовец Гирш Лекерт) и не могли продемонстрировать глубокое понимание революционной доктрины или впечатлить своих партий­ных лидеров политической образованностью(5). Среди тех, которые умели читать и писать, многие выражали свои мысли с большим трудом; когда от них требова­лось объяснить причины своей террористической дея­тельности, они часто были способны лишь на полугра­мотные лозунги типа «Смерть негодяям!», «Да здрав­ствует революция!», «К черту все остальное!»(6). Партий­ные лидеры видели эту ситуацию, и известный соци­ал-демократ Григорий Алексинский даже настаивал на том, что «полуграмотные мальчишки и девчонки», за­нимавшиеся терроризмом и экспроприациями, долж­ны быть изгнаны из организации. При этом он испы­тывал «большую печаль», отмечая, что среди этой мо­лодежи встречались лица, искренне убежденные в том, что, убивая городовых и земских чиновников, совер­шая вооруженные грабежи и рискуя собственными жизнями, они борются за социализм(7).

Широкий спектр причин приводил молодых людей к терроризму — многие из них были чисто личного характера и возникали от эмоциональных проблем и конфликтов, а не от революционного пыла или от при­верженности революционной идеологии. Создается впе­чатление, что одной из наиболее распространенных при­чин участия в насилии с политической окраской была неспособность признать собственные неудачи или кон­тролировать свой гнев и примитивное стремление к немедленному отмщению. Террористические акты, со­вершенные по подобным мотивам, представлялись ли­беральной и левой прессой как форма революционной борьбы, оправданная политическими и экономичес­кими обстоятельствами. Приведем несколько примеров. В мае 1905 года почтовый работник, активист рабочего

движения, которого собирались уволить, совершил по­кушение на жизнь своего начальника. В августе того же года рабочий фарфоровой фабрики, уволенный за пло­хую работу, пытался убить начальника своего цеха(8). Террористы также прибегали к насилию для защиты собственных интересов или для наказания лиц, кото­рые, как им казалось, их преследовали. Член ПСР Ва­силий Троицкий был призван в армию и решил ото­мстить генералу, который пытался прибегнуть к дис­циплинарным взысканиям за участие Троицкого в ре­волюционной деятельности(9). Случалось, что некото­рые радикалы, ранее не замешанные в серьезных поли­тических преступлениях, но подвергшиеся полицейс­кой слежке или другим преследованиям со стороны правительства, иногда отчаивались, начинали испы­тывать жгучую обиду на власти и решали отомстить за себя и за других, оказавшихся в подобной ситуации(Ю). Как сказал один из них: «Я жажду мести. Я готов на террор из личной мести. Я хочу убивать этих клопов, чтобы показать им их ничтожество и трусость. Если бы ты только знал, как они издевались надо мной и как мое самолюбие страдало. Я против террора, но одного мерзавца я решил убить, и убью»(11). Иногда лица, чьи родственники были арестованы или казнены за эк­стремистские действия, хотели отомстить за них(12). Таким образом, определенное число терактов, опи­санных в либеральной российской и заграничной прессе как акты революционного экстремизма, были просто случаями мести и, вероятно, не имели ничего общего с политическими целями и убеждениями совершавших их людей. Это были обычные уголовные преступле-ния(13).

Причиной участия в террористической деятельно­сти бывало и стремление к известности, которую тер­рористы надеялись снискать путем совершения гром­ких политических убийств, способных «потрясти весь мир»(14). К таким людям можно причислить и Влади­мира Бурцева, чьими действиями явно руководило желание славы, что понимали и его соратники. Другие революционеры, такие, как Лидия Езерская, эсерка, убившая могилевского губернатора Клингенберга, шли в террор исключительно из желания самоутвердиться. Езерская осознала, что в тридцать восемь лет, не об­ладая талантами организатора, агитатора или теорети-

ка, она не могла посвятить себя мирной революцион­ной работе и, поскольку «мысли о бесполезности для революции губили ее жизнь», решила убить Клинген­берга для оправдания собственного существования(15). Согласно исследовательнице Эми Найт, причины, приведшие известную эсерку, члена боевой организа­ции Фруму Фрумкину к террористической деятель­ности, проистекали из комплекса неполноценности и стремления самоутвердиться как личность(16).

После того как в 1905 году насилие стало неотъемле­мой частью жизни всей страны, все большее число тер­рористов рассматривало свою деятельность, по сло­вам одного революционера, «как очень интересную игру», а некоторые просто страдали манией величия(17). Обесценивание человеческой жизни в это время при­вело к тому, что многие террористы стали безразлично относиться и к своей собственной. В результате они с легкостью убивали «угнетателей» и при этом охотно рисковали своей жизнью. Один террорист, пытаясь объяснить причины своего вступления в группу, зая­вил: «Мне жизнь страшно надоела. Жизнь такая, как я жил раньше, хуже всего опротивела»(18). Другие терро­ристы и экспроприаторы принимали участие в терактах просто потому, что испытывали непреодолимую потреб­ность в сильных ощущениях; один из них признавался: «Не могу мирно жить. Люблю опасность»(19).

Многие экстремисты, вставшие в первом десятиле­тии XX века на путь террора по разным личным причи­нам, стали революционерами потому, что революцион­ная ситуация в Российской Империи предоставляла мас­су возможностей личного обогащения преступным путем. Некоторые лица объявляли себя членами известных ра­дикальных организаций, не будучи таковыми, и ПСР, например, в своих официальных публикациях изо всех сил старалась убедить общественность, что эти «голово­резы» не имеют никакого отношения к партии. Это не мешало лжеэсерам грабить частных граждан от имени партии; они даже предъявляли своим жертвам удостове­рения, иногда напечатанные на официальных бланках ПСР или просто подцеланные(20).

Поведение настоящих членов различных местных радикальных организаций нередко демонстрировало и их более чем сомнительные мотивы. К примеру, хи-

щение партийных денег было настолько распростра­ненным среди рядовых экстремистов, что партийные лидеры были вынуждены признать эту проблему пуб­лично и применять специальные меры для борьбы с этим явлением(21). Несмотря на то, что подозревав­шиеся в хищениях радикалы часто представали перед революционными судами чести или трибуналами, которые приговаривали их к исключению из органи­зации, а иногда даже к смерти, партийные руководи­тели не смогли положить конец этим махинациям, и к 1907 году практика хищений партийных средств дос­тигла критических размеров.

Все партии российского революционного движения в той или иной мере сталкивались с подобными проблема­ми, но реагировали на них по-разному. Центральное ру­ководство ПСР пыталось скрывать такие случаи, чтобы не бросать тень на репутацию партии. Например, когда Борис Савинков не смог объяснить, как он потратил тридцать тысяч из двухсот тысяч рублей, переданных ему в 1910 году для финансирования террористического акта, лидеры ПСР не стали проводить расследования, ограни­чившись официальным выражением недовольства его поведением(22). Этот случай не был единственным. И на других видных членов ПСР, включая Николая Русано­ва, одного из основателей партии, не раз падало подо­зрение в присвоении партийных средств. Во всех подоб­ных случаях руководители ПСР старались как бы не за­мечать этого(23).

Поскольку действия членов ПСР в провинции также часто не соответствовали поведению бескорыстных бор­цов за свободу, руководству становилось все труднее скрывать подобные факты от партийных товарищей и от общества. Издатели «Знамени труда», ведущего орга­на социалистов-революционеров, часто получали из­вестия о том, что после некоторых революционных гра­бежей принимавшие в них участие эсеры не передавали награбленное в свои местные комитеты, а просто дели­ли добычу между собой. Чаще всего такие сообщения не публиковались на страницах эсеровской прессы и оставались в пыльных бумагах партийного архива(24).

В то же время, однако, некоторые эсеры пытались принимать меры к тому, чтобы вернуть украденные день­ги. В одном случае некий эсер после участия в акте

экспроприации в Москве в 1908 году скрылся с двад­цатью тысячами рублей. Его товарищи выследили его в Париже, где он и его жена открыли магазин, куда эсеры и наведались. Под угрозой смерти они потребо­вали вернуть деньги в казну ПСР, и бывший радикал, поняв, что его действительно могут убить, отдал им половину этой суммы(25).

На периферии социалисты-революционеры прини­мали собственные меры по борьбе с хищениями, мало чем отличавшиеся от действий максималистов в подоб­ных ситуациях, нередко приговаривая обвиняемых к смерти. Среди самих же максималистов хищения также были в порядке вещей. Частично из-за их склонности к спонтанным грабежам, частично из-за того, что они не считали нужным отчитываться в своих действиях цент­ральному руководству, крупные суммы экспроприиро­ванных максималистами денег оказывались в руках час­тных лиц. Они часто обвиняли друг друга в присвоении десятков тысяч рублей и в тратах их на личные нуж-ды(26).

Эти обвинения нередко были вполне справедливыми. Согласно Герасимову, центральная организация макси­малистов в Петербурге «жила так широко и хищения денег со стороны отдельных примыкающих к ней эле­ментов были настолько значительны», что через шесть месяцев после ограбления Московского общества вза­имного кредита ( максималисты захватили тогда 800 000 рублей) деньги уже подходили к концу(27). Да и через несколько месяцев после экспроприации в Фонарном переулке максималисты могли отчитаться только за ше­стьдесят тысяч рублей из захваченных четырехсот тысяч. По словам одного из лидеров максималистов, Г.А. Не-строева, рядовые члены максималистской Боевой орга­низации, ответственные за переправку денег из одного безопасного места в другое, «бесконтрольно пользова­лись ими для каких угодно дел». Двое из этих революци­онеров подозревались в том, что присвоили по двадцать пять тысяч рублей каждый(28). Столь же подозритель­ным был и тот факт, что известный максималист Соло­мон Рысс (Мортимер) предложил полицейскому, аре­стовавшему его в апреле 1907 года, взятку в размере пя­тидесяти тысяч рублей, якобы данных организацией для его освобождения(29). Как и эсеры, максималисты ред-

ко проводили подробные расследования случаев хище­ния. Но в отличие от лидеров ПСР они открыто прези­рали все, что напоминало традиционную буржуазную судебную практику, и иногда, по словам одного макси­малиста, лишь подозрения в том, что деньги «прилипли к рукам» экспроприатора, было достаточно для вынесе­ния смертного приговора. Особенно часто это случалось в провинции(ЗО).

Присвоение партийных денег практиковалось и в рядах социал-демократов, особенно среди большеви­ков, часто принимавших участие в актах экспроприа­ции. Эти «эксы» не только пополняли местные партий­ные кассы, но и предоставляли в личное распоряже­ние боевиков крупные суммы легко нажитых денег(31). Большевик Александр Калганов, который был так не­управляем и буен, что его же товарищи считали его анархо-большевиком, организовал специальный от­ряд молодых экстремистов единственно с целью со­вершения революционных грабежей. Хотя теоретичес­ки экспроприированные ими средства должны были идти только на партийные расходы, есть основания подозревать, что по крайней мере часть этих денег осталась в руках боевиков и, в частности, самого Кал-ганова. Последний, бывший до того нищим пролета­рием, -сумел купить себе и своей семье дом(32). В дру­гих случаях члены социал-демократических организа­ций, особенно кавказских, принимавшие участие в экспроприациях, вели впоследствии роскошный об­раз жизни, «ни в чем себе не отказывая»(33).

Специальные резолюции, принимавшиеся социал-де­мократами на их партийных съездах с целью прекратить систематическое хищение партийных денег, отражают беспокойство партийных лидеров распространением это­го явления(34). Иногда они исключали подозреваемых в воровстве из своих организаций(ЗЗ), но о том, что соци­ал-демократы прибегали к экстремальным физическим мерам по примеру эсеров, максималистов и особенно анар­хистов, сведений нет.

Анархисты с еще большей легкостью, чем макси­малисты, занимались экспроприацией средств госу­дарственных учреждений и частных лиц; при этом не­которые радикалы открыто признавали, что к 1907 году многие члены анархических организаций из иде-

ологических экстремистов превратились просто в гра-бителей(Зб). Именно эти революционеры нового типа чаще всех занимались присвоением партийных денег, и их было трудно «отличить от... обыкновенных во­ров», как утверждали их же товарищи(ЗУ). Членов орга­низаций анархистов в России и за границей обвиняли не только в хищениях денег из касс своих групп, но и в кражах у собственных соратников(38). Они нередко занимались мелким воровством, унося из домов своих товарищей драгоценности и небольшие суммы денег, что возмущало лидеров экстремистов и идеалистов ре­волюционного движения. Некоторые настаивали на том, что единственным достойным наказанием за та­кие антиреволюционные поступки может быть толь­ко смертная казнь, но иногда иррациональное и буй­ное поведение пойманного вора, так же как и незна­чительность его добычи, приводили к предположе­нию, что «он страдал какой-то манией»(39).

Национальные революционные организации на окра­инах также не избежали подобной напасти. Члены этих организаций любили произносить красивые слова о национальном освобождении, но действия многих из них мало чем отличались от обычного бандитизма. Один из представителей партии Дашнакцутюн был напрямую связан с местной преступной группировкой, которой он без ведома партии продавал оружие, принадлежавшее армянским националистам(40). После удачной экспроп­риации 315 000 рублей из Душетского казначейства в апреле 1906 года — одной из наиболее громких револю­ционных акций, совершенных на Кавказе Революцион­ной партией грузинских социалистов-федералистов, — большая часть этих денег осталась в руках некоего Кере-селидзе, одного из организаторов этого акта. Он уехал с Кавказа и стал жить на широкую ногу в Женеве, сняв роскошную квартиру и купив собственный автомобиль, при этом он рассказывал женевским эмигрантам, что удачные дела в Грузии помогли ему получить большие деньги(41). Наконец, в Польше даже члены Центрально­го комитета ППС подозревались в манипуляциях партий­ными фондами(42).

Благодаря агентурным данным и перехвату писем революционеров политическая полиция была довольно хорошо осведомлена о хищениях в радикальной среде.

Подобная практика была столь распространена пото­му, что «в глазах преступного элемента воровство пе­рестало быть противозаконным деянием, и они ос­тавляли себе деньги, предназначавшиеся для партий­ных нужд»(43). Многие из этих самозваных освободи­телей человечества открыто выражали свое презрение к основным этическим нормам. Один революционер спрашивал другого: «Почему нельзя врать?.. Что зна­чит «нечестно»? Почему врать нечестно? Что такое мораль? Что такое [моральная] грязь? Ведь это услов­ности»^). Некоторые из новых террористов заявля­ли, что, по их мнению, глупо жертвовать своей жиз­нью для жизни будущих поколений(45); подобное утверждение показалось бы еретическим прошлым поколениям русских революционеров. Полиция пы­талась использовать такое отношение к общеприня­тым моральным ценностям и новую революционную эти­ку в своих целях, предлагая растратчикам и другим мо­рально разложившимся революционерам становиться плат­ными осведомителями(46).

Эти попытки часто оказывались успешными. Соглас­но источникам, многие революционеры, присваивавшие партийные средства, получали деньги от полиции в качестве секретных агентов. Особенно часто такие люди встречались среди максималистов и анархистов. И если даже во многих случаях трудно точно сказать, был ли конкретный растратчик также и полицейским осведо­мителем, основания для подозрений в этом всегда есть(47). Например, после того как Фетисов (Павлов), один из эсеров-экспроприаторов, узнал, что его това­рищи готовят физическую расправу с ним за присвое­ние денег после грабежа, то все эти товарищи были аре­стованы, и только Фетисову удалось бежать. Когда он и еще несколько человек попытались перейти российскую границу, ему опять «повезло» — он перешел границу, а все остальные были задержаны(48).

Власти понимали, что в лице осведомителей из ра­дикальных кругов они имеют дело с ненадежными людь­ми, требующими постоянного контроля. Полиция не без основания подозревала, что из-за своего презрения ко всем этическим нормам, особенно когда предостав­лялась возможность личного обогащения, ее агенты при определенных обстоятельствах могли предать власть так

же легко, как раньше они предали дело революции(49). И действительно, не раз власти получали сведения о связях радикалов с представителями враждебных иностранных государств, включая Турцию и Японию. Поступали со­общения и о том, что революционеры принимали деньги от врагов России, готовых поддерживать лю­бые подрывные радикальные действия, особенно тер­роризм, способный дестабилизировать существующий государственный порядок(50).

Есть свидетельства, что подобная практика суще­ствовала уже во время русско-японской войны 1904—

1905 годов и особенно оживилась накануне Первой ми­ровой, когда ПСР, ППС и другие радикальные органи­зации получали крупные суммы денег и оружие из Япо­нии и Австрии(51). После начала войны в Европе в 1914 году иностранные враги России стали рассматри­ваться революционерами как временные союзники. В это время, например, военные власти Турции наняли двух кавказских экспроприаторов в качестве проводников по Грузии; им также платили за то, чтобы они подстрека­ли население к выступлениям против местных органов российского правительства(52). Два других радикала, эсдек Иван Клочко (Жук) и дашнак Марко Тарасов, бежавшие с Кавказа в Турцию в «эпоху реакции» после 1907 года, в 1914—1915 годах организовывали контра­бандную переправку динамита в Россию. Они получали ' деньги и взрывчатку от властей в Константинополе и, согласно полицейской информации, «не пытались скрыть тот факт, что они действовали в качестве агентов турец­кого правительства» (53).

Царское правительство прекрасно видело, что пос­ле того, как революционный накал стал слабеть к концу

1906 года, все еще многочисленные боевые организа­ции набирали новых членов преимущественно из низ­ших слоев населения(54); сами революционеры не мог­ли временами скрыть свое презрение к новым террори­стам, называя их «обыкновенными бандитами»(55). Но вместо того чтобы пытаться просвещать кандидатов в свои ряды в духе истинной революционной борьбы, вдохновляя их обещаниями вечной славы революцион­ных героев, партии просто принимали всех желающих.

Будущий террорист часто даже не знал, представля­ет ли лицо, предлагающее ему принять участие в поку-