Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Экзистенциальное а priori как горизонт опыта



Понятие "горизонт", происходящее от греческого hows (граница, предел), в современном словоупотреблении отделилось от понятия границы. То есть горизонт обозначает горизонт для кого-то. Говорить о горизонте опыта — значит говорить о границах значимости конкретного опыта, рассматриваемого отдельно от любого другого более содержательного опыта. Я не делаю здесь ссылку на горизонт объекта моего опыта, который, скажем, в случае восприятия является смутно схватываемой глубиной или краем неопределенного восприятия14. Горизонт объекта опыта — это неопределенный объект. Горизонт опыта — неопределенный смысл. Если я бегу к дереву, чтобы укрыться от дождя, то дерево в моем опыте будет "отчасти пропитанным, отчасти окруженным"15 смутным перцептуальным опытом иных объектов — отдаленных холмов, припаркованных вдоль дороги автомобилей, даже, возможно, самим дождем. Дерево — это фокус опыта, и его горизонт является опытом, в котором совсем не обязательно подразумевается, что горизонт должен быть. Если мы говорим о горизонте самого опыта, а не его объектов, то вопрос должен стоять иначе. Дерево означает для меня укрытие, и опыт такого укрытия имеет свой собственный особенный горизонт, отличный от горизонта объекта — дерева. Этот опыт также представляется "отчасти пропитанным, отчасти окруженным" опытом, возможно, укрытия под зонтиком или крышей; укрытия от солнца или ветра; защищенности, прикрытия и т.д. Поэтому можно говорить о горизонте объектов и горизонте опыта.

Зоннеманн представляет другой аспект понятия горизонта: Горизонт есть не только контур поля зрения как видит его наш фокус [феноменальный горизонт], но также его контуры в отдаленности от оси, по направлению к которой поле видения постепенно затемняется. Роговая оправа очков, которую оставляет без внимания наш фокус, в этом смысле еоризонтни именно в своей близости; еще более горизон-тным (и более близким] будет контур самого глаза16.

Зоннеманн хочет сказать, что если понимать горизонт как границу отдельной сферы, тогда сущностный неизменяемый предел, который не может попасть в поле нашего фокуса, есть структура того, благодаря чему эта сфера становится возможной. Наш феноменальный фокус может смещаться; то, что было горизонтом, может стать фокусом, и наоборот. Но то, что делает возможным само видение, не может стать фокусом видения. В "Критике чистого разума" время является горизонтом интуиции, а трансцендентальные схемы — горизонтом опыта. Кантианские категории являются формами мысли, и в метафоре глаза соответствуют самому глазу. Трансцендентальные схемы же соответствуют "контуру глаза", поскольку являются необходимыми определениями категорий в отношении времени. В этом смысле можно говорить об индивидуальном горизонте, который в качестве трансцендентального представляет границу опыта, определяя его возможности для индивида.

Эти два аспекта понятия "горизонт" содержат в себе экзистенциальное a priori, которое можно определить как "трансцендентальный горизонт опыта". Последнее выражение просто означает, что крайней границей опыта индивида является значение-контекст, благодаря которому возможен сам опыт. Этим значением-контекстом и будет экзистенциальное a priori. Теперь наступило время для сравнения этого понятия с фрейдовским понятием бессознательного.

В качестве примера психоаналитической методики приведем работу с группой невротических реакций, где беспокойство в настоящем имеет причинное отношение к травматическому опыту в прошлом. Мы ограничимся здесь теми случаями, в которых событие переживается как травматическое из-за того, что некоторые импульсы, до сих пор подавляемые, угрожают прорваться в сознание, и это особый случай состояний, в которых неуправляемый рост внутреннего возбуждения приводит к потере равновесия. Мы уже знаем, как Dasein-анализ дополнит такое психоаналитическое описание. Для Dasein-анализа в травматическом опыте значение события для индивида противоречит или "выходит за пределы" трансцендентального горизонта опыта; то есть всеохватывающее значение-контекст, которым и есть экзистенциальное a priori, делает возможным такой опыт, который ведет к своему собственному отрицанию. Это иллюстрирует бинсвангеровский пример с катанием на коньках17. В этом случае экзистенциальное a priori представляет категорию продолжительности; "Все, что делает мир значимым, подчиняется правилу одной категории"18. Потеря устойчивости пятки во время катания на коньках переживается как разрыв в продолжительности, и поэтому экзистенциальное a priori (которое и есть этот отдельный Dasein) приходит к само-противоречию, и таким образом к отрицанию своего мира, к уходу от мира — потере сознания.

Согласно психоанализу, этот травматический опыт приводит к фобии, в которой пациентка страдает от приступа неконтролируемого беспокойства всегда, когда обувь недостаточно фиксирует ее пятку, или когда кто-то дотрагивается до ее пятки или даже говорит о пятках19. (Ее собственные пятки должны тесно прилегать к подошвам обуви.) В таких

случаях, если она не может вовремя убежать, то теряет сознание. Для психоанализа причинная связь между произошедшим тогда на катке и фобией находится в бессознательном. Прошлый инцидент на катке является причиной В, фобии в настоящем. Фобия, связанная с пятками, проистекает из раннего или позднего бессознательного отождествления инцидента на катке со страхом отделения от матери. Поэтому память о травматическом событии подавляется; приступы беспокойства и потери сознания в настоящем объясняются памятью об этом в бессознательном.

Dasein-анализ рассмотрел бы это так: ограниченность трансцендентального горизонта опыта не может принять смысл, что этот горизонт соответствует инциденту на катке. Таким образом, "подавляется" не память о событии, но его значение. Горизонт, в котором сейчас живет пациентка, все еще не может принять такой смысл, разрыв продолжительности, и поэтому уход от мира через потерю сознания остается единственным способом сохранения этого горизонта, не отказываясь от свободы в его пределах. В свете этого не А является причиной В, но скорее горизонт в настоящем продолжает оставаться не менее ограниченным, чем в прошлом, и поэтому значение А по-прежнему не принимается. Инцидент на катке является травматическим в зависимости от того, каков горизонт сейчас; и именно поэтому для В, состояния пациента в настоящем, А служит причиной.

Связь между прошлым инцидентом и фобией, действительно, бессознательная, но только в том смысле, в котором "человек, совершающий ночью "налет" на холодильник... не осознает того, что наблюдающий за ним может назвать это прожорливостью..."20 Экзистенциальное a priori переживается пациенткой непрерывно, и поэтому, подобно горизонт-ному контуру глаза, остается вне фокуса внимания. То, что "заключает в скобки" категория непрерывности, находится в фокусе внимания, тогда как сама категория очень близка к ней. Пока бытие-в-мире пациентки определяется этой категорией в качестве концептуального фокуса, последний (требуя инаковости), должен промчаться мимо этой категории как возможного очевидца мысли21. Только через установление нового, более широкого горизонта этот смысл может стать сознательным — именно это и является терапевтической целью, отличающейся от классического психоаналитического метода осознания бессознательных содержаний как способа эффективного "излечения".

Что же привносит это "философское" понятие горизонта в понимание невротика? Его немедленный эффект — это акцент на сомнительности строгой причинной связи прошлого с настоящим, что неустанно подчеркивал психоанализ. Ведь горизонт находится во времени, и то, что с точки зрения наблюдателя было в прошлом, в пределах трансцендентального горизонта опыта находится в настоящем. Экзистенциальное a priori делает возможным воздействие прошлого на настоящее; отношение личности в настоящем к своему прошлому само по себе определяется не прошлым, но горизонтом, внутри которого переживается опыт и настоящего, и прошлого.

Введение в экзистенциальный психоанализ Л. Бинсвангера. Здесь мы сталкиваемся с той же трудностью, что и в случае психоаналитической узурпации принципа строгой причинности: для того, чтобы претендовать на знание о том, что В является следствием А, нужно быть в состоянии дедуцировать от объективно данного А, что его следствием будет [а не было] В, а этому требованию психоанализ никогда не соответствует, поскольку вся его интерпретация, и даже его "знание" А, наоборот, определяется знанием В как данного. Принимая участие в состоянии пациента в настоящем [В], его собственная память об А объективно принадлежит настоящему; но это означает, что объективно носитель знания и то, о чем он знает, никогда не могут быть разъединены. Причинность никогда не редуцируема к состояниям прошлого; то, что имеет отношение к собственной внутренней истории жизни — есть Kino существования, которое до-рефлективно выражает все, что имеет значение в перестановке "причинности". Последняя есть перестановка объективного функционального порядка генетических эволюции qua processes: в феноменальном времени не детская травма А является причиной картины симптомов В у взрослого, а именно феноменальная причинность со всеми ее вводящими в заблуждение импликациями, о которых мы говорили выше. Напротив, то, чем является А, полностью определено состоянием существования в настоящем [В]; ибо бытие предполагает присутствие, а что в этом случае выражает присутствие А, как не память, которая полностью принадлежит В?22

Более несомненно то, что понятие горизонта позволяет нам говорить о подлинной "причине" травматического опыта, оставаясь верными феноменологическому предписанию, не позволяющему теориям, основанным на предположениях, придавать форму данным. Психоаналитик должен рассматривать травму, прибегая к помощи теории инстинктов и фрустраций в раннем детстве. Dasein-анализ подходит к такой проблеме иначе:

Следовательно, мы должны не объяснять возникновение фобии слишком сильной "до-эдиповой" привязанностью к матери, но понять, что такая сильная привязанность ребенка возможна при условии мирови-дения, основанного исключительно на связанности, соединенности и продолжительности. Такой способ переживания "мира", в такой "тональности" [созвучности. Gestimmtheit] не обязательно должен быть "сознательным"; но мы не должны и называть его "бессознательным" в психоаналитическом смысле, поскольку он находится вне данных противоположностей. На самом деле он относится не к чему-то психологическому, но к тому, благодаря чему становится возможным сам психический факт23.

Ни потеря устойчивости пятки, ни фантазии рождения не являются "объяснениями" возникновения фобии. Скорее, они становятся значимыми, потому что привязанность к матери — что естественно для маленького ребенка — для экзистенции ребенка означает связь с миром. К тому же инцидент на катке приобретает травматическое значение потому, что мир в нем внезапно изменил свое лицо, показал себя с неожиданной стороны, как что-то совершенно иное, новое и непредвиденное. Для этого не было места в мире девочки, это не помещалось в ее мироустройстве, всегда оставалось снаружи, так что с ним нельзя было справиться. Иначе говоря, вместо того, чтобы быть принятым внутренней жизнью, которая впитала бы его значение и содержание,

это появляется снова и снова, не представляя никакого значения для экзистенции, как вечно повторяющееся вторжение Внезапности в неподвижность часового механизма мира24.

Понятие горизонта предоставляет возможность говорить феноменологически о том, что Гуссерль назвал феноменологическим Ничто. Оно дает эту возможность, указывая на отношение опыта к тому, что делает возможным сам опыт, на отношение значения к основанию этого значения.

Понятие горизонта не может заместить понятие бессознательного. Если бы оно выдавало себя за объясняющий принцип, то было бы справедливо осуждено как безрезультатная парафраза мощной теоретической интуиции. Но если мы стремимся понимать мир личности таким, как она сама его переживает; и если обнаруживаем (а именно так и происходит), что сущностный элемент этого мира должен избегать фокуса опыта, подобно тому, как трансцендентальные основания должны а priori избегать фокуса опыта, то метафора горизонта превосходно отражает способ получения опыта трансцендентального основания.

Значение понятий "бессознательное" и "экзистенциальное а priori"

Очевидно, что понятие горизонта, как мы его обозначили выше, не исключает применения понятия "бессознательное" в качестве прилагательного, описательного по отношению к аспекту опыта. Вместе с МакИн-тайром мы можем сказать, что этот описательный аспект представляет

... дополнения, внесенные Фрейдом в каталог событий психики, в котором бессознательные желания, беспокойства и тому подобное, представлены наряду с сознательными. Здесь Фрейд расширяет пределы обыденного языка, который, в свою очередь, предоставляет основания для его работы. И его работа — это работа описания25.

Здесь нас интересует то, что называется "особым психоаналитическим значением" понятия бессознательного26. В тех случаях, когда Фрейд описывает свое детище как "научный метод изучения сознания"27, он подразумевает такое понятие бессознательного, которое выходит далеко за пределы только описательного применения; когда он говорит о бессознательном как о дискриминирующем и подвергающем цензуре, то подразумевает понятие, выходящее за пределы своей теоретической, объясняющей функции. Именно это строгое психоаналитическое значение понятия бессознательного Бинсвангер противопоставляет своим собственным взглядам:

В отношении бессознательного Фрейд сначала заговорил о ид, а не о эго; однако позже он поддержал распространенную концепцию бессознательного как второго эго или второй личности, утверждая, что "части эго и супер-эго также следует признать бессознательными".

В свете всего этого экзистенциальный анализ должен констатировать, что бессознательное в строгом психоаналитическом смысле [то есть не

в смысле невнимательности или забывчивости] может указывать на бытие, но не на экзистенцию28.

Следовательно, фрейдовское понятие бессознательного радикально отличается от того смысла, который придавали ему до Фрейда (как психологи, так и "писатели-имажинисты"29); он относит бессознательное к реальному бытию или ко "второй личности". Бинсвангер допускает, что бессознательное может относиться к бытию, но не к экзистенции (Dasein), подразумевая, что бессознательное не имеет мира или отношения к себе через мир. Хотя оно может представлять часть бытия Dasein, манифестацию одного из его экзистенциалов — заброшенности. Но поскольку оно представляет часть Dasein, то именно Dasein относится к нему и определяет его в той степени, в которой Dasein обнаруживает себя (sich befindet) определенным со стороны бессознательного. Короче говоря, когда мы назвали экзистенциальное а priori "универсалом, наделенным силой" и относили эту силу к Dasein, то имели в виду, что траектория самоопределения личности заключается в способе, которым Dasein манифестирует фундаментальное онтологическое а priori заботы. Поэтому Бинсвангер не может допустить, что один из аспектов заботы может определять Dasein. Такое понятие было бы несовместимо с трансцендентальной свободой в хайдеггеровском видении человека. Таким образом, в конечном итоге, не может быть никакой причинной силы (в естественнонаучном смысле), которая бы определяла экзистенциальное а priori.

Мы должны обратиться к Ж.-П. Сартру за критикой, которая только подразумевается в работах Бинсвангера — а именно, за критикой позиции, допускающей, что самость определяется одной из своих частей (говоря языком Бинсвангера, позиции, допускающей, что сущее, Seiende, определяет Dasein). Критика Сартром этой позиции в общих чертах выглядит так: определение самости ее частью должно безоговорочно представить всю самость в качестве части, приводя таким образом к бесконечной регрессии или к опровержению изначального разделения часть-целое. В хорошо известной главе "Лицемерие" из книги "Бытие и ничто" приведен аргумент, что бессознательный цензор должен осознавать то, что он подавляет, чтобы быть бессознательным.

"Но его [цензора] различения забракованных побуждений недостаточно; он также должен понимать их в качестве требующих подавления, что по меньшей мере предполагает осознание им своей активности. Одним словом, как может цензор отличить требующие подавления импульсы, не осознавая их? Как можно представить знания, не знающие о себе? Знать означает знать, что ты знаешь, — говорил Алан. Давайте лучше скажем: Все знание — это осознание знания. В связи с этим сопротивление пациента подразумевает, на уровне цензора, осознание подавляемой вещи как таковой, понимание цели, к которой ведут вопросы психоаналитика, и действие искусственной связи, посредством которой цензор определяет соответствие подавленного комплекса психоаналитической гипотезе, нацеленной на него. Эти разносторонние операции, в свою очередь, подразумевают, что цензор осознает себя. Но какого рода самоосознание может иметь цензор? Он должен сознавать осознание требующего подавления побуждения, но как раз для того, чтобы не осознавать его"30.

Не нужно развивать контекст сартровского "Лицемерия", чтобы понять уместность его аргументов относительно нашей точки зрения. Сознание, которое "объясняется", представлено на уровне так называемого бессознательного. В переводе на язык Хайдеггера Dasein должно рассматривать как онтологически и трансцендентально предшествующий своим определениям или "частям".

Другая часть сартровских аргументов с не меньшей решительностью освещает эту проблему. Сартр отталкивается от наблюдения, что, проводя различие между ид и эго, Фрейд разрывает целое психики на две части:

Я есть эго, но я не есть ид. Я не занимаю привилегированного положения относительно своей бессознательной души. Я являюсь собственными психическими явлениями, в той степени, в которой я устанавливаю их в их сознательной реальности. Таким образом психоанализ служит заменителем понятия плохой веры, идеи жизни без лжи; он позволяет мне понимать возможность для меня находиться без лжи для себя, так как он помещает меня в то же самое отношение к себе, в каком находится Другой в отношении ко мне; он заменяет дуальность обманщика и обманутого существенным условием жизни, дуальностью ид и эго. Он вводит в мою субъективность глубочайшую межсубъективную структуру Mitsein^ (Курсив мой.)

Поэтому мы сталкиваемся с бесконечной регрессией, если утверждаем, что часть самости, будучи недоступной для сознания, продолжает причинно определять сознание.

Все вышеизложенное помогает разобраться с позицией Бинсвангера относительно бессознательного. Он не отрицает эффективности этого понятия в качестве объясняющей гипотезы, но с точки зрения Dasein-анализа, данные опыта, для которых оно служит объяснением, представляют только один из аспектов Dasein, тот, который Хайдеггер называет заброшенностью.

Бессознательное и "заброшенность"

Перед тем, как перейти к дальнейшему рассмотрению, я хотел бы уточнить, что там, где Сартр говорит о сознании, Хайдеггер и Бинсван-гер говорят о Dasein; при этом основная экзистенциальная реальность сознания не связывается, например, с эмоциями или волей. Сознание, в этом последнем его значении, само по себе открыто Ј>ауе/«-аналитике, которая определяет его местонахождение или интерпретирует его в пределах Dasein. Вот что пишет об этом Бинсвангер:

Поскольку психоанализ, как мы знаем, интерпретирует бессознательное с точки зрения сознания, становится ясно, что учение, которое вместо того, чтобы рассматривать интенциональность сознания в качестве точки отсчета, показывает, как это [сознание] основывается на временности человеческого Dasein, должно также истолковывать раз-

личие между сознанием и бессознательным темпорально и экзистенциально32.

Темпоралъно-экзистенциальное "местонахождение" "бессознательного" и будет (хайдеггеровским) экзистенциалом заброшенности:

Точкой отсчета в такой интерпретации не может быть сознание. Ею может быть только "бессознательное", заброшенность и определенность Dasein.

Заброшенность Dasein, его фактичность представляет собой трансцендентальный горизонт всего того, что научная систематическая психиатрия очерчивает как реальность, называя ее организмом, телом (а также наследственностью, климатом, окружающей средой и т.д.), а также всего того, что очерчивается, изучается и исследуется как психическая детерминированность: то есть как расположение духа и дурное настроение как умопомешательство, компульсивная, или нездоровая "одержимость", как пагубная склонность, инстинктивность, как смятение, пребывание во власти фантазий, как бессознательное в целом34.

Для Хайдеггера экзистенциал Befindlichkeilвыражает тот конститутивный аспект Dasein, который делает ударение на Da, на факте здесь-бытия, происходящем в мире, в котором неисчислимые артикуляции не-Dasein влияют и придают форму будущности и проекту Dasein. То, что не-Dasein необходимо проявляет себя по отношению к Dasein, выражается хайдегтеровским понятием Angeweisenheit (раскрывающая устойчивую референцию). Отношение Dasein к самому себе в контексте Befindlichkeit называется заброшенностью. Dasein обнаруживает себя определенным, ограниченным, расположенным во времени и пространстве, он обнаруживает в себе то, что при ближайшем рассмотрении оказывается элементами не-Dasein; словом, он сталкивается со своей фактичностью, с тем, что уже определено и установлено, так сказать, без его собственного на то согласия. Это значение пассивности, предзадан-ности, и выражается понятием Geworfenheit, бытие-заброшенность.

Бинсвангер называет эту заброшенность трансцендентальным горизонтом всего того, что исследует психиатрия, именуя это организмом, телом, настроением, депрессией, безумием, принуждением, инстинктивностью и т.д. — в общем, бессознательным. Исходя из вышеизложенного обсуждения понятия горизонта, можно заключить, что для Бинсвангера опыт, который определяется тем, что находится внутри самости, возможен благодаря онтологичной априорной структуре Dasein, которую Хайдеггер нарекает Geworfenheit (заброшенность). Поэтому мы также можем прийти к выводу, что для каждой личности экзистенциальное а priori манифестирует себя частично в аспекте фактичности, определенности со стороны "влечений", "настроений", прошлого, и все это находится здесь ("внутри" самости). Этот аспект вместе с другими — пониманием (Verstehen), открытостью (Erschlossenheit) не должны заслонять отношения хайдеггерианского Befindlichkeit (заброшенности) к данным опыта и теоретической ориентации психоанализа.

Таким образом, Бинсвангер не отрицает психического детерминизма или фактичности тела и его химии, или потребности, которые ведут к

принуждению.Он готов согласиться с Линднером в том, что инстинкты35 и телесность, определяя и устанавливая границы, имеют первостепенное значение для экзистенции того, что мы называем и определяем как эго или самость.

Сознание "бытия тела" представляется крайне необходимым для различения эго и не-эго... Поскольку тело одновременно составляет часть субъекта и объекта, оно выполняет функцию соединения эго с внешним миром36.

...Эго не есть чем-то без своего собственного тела и без осознания вселенной. Не то чтобы тело производило его [эго] в некоем мистическом откровении, скорее, для того, чтобы существовало сознание, мы должны отличать себя от мира, и следовательно, осознать пределы собственного тела37.

Бинсвангер хочет подчеркнуть, что заброшенность есть априорный конститутивный элемент (в) Dasein, и отсюда — в некоторой степени конститутивный по отношению к самости. Он хочет подчеркнуть, что первичное единство Dasein выражается в Заботе, в то же время признавая одну из его манифестаций в качестве фактичности, символизируемой телом, бессознательным.

Большая заслуга Хайдеггера в том, что он суммировал бытие Dasein под термином "Забота", который, однако, легко может быть неправильно понят, и провел феноменологическое исследование его основных структур и содержания. Обусловленность, в смысле фактичности ответствования Dasein своей чтойностн представляет лишь один ("экзистенциальный") компонент этой структуры другими. Таким обра зом, то, что в психиатрии необратимо разделено на дискретные реальности областей исследования, то есть конечное человеческое Dasein, здесь представлено своей изначальной структурной целостности38.

Экзистенциальное а priori должно поэтому рассматриваться как причинная необходимость, которая, по описаниям психоанализа, находится в бессознательном и проистекает из инстинктов (Jemeimgkeit у Хайдеггера) Будучи конкретной манифестацией онтологичной априорной структуры заботы в человеке, экзистенциальное а priori в качестве заброшенности выражает индивидуальное чувство собственной конечности, характера, потребностей и истории эти последние элементы и их взаимоотношение и есть тем, что психоанализ объясняет, постулируя бессознательное*. Дальнейшее исследование этого понятия заброшен-

Естественнонаучный процесс редукции, вводя причинную необходимость под рубрикой бессознательного, организма, души, по мнению Бинсвангера, таким образом находит поддержку в "природе случая".

Мы можем сказать о душе, равно и как об организме, что они принадлежат к скрытому, однако как сокрытому, раскрываемому онтологический характер фактичности заброшенности бытия, которое мы называем здеш-ностыо (Da). (Binswanger, Vortrдge, Bd. II. S. 299.)

Однако мы должны внимательно отличать эту фактичность, являющуюся Seinsc-harakter des Daseins, от исследуемого естественной наукой фактического. Понятие

ности как нельзя лучше осуществимо в контексте отношения психоанализа и Dasein-анализа к психопатологии, к чему мы сейчас и обратимся.

ПРИМЕЧАНИЯ

Sigmund Freud, "The Unconscious", trans, by Cecil M. Baines, in: Collected Papers

(New York, 1959), Vol. IV, p. 99.

Else Frenke-Bmnswik, " Psychoanalytic Concepts and Theories", in: Morton Levitt

(ed.), Readings in Psychoanalytic Psychology (New York, 1959), p. 31.

A.C.MacIntyre, The Unconscious (London, 1958), p. 27.

Medard Boss, Psychoanalyse und Daseinalyse (Bern, 1957), S. 21.

Maclntyre, p. 24.

Ibid., p. 71.

Op. cit.

Ruth L.Munroe, Schools of Psychoanalytic Thought (New York, 1950, pp. 35-37.

Otto Fenichel, The Psychoanalytic Theory of Neurosis (New York, 1945), p. 17.

Ibid., p. 7.

11 Binswanger, Schizophrenie (Pfullingen, 1957), S. 149.

12 Sonnemann, Existence and Therapy (New York, 1954), p. 195.

13 Binswanger, Schizophrenie, S. 149.

фактичности Хайдеггера выражает тот факт, что Dasein обнаруживает, что имеет "seinen Gmnd nicht selbst gelegt" (Vortrдge, Bd. II, S. 299), но все же "отдано в его власть" (ihm uberantnvortet). Просто в Dasein открывается (erschlossen) только то-что-есть; вот почему Dasein является таким, как оно есть, нам скрытым (verborgen) при этой первоначальной встрече. Таким образом, Dasein, не встречает свою фактичность подобно тому, как оно встречает объект в мире (eine Vorhande-пепе); его фактичность является определением его основного бытия.

"Что оно фактически есть, может быть потаено в аспекте почему [оно есть];

но само "так оно есть" присутствию разомкнуто". (Хайдеггер, "Бытие и

время", с. 276.)

В качестве истоков науки Бинсвангер ставит это почему Dasein перед его фактичностью.

"Экзистенциальную концепцию науки выражает вопрос "почему?". Когда Dasein обращает этот вопрос исключительно к скрытой основе его то что-есть, тогда мы оказываемся в сфере науки о жизни, в сфере биологии, генетики, биологической психологии и психопатологии". (Vortrage, Bd. II, S. 299-300.)

Dasein, стремящееся узнать почему своей фактичности, открывает законы, объяснения, каузальную обусловленность; одним словом, фактическое.

"'Почему' в смысле фактичности соответствия Dasein своей основе в науке

меняется на 'почему' факта его "существования" как земной бытийности".

(Vortrдge, Bd. II, S. 300.)

Экзистенциальное а priori выступает единой манифестацией заботы и ее экзистенций, к которым относится и то, что Хайдеггер назвал Befindlichkeit, Geworfenheit и Faktizitдt. Фактическим является содержание способа существования, который называется Фактичностью. Отдельные причины, потребности, побуждения и значения, с которыми имеет дело и объясняет психоанализ, не составляют фактичность, но именно фактичность Dasein делает возможным и неизбежно, влечет за собой постановку вопроса "почему" в науке.

Husseri, Ideas, trans by W.R.Boyce Gibson (London, 1952)p 102

Op.cit.

Sonnemaim, p. 195.

Binswanger, "The Existential AnalysisSchools of Thought",in: Rollo May Ernest

Angel, and Henri F.Ellinberger (eds.), Existence, p 203

Op. cit. H Op. cit.

Sonnemann, p. 194.

Перефраз Зоннемана, р. 195.

Sonnemann, p. 233.

Binswanger, "The Existential Analysis Schools of Thought" op cit p 204

Ibid-, pp. 204-205. ' Maclntyre, p. 48.

James С Miller, Unconsciousness (New York, 1942), p. 42. * Maclntyre, p. 44.

Binswanger, "The Case of Ellen Wesl", in: Rollo May, Ernest Angel and Henri

F.Ellinberger (eds.), Existence, p. 326. * Maclntyre, p. 44.

Jean Paul Sartre, Being and No thingness, trans,by Hazel E. Barnes (New York

1956), pp. 52-53. " Ibid., pp. 50-51.

Бинсвангер, с. 92 данного сборника. " Там же. -

Там же, с. 86.

Robert Lindner, Prescription for Rebellion (New York, 1952), pp. 30-31.

MSechehaye Authobiogh f Shihi Gil (N Y 6

er, Prescription for Rebellion (New York, 1952), pp. 30-31.

M.Sechehaye, Authobiography of a Schizophrenic Girl (New York 1956) pp 144-145 38 Louis Lavelle, in: Sechehaye, pp. 145-146. Бинсвангер, с. 86-87 данного сборника

Психопатология

Во второй главе мы говорили о том, что биологическое понятие инстинкта конституирует меньший круг психоанализа, рассматриваемого в качестве объясняющей системы. В контексте той главы мы определяли инстинкты как интенциональные акты, не имеющие подлинного отношения к агенту-самости. Сохраняя эту минимальную интенциональ-ность в качестве своего меньшего круга, психоанализ способен занять срединную позицию между слишком редуктивными тенденциями нефрейдистской научной психологии и не-редуктивной и не-объяснитель-ной описательной психологией. Значения сохраняются в качестве первичной реальности в системе, но это значения, не имеющие существенного отношения к индивидуальной самости, которая редуцируется в ходе объяснения.

До этого мы описали медицину как отрасль биологии человеческого организма, которая имеет дело с биологической целью, нормами и ценностями — как биологию с особенным отношением к человеку, который находится в центре референции. Поэтому мы говорили о медицине как о привносящей ценностное отношение в меньший круг биологии. После обсуждения фрейдовской концепции человека как homo natitra (природного существа), мы пришли к той точке, откуда мы можем говорить о психологии и психопатологии в фрейдовском смысле как о приносящих в меньший круг психоанализа ценностное понятие психического здоровья. Проблема, с которой мы столкнулись — это то, что в биологической медицине ценностные понятия здоровья, симптома, болезни и т.д. полностью переводимы во вне-ценностный контекст физиологии, неврологии и т.п., тогда как в медицинской психологии понятия (психического) здоровья, нормальности и т.д. не соотносятся с такими "объективно" недвусмысленными состояниями физического организма, как жизнь, смерть или органическая дисфункция.

Эта проблема возникает исключительно потому, что понятие инстинкта формирует меньший круг психоанализа. То есть для психоанализа основной реальностью является интенция; инстинкты направлены на объекты и эти объекты соответственно оценивают, их хотят, в них нуждаются и к ним стремятся. В биологии понятие инстинкта находится в большем круге и служит теоретической конструкцией, которая объединяет данные, представляющие результат предшествующей трансформации явлений в соответствии с картезианскими требованиями устранить интенциональность (сознание) из поля исследования, из res extensa. Рассматриваемый вне исторического контекста своего развития (который,

безусловно, есть контекст практической медицины), психоанализ демонстрируя такую желанную середину между уступчивыми и редуктив-ными тенденциями разума, дорого платит за свою объясняющую адекватность, когда становится медицинским, он платит ту цену, которую требует природа предмета изучения.

Когда биология рассматривается в качестве медицины, процессы, сами по себе не-интенциональные, становятся предметом оценки, соотносятся и помещаются в рамки относительно недвусмысленной ценности, органического здоровья. Когда психоаналитическая психология рассматривается как медицина, процессы, сами по себе интенциональ-ные, к примеру, ценности и значения для самости, становятся предметом оценивания — такого, которое в качестве критерия использует биологическую цель. Это оценивание самих ценностей неизбежно, пока интенциональность инстинкта продолжает очерчивать пределы меньшего круга психоанализа — но она должна это делать, если психоанализ хочет избежать сверх-редуктивности, которую демонстрирует, например, бихевиоризм. Все эти соображения позволили нам во второй главе сделать вывод: там, где психоанализ избегает дилеммы, возникающей когда метод исследования принадлежит к тому же порядку, что и объект исследования, он рассматривает их опять с точки зрения медицины, где основа влияния и контроля принадлежит к тому же порядку, что и объект влияния. Цена оценивания ценностей или попыток наделить значение значением — это основная двусмысленность относительно природы терапевтической цели: нормальности. Ибо наука не может оправдать, ценность подобно тому, как она оправдывает теорию — потенциально редуцировать эту ценность к "факту", как это делает биологическая медицина, трансформируя каждый медицинский факт в биологический. Именно такая процедура не под силу психоанализу, потому что его теоретическое ядро (меньший круг) составляет понятие инстинкта — инстинкт направлен на объект и оценивает объект. Психоанализ может, пожалуй, оправдать понятие инстинкта, указывая на его объясняющую силу, но он не может таким же способом оправдать ценность того, на что направлен инстинкт, или того, в чем психика, рассматриваемая как биологическая структура, "нуждается".

Из-за того, что понятие инстинкта составляет меньший круг психоанализа, ценности (личностные) в их феноменальности трансформируются таким образом, что к тому времени, когда они уже являются данными, то воспринимаются как превратности инстинктов — как более или менее непрямые способы реализации инстинктивных целей, говоря словами Эрнеста Шехтеля, как "обходные пути удовлетворения основных биологических потребностей"1.

Когда мы фокусируем наше внимание на том, на что собственно направлен инстинкт, то понимаем существенное различие между психоаналитическими и биологическими выкладками. Как правило, инстинкт в биологии подразумевает адаптацию, целенаправленное действие, в смысле теоретически постулируемой направленности, выражен-

ной в единице силы, которая влияет на организм в целом с эффективной причинностью.

Инстинктивное действие характеризуется тем, что организм выполняет некоторые сложные движения, имеющие важнейшее значение для его собственной жизни или жизни потомства. Это происходит без какого-либо предыдущего опыта, независимо от обучения, и часто без возможности предварительного знания о том, что именно достигается-.

Курсив в этой цитате принадлежит мне, ибо здесь я хочу сказать, что биологическое понятие инстинкта прямо подразумевает биологически-медицинское понятие здоровья в значении продолжительности существования {успешная адаптация к окружающей среде, эффективное функционирование и т.д.).

Однако Фрейд пишет вот о чем:

Сила ид выражает истинную цель индивидуальной жизни организма. Она заключается в удовлетворении естественных нужд. Такие цели, как сохранение жизни щи защита от опасностей посредством беспокойства, неприложимы к ид. чЭто скорее дело эго, которое также заботится об изобретении наиболее благоприятного и наименее рискованного метода достижения удовлетворения, принимая во внимание внешний мир.... Силы, которые, по нашему убеждению, существуют за напряженностью, спровоцированной потребностями ид, называются инстинктами^.

Словом, фрейдовское понятие инстинкта предполагает, что последний не обязательно направлен на то, что в биологической медицине считается здоровьем. Инстинкт скорее стремится к удовольствию, которое может способствовать или не способствовать биологическому здоровью. Разрыв между психологическими и биологическими ценностями неизбежен, как только понятие инстинкта получает психологическую трактовку — к такому выводу приходит Ллойд Морган4; Мортимер Остоу5 связывает такой разрыв с переходом от рассмотрения поведения извне (биология) к рассмотрению психической функции изнутри (психология). Морган отмечает, что

Эти два набора ценностей — ценности выживания и удовлетворения --столь часто и по необходимости столь созвучны, а их взаимоотношения так близки и так многочисленны — что мы с легкостью забываем об их логическом разграничении6.

Это замечание Моргана могло бы поубавить значительности моего аргумента относительно того, что инстинкт в понимании Фрейда не обязательно связан со здоровьем — ведь оно утверждает, что инстинкт, рассматриваемый психологически ("изнутри") сущностно не соотносится со здоровьем. Но замечание Моргана касается одних и тех же процессов (инстинктов), которые рассматриваются с различных точек зрения. В биологической перспективе (снаружи) инстинкт осуществляет "жизненную программу индивида и видов"7, но в рассмотрении изнутри тот же инстинкт направлен на собственное удовлетворение (удовольствие). Этого нельзя сказать об инстинктах во фрейдовском понимании, которые отделены от эго — именно оно служит целям самосохранения.

Поскольку для Фрейда "сила ид (инстинкта) выражает истинную цель индивидуальной жизни организма", то биологическому здоровью отводится место вспомогательного придатка в реализации удовольствия. Поэтому эго должно служить "схеме ценностей" ид. Неудача приводит к неврозу:

Психоаналитическая практика предоставила нам правило: люди заболевают неврозом в результате фрустрации. Имеется в виду фрустрация в удовлетворении их либидозных желаний... То есть для того, чтобы случился невроз, должен существовать конфликт между либидозными желаниями личности и той частью ее бытия, которую мы называем эго...%

Наш анализ демонстрирует, что неврозы переноса происходят из отказа эго принять мощный инстинктивный импульс, существующий в ид, а также из отрицания его двигательного высвобождения или оспаривания объекта, на который он направлен. Таким образом, эго защищает себя от импульса через механизм подавления; репрессированный импульс борется со своей судьбой и изобретает неподконтрольные эго способы замещающего удовлетворения (симптом), которые навязываются эго в форме компромисса; в этом вмешательстве эго обнаруживает ущерб и угрозу для своего единства, и продолжает борьбу в отношении симптома, борьбу, которая изначально относилась к импульсу. Все вместе это составляет клиническую картину невроза9.

Классические психоаналитические определения психического здоровья, явно или скрыто подразумевают необходимость для здоровья удовлетворения инстинктов и считают невроз "важнейшим следствием патологического действия инстинктивных сил10"*.

Вышеизложенная дискуссия призвана показать, что ценность находится в сердцевине психоаналитической теории. Дальнейшее оценивание данных с точки зрения медицинской биологии становится почти излишним, поскольку в "конституировании" своих фактов и данных меньший круг психоанализа уже структурировал их по шкале ценностей. Удовлетворение инстинктов является ведущей ценностью в жизни человека; все остальные — всего лишь ее трансформации.

Во второй главе я отмечал, что медицина привносит ценностное отношение в рассмотрение биологических фактов. Можно провести явную аналогию с психоанализом. Последний не оценивает ценности, на ко-, торые направлены инстинкты. Я повторюсь, сказав, что в противном случае он опустился бы ниже минимального уровня интешгиональнос-ти, представленного меньшим кругом. Или парадоксальным образом опроверг бы свой меньший круг, приложив то, что является производ-

"Невроз является болезнью, и поэтому формой страдания, которая мешает функционированию принципа удовольствия. Он не допускает прямого удовлетворения либидозных влечений и оказывает эго "медвежью услугу". Лечение, поэтому, является принципом восстановления первичности принципа удовольствия." Де Соссюр (De Saussure), "Me га-психология удовольствия" (International Journal of Psychoanalysis, Vol. XL (1959), p. 88-89).

НЫМ от инстинктов ("не-инстинктивную" ценность), к инстинктивным ценностям самим по себе.

Невроз, следовательно, есть внутреннее состояние, в котором фиксируется неудовлетворенность инстинктивных требований. Психоанализ не может позволить себе предоставлять независимые причины того, чтобы называть такое состояние невротическим. Он не может, например, сказать, что поскольку такое состояние является непродуктивным или социально вредным, неприятным (для эго\) и т.д., то оно невротическое или патологическое. Только если эти причины в конечном счете относятся к неудовлетворенности инстинктивных влечений, они действительны для психоанализа; но в таком случае они больше не являются "независимыми". Инстинкты не направлены на производительность труда личности, на социальные или моральные ценности, а также на такое удовольствие для эго, как престиж — все это подразумевает в основном эго в его отношении к миру на службе у инстинктов. Иначе говоря, утверждение, что удовлетворение инстинктивных требований есть залог здоровья, в пределах структуры психоанализа является аналитическим утверждением.

Это утверждение также будет нереалистичным и почти бесполезным, за исключением абстрактного, теоретического его рассмотрения. Психоаналитическое понятие здоровья должно быть переформулировано, если оно призвано учитывать факт существования эго и супер-эго, а также отказ от инстинктов, на котором, согласно Фрейду, построена человеческая цивилизация. Именно здесь проявляется основная двусмысленность относительно природы нормальности. Определение здоровья становится негативной формулой, в которой представлено достаточно точное определение невроза. Причина в том, что если психоанализ не может ограничить свое определение здоровья только удовлетворением инстинктивных требований, то вместо контекста инстинктивных целей должен быть привнесен ценностный контекст. Я снова отмечу, что так происходит оттого, что меньший круг психоанализа конституируется понятием, которое подразумевает направленность на объект, и поэтому любое дальнейшее введение ценности в медицинском смысле исключается. Таким образом, перед нами трудности, с которыми сталкиваются теоретики психоанализа, когда они пытаются приводить, к примеру, свободу акта в качестве показателя его здоровья, а также беспристрастие и последовательность основателя, Фрейда, который придерживался мнения: все, чего психоанализ может добиться в терапии — это обеспечить пациента иллюзией свободы.

Исходя из вышеизложенного, мы можем прийти к таким умозаключениям: психопатология, в пределах ее фрейдовского понимания, представляет взгляд на человека как на картезианский механизм интенций, ценностей, значений. Этот механизм вызывается к действию, если имеет место невозможность реализовать основную цель (инстинктивное удовлетворение). Иначе говоря, если бы удовлетворение инстинктов могло быть вечным, то свойственный человеку механизм психики никогда бы не возник. Поскольку первоначальную, основную ценность невозможно

реализовать, то цель реалистической медицинской психологии может относиться только к механизму, к механике человека. Поэтому психоанализ не ищет удовлетворения инстинктивных потребностей внутри цивилизации, но стремится показать тот механический и детерминистский способ, которым психика ищет удовлетворения внутри культуры, препятствующей этому удовлетворению. Неудивительно, что один из самых тонких современных теоретиков отклоняет все критерии здоровья, относящиеся к содержанию психических актов.

Итак, сущность нормальности — это гибкость, в отличии от "замораживания" поведения в неизменяемые модели, что характеризует любую манифестацию невротического процесса — будь это импульсы, цели, мысли, акты или чувства. То, насколько событие поведения способно к изменению, зависит... от природы констелляции сил, которые его спровоцировали. Ни один момент поведения нельзя считать невротическим, кроме тех случаев, в которых процессы предопределяют автоматическое повторение безотносительно к ситуации, полезности или последствиям действия11.

... основываясь на прагматических соображениях, мы оправданно называем "нормальным" любое действие, в определении которого доминирует союз сознательных и пред-сознательных сил... в то же время мы называем ненормальным, нездоровым или невротическим любое действие, в котором доминируют бессознательные процессы... потому что такие силы могут предопределить его автоматическое повторение независимо от соответствия конкретной ситуации, немедленных или отдаленных последствий1-.

Теперь, я полагаю, мы находимся в подходящем контексте для рассмотрения позиции одае/и-аналитики относительно психопатологии. Теоретическая структура психоаналитического знания такова, что ее точку опоры составляет понятие, подразумевающее интенциональность, то есть оценивание того, на что направлена эта интенциональность. Ее данные, таким образом, представляют структуры оценки и значения, а, значит, дальнейшая "независимая" оценка данных с точки зрения соматической медицинской биологии является недопустимой. Поскольку для психоанализа необходимым условием возникновения свойственного человеку психического механизма есть, опять же-таки, невозможность осуществления основной инстинктивной ценности, то он не может утверждать, что реализация инстинктивных целей есть стандарт психического здоровья. Поскольку он не может и, в пределах собственных предпосылок, представлять ценности, которые считались бы независимыми от инстинктивных, то в поисках стандарта нормальности он может говорить скорее о том способе, которым психика in to to ищет удовлетворения, чем о удовлетворительности усилий психики.

Для Лоуренса Куби (Kubie) слово повторение, точнее — автоматическое или механическое повторение, адекватно характеризует психопатологическую констелляцию невротических действий. Можно убедиться, что для Куби предрасположенность к автоматическому повторению наблюдается, когда действие определено преобладанием бессознатель-

ных сил. Причина того, что последнее приводит к первому, по его мнению, присуща самой природе символического процесса, ведущего от бессознательного к сознанию.

... в случае, когда бессознательная система (или, возможно, союз между пред-сознательной и бессознательной системами) преобладает, то проистекающее действие должно повторяться бесконечно. Это происходит потому, что его цели представлены бессознательными символами, а бессознательные символические цели не бывают достижимыми13.

Несмотря на то, что формулировка не самая удачная, смысл ее достаточно ясен. По мнению Куби, бессознательным действием достигается только символическая цель. То, символом чего она является, недосягаемо, почему и вырабатывается движущая сила для повторения.

Наше обсуждение символов в третьей главе наталкивает на ожидание именно такой формулировки. Ведь, как мы уже отмечали, психоанализ скорее подразумевает "знак" там, где он говорит о "символе", так что имеет возможность говорить о символе не только как о не выражающем, не передающем или не принимающем участие в том, что символизируется, но в действительности -как о скрывающем или маскирующем символизируемое. Поэтому можно надеяться, что Бинсвангер отбросит (или дополнит) такое мнение, и не только ввиду общего принципа, но и на том основании, что такое мнение излагает неспособность психоаналитической системы отдать должное явлениям опыта, которые, будучи подлинными символами, выражают значение символизируемого посредством экзистенциального a priori. Итак, какую же роль отводит психопатологии Base in-анализ?

На первый взгляд, очевидно, никакую:

Dasein-анализ отделяет себя от психопатологии не только в том, что он не применяет объективно-дискурсивные и индуктивные методы для изучения наделенного душой организма, но скорее стремится к феноменологической интерпретации экзистенциальных форм и структур. Его отличие состоит также в том, что он неустанно игнорирует биологически ориентированное различие между больным и здоровым. Поэтому задачей психопатологии становится ассимиляция материала, предоставленного ей Dasein-анализом, его категоризация, тестирование и артикуляция14.

Это значит, что Dasein-анализ видит свое предназначение в исследовании личности и ее мира еще до всякого разделения на болезнь и здоровье. Хотя на самом деле основные труды Бинсвангера касаются того, что наука психиатрии классифицирует как патологическое. То, чего добивается Бинсвангер, невозможно внутри психоанализа: он стремится представить человеческие феномены (значения для самости) до всякой их трансформации в данные со стороны систематического меньшего круга, и таким образом феномены могут независимо объясняться и оцениваться научной психопатологией. Для Бинсвангера хайдеггеровские "категории", экзистенциалы, в отличии от понятия инстинкта, составляющего меньший круг психоанализа, не трансформируют феномены

экзистенции человека, но скорее указывают те сущностные модусы, в которых Dasein воспринимает, трансформирует и конституирует мир.

Поэтому центральным понятием здесь есть понятие Dasein как мироустройства, "мира" в смысле модуса и способа, которыми сущее доступно Dasein. В свете этого психическое заболевание возникает как модификация фундаментальной или сущностной структуры, как метаморфоза этого бытия-в-мире15.

Модификацию сущностной структуры Dasein должно понимать как модификацию способа, которым мир для него доступен. По мнению Бинсвангера психопатология занимается исследованием тех модификаций сущностной структуры Dasein, которые приводят к "суживанию", "уменьшению" и "выравниванию" мира.

Трансценденция означает нечто гораздо более фундаментальное, чем знание и интенциональность, ведь мир прежде всего и более всего доступен (erschlossen) через настроение (Stimmung). Если помнить о том, что бытие в мире определяется как трансценденция, и в этом свете рассматривать наш психиатрический Dasein-анализ, то мы заметим, во-первых, что с этой точки зрения мы в состоянии понимать и исследовать также психозы, во-вторых, в них следует видеть определенные модификации трансценденции. Как только мы это осуществляем, мы говорим так..: в случаях психических заболеваний мы сталкиваемся с модификациями фундаментальной или сущностной структуры и структурных частей бытия-в-мире как трансценденции. Это составляет часть задачи психиатрии — исследовать и подтверждать эти модификации с научной точностью...

В безумии, в том, что называется психотическими формами бытия-в-мире вообще, мы до сих пор обнаруживаем модификации картины мира (Weltbildung oder Weltlichung) в смысле "leaping" (упорядоченного полета идей) и "водоворота" (хаотичного полета идей) с одной стороны, и модификацию в смысле обезмиривания (Ver-Weltlichung) Dasein, который "лишает" свой мир одновременного сокращения, стагнации и разложения*16.

То, что отдаляет нас от "психически больных", что делает их чуждыми нам —■ это не отдельные восприятия или идеи, но скорее факт их заключения в крайне ограниченном мироустройстве, ведь оно руководствуется одной или несколькими темами17.

Чем более пустымь более упрощенным и узким будет мироустройство, с которым связывает себя экзистенция,тем быстрее появится беспокойство, и тем сильнее оно будет18.

Бинсвангер говорит следующее: если то, что делает возможным экзистенцию и опыт, то, что экзистенциально априорно, "сужено" и "уменьшено"; это значит, что экзистенция руководствуется только одной или несколькими категориями. В значении-матрице, внутри которой феномены возникают и соотносятся с Dasein, внутри которой конституируются самость и мир, преобладает (в крайних случаях) только одна тема.

* См.: Goldstein, p. 491: "Низкий уровень экзистенции у больного, по сравнению с нормальным уровнем, можно охарактеризовать, прежде всего, сокращением мира и ограничением степеней свободы личности."

Это можно выразить, сказав, что здесь есть только одно экзистенциальное a priori.

В упомянутом выше случае на катке Dasein подчинялся полностью и единственно одной экзистенциальной априорной категории длительности.

Ключом к мироустройству нашей маленькой пациентки служит категория продолжительности, категория продолжительной связи и соединения. Это ведет к глобальному сужению, упрощению и истощению "содержимого мира", крайне сложной тотальности контекстов значения пациентки. Все, что делает мир значимым, подчиняется правилу той единственной категории, которая поддерживает ее "мир" и бытие19.

Бинсвангеровские труды по шизофрении представляют нам личностей, чье бытие-в-мире происходит именно таким способом. Мироустройство Эллен Вест руководствуется экзистенциальным а priori полярности неземного и мира-могилы; мироустройство Юрга Цюнда — экзистенциальным а priori натиска и давления; мироустройство Лолы Восс — экзистенциальным а priori близости и чуждости (uncanniness); мироустройство Сюзанны Эрбан — экзистенциальным a priori опасности20. Во всех этих случаях психические заболевания (Geisteskrankheit) рассматриваются как подавление Dasein одним типом мироустроения, а психоз считается наиболее обостренным выражением этого21.

Прежде чем продолжить этот ход мыслей, можно остановиться, чтобы понять, как в этом свете выглядит проблема в отношении психоаналитических определений психической болезни. Когда только одно экзистенциальное а priori управляет мироустройством личности, под него попадают все восприятия, а также все конкретные значения-ситуации. Таким образом, это экзистенциальное а priori становится "общим универсалом" (см. третью главу) всего опыта личности — прошлого, настоящего и будущего. Если говорить, например, о случившемся с девочкой на катке, то все, с чем она сталкивается, попадает под категорию продолжительности; вещи и события либо сохраняют продолжительность, либо угрожают ей. Потеря устойчивости пятки угрожает ее миру распадом и вызывает беспокойство*; во временном смысле — любое внезапное вызывает такой же эффект разрывом в продолжительности "потока времени". Здоровая личность понимает, что происходящее внезапно может быть хорошим или плохим, приятным или неприятным; неожиданность не соотносится с этим. Больная личность в таком случае абстрагирует из всех феноменов только то, что соответствует трансцендентальным условиям ее мира — в этом случае мир определяется исключительно и полностью экзистенциальным а priori продолжительности. Сказать, что больная личность абстрагирует таким образом — это не значит сказать, что она обнаруживает себя противопоставленной определенным феноменам и потом абстрагируется из них; это означало бы что она сначала

См. определение Гольдштейном беспокойства как потери мира, которое цитирует. Ролло Мэй в работе Meaning of Anxiety (New York, 1950).

воспринимает, и только потом абстрагирует свое восприятие. Но здесь подразумевается нечто иное — говоря словами Бинсвангера,

То, что мы воспринимаем — это "прежде всего и более всего" не впечатления вкуса, звука, запаха или прикосновения, и даже не вещи или объекты, но скорее всего, значения22.

Одно экзистенциальное а priori управляет всем опытом — включая наиболее непосредственный; в нашем примере мы не говорим о ситуациях или событиях, которые помимо всего прочего происходят внезапно и поэтому предоставляют некое "объективное" основание для такой односторонней абстракции. Скорее Dasein как таковой "темпорализует себя" (sich zeitigt) в модусе внезапности23. Для такого Dasein все, что происходит, происходит внезапно, и поэтому любое событие имеет свой порождающий беспокойство потенциал; и Dasein должен прилагать максимум усилий чтобы подчинить все события условию всегда-бытия. Время "останавливается" и "экзистенциальное созревание"24 становится невозможным.

В этом общем контексте мы можем теперь описать психическое заболевание в терминах всепроникающего однообразия опыта, как широко распространенную гомогенность символической референции. Это значит, что весь опыт, все восприятия, знания и т.д. выражают и участвуют в одном экзистенциальном а priori.

Здесь мы имеем указание на то, что можно назвать трансцендентальными условиями возможности ненормальности, как их определил выше Куби. Повторение, как его понимает Куби, экзистенциально возможно только когда весь опыт имеет одинаковую символическую ценность, не в смысле знакового отсылания к бессознательной причине, но в смысле выражения экзистенциальным а priori, "общим универсалом", и причины, и следствия (а следовательно, и трансцендентальных оснований причины и следствия). Мы отсылаем читателя к третьей главе за более детальным изложением этого вопроса. Здесь же мы просто отметим, что тот смысл, который вкладывает Куби в повторение, неизбежен в том Dasein, в котором значение-контекст столь всепроникающе, что становится необходимым условием всего опыта.

Здесь возникает также проблема экзистенциальной "наличной ценности" понятия заброшенности. Главным оауе/я-аналитическим критерием психического заболевания является степень, в которой свобода Dasein подчинена власти чего-то еще. У невротика такое подчинение является частичным; хотя его бытие-в-мире находится во власти одной или нескольких категорий, он постоянно борется за то, чтобы придерживаться своей собственной силы самоопределения. Эта борьба принимает формы Dasein, который отказывается от некоторых своих возможностей чтобы защитить от опасности разложения мир, который строго конституировался под влиянием одного доминирующего значения-контекста, а значит — защитить от этой опасности и самость. Но поскольку уже сам по себе отказ от потенциалов экзистенции означает начало растворения (выравнивания, суживания, опустошения) самости, все

предпринятые усилия приводят к собственному отрицанию, и невротик обнаруживает, что он пойман в сети. Попытка разрешить проблемы приводит к тому, что они еще больше усиливаются. Психотик идет несколько дальше и полностью подчиняет себя власти чего-то еще. Цена, которую он платит за уменьшение опыта беспокойства — потеря собственного самоопределения. В случае психоза Dasein полностью подчиняется одному определенному мироустройству*.

Во всех этих случаях Dasein больше не может свободно позволять миру быть, а, скорее, капитулирует перед одной конкретной картиной мира, подавляется ею, становится одержимым ею. Специальным термином для обозначения этого состояния капитуляции служит слово — заброшенность^.

Из предыдущей главы мы помним, что заброшенность является модусом только одного из хайдеггеровских экзистенциалов, Befindlichkeit. Хотя здесь кажется, что он занимает доминирующее положение среди них. Причину этого мы выясним сейчас, достигнув точки, из которой можно уточнять с хайдеггеровской позиции, из каких модификаций Abwandlungen состоит сущностная структура Dasein в душевной болезни. Свобода заключается в полном принятии Dasein своей заброшенности как таковой26.

Свобода поэтому подразумевает способность Dasein противостоять жестокому факту невозможности изменения и причинного воздействия его прошлого, и через Понимание {Verstehen) проектировать себя в будущее, в то же время желая ответственного отношения к собственной заброшенности. В случае психического заболевания, Dasein полностью подчиняется мироустройству (а значит, миру сущего), к которому он активно не относится и не принимает на себя обязательств. Трансцендентальным условием такого положения дел есть экзистенциальное а priori, которое манифестирует заботу преимущественно в модусе заброшенности и посредством этого приводит другие экзистенциалы в состояние не-аутентичности. Невроз и психоз поэтому нужно рассматривать как один и тот же способ не-аутентичного существования Dasein, способ, определенный диспропорциональностью экзистенциала заброшенности. Таким образом, наличную ценность понятия заброшенности можно выразить через понятие повторения. В психическом заболевании это повторение, с точки зрения Хайдеггера, является не-аутентичным". Вот что пишет об этом Бинсвангер: