Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

СЛУЧАЙ ЧАРЛЬЗА ДЕКСТЕРА ВАРДА 7 страница



Всю ночь Чарльз Вард просидел у себя в комнате, читая найденные бумаги, и с рассветом не прервал своего занятия. Когда мать позвала его, чтобы узнать, что случилось, он попросил принести завтрак наверх. Днем он показался лишь на короткое время, когда пришли рабочие устанавливать камин и портрет Карвена в его кабинете. Следующую ночь юноша спал урывками, не раздеваясь, так как продолжал лихорадочно биться над разгадкой шифра, которым был записан манускрипт. Утром его мать увидела, что он работает над фотокопией Хатчинсоновой рукописи, которую раньше часто ей показывал, но, когда она спросила, не может ли ему помочь ключ, данный в бумагах Карвена, он ответил отрицательно. Днем, оставив труды, он, словно зачарованный, наблюдал за рабочими, завершавшими установку портрета в раме над хитроумным устройством в камине, где большое полено весьма реалистически пылало электрическим огнем, и подгонявшими боковые панели камина, чтобы они не особенно выбивались из общего оформления комнаты. Передняя панель, на которой был написан портрет, была подпилена и установлена так, что позади нее образовалось что-то вроде стенного шкафа.

После ухода рабочих Чарльз окончательно переселился в кабинет и расположился там, поглядывая то на разложенные перед ним бумаги, то на портрет, который взирал на него, словно состарившее его облик зеркало, напоминающее о прошлом столетии. Родители Чарльза, вспоминая впоследствии о поведении сына в то время, сообщают интересные детали относительно его стараний скрыть предмет своих исследований. В присутствии слуг он редко прятал какой-либо из документов, который изучал, ибо совершенно справедливо предполагал, что сложная и архаичная писанина Карвена будет им не по силам.

Однако в обществе родителей он проявлял большую осторожность, и хотя упомянутый манускрипт был написан шифром, то есть представлял собой просто кучу загадочных символов и неведомых идеограмм (как и рукопись, озаглавленная «Тому, Кто Придет Позже…»), он накрывал его первым попавшимся листом бумаги. На ночь юноша крепко запирал все бумаги в старинный шкафчик, стоявший у него в кабинете. Так же он поступал всякий раз, выходя из комнаты. Вскоре он приобрел постоянные привычки, установив для себя определенные часы работы; его долгие прогулки прекратились, и, казалось, он был занят только бумагами. Начало занятий в школе, где Чарльз учился в выпускном классе, было для него большой помехой, и он неоднократно заявлял, что по се окончании не будет поступать в колледж. Он говорил, что должен заняться чрезвычайно важными специальными исследованиями, которые, по его словам, дадут гораздо больше знаний, чем все университеты мира.

Естественно, выдержать такое напряжение в течение многих дней, ни на что не отвлекаясь, мог лишь человек, который всегда был более или менее прилежен, склонен к занятиям наукой и одиночеству. Вард же был прирожденным ученым-отшельником, поэтому родители не столько удивлялись, сколько сожалели о его строгом затворничестве и скрытности. В то же время и отец, и мать сочли странным, что он не показал им ни одного листочка из найденного сокровища и не сказал ничего связного о данных, которые удалось получить.

Эту таинственность, он объяснял своим желанием подождать до тех пор, пока он не сможет предоставить свое открытие как нечто цельное, но по мере того, как недели проходили без дальнейшего прогресса, между ним и его семьей росла стена, подкрепляемая неприятием матерью его дальнейших исследований.

В октябре Вард снова начал посещать библиотеки, но уже не по вопросам старины. Теперь он искал литературу по колдовству и волшебству, оккультизму и демонологии, и когда библиотеки Провиденса исчерпали себя он сел на поезд до Бостона, чтобы там рыться в богатствах большой библиотеки в Коплей-Сквер, Гарвардской и Зинонской исследовательской библиотек, где были доступны редкие работы на библейскую тематику.

Он купил и быстро заполнил целый ряд полок странными, собственноручно собранными, материалами. В течение Рождества он сделал серию поездок по городам, включая Салем – чтобы разобраться с некоторыми материалами Эссекского Института.

К середине Января, 1920 года, в поведении Варда появились некоторые черты триумфа, несколько неожиданные для него, и теперь его уже нельзя было застать за работой над Хатчинсонским шифром. Вместо этого он вел двойные исследования в области химии и просмотра архивов, приспособив для этого лабораторию в неиспользуемом чердаке дома, и для последнего он часто обращался к источникам демографической статистики Провиденса. Местные наркодилеры и фармацевты, позже подвергнутые допросу, дали удивительные и вроде бы бессмысленные каталоги веществ и инструментов приобретенных им. Но показания клерков Государственной резиденции, Здания муниципалитета, и различных библиотек сходились в том, что предметом второго направления его исследований была могила Джозефа Карвена, с надгробья которой старшими поколениями было осмотрительно стерто его имя.

Постепенно в семье Вардов росло подозрение в том, что с ним, происходит что то странное. Небольшие странности в поведении Чарльза быстро сменились растущей страстью к тайнам, склонностью к уединенности, которые прежде не были ему присущи. Было похоже, что он только делает вид, что учится, и хотя он ни разу не потерпел провала на экзаменах, было очевидно что круг его интересов сильно изменился: он колдовал в своей химической лаборатории, где валялась куча старинных опусов по алхимии, рылся в старых записях погребений во всех церквах города или склонялся, словно зачарованный, над книгами по оккультным наукам в своем кабинете, где удивительно похожее на него, можно даже сказать, все более похожее, лицо Джозефа Карвена бесстрастно смотрело с панели на северной стене.

В конце марта к архивным изысканиям Варда прибавились таинственные вылазки на заброшенные городские кладбища. Причина этого выяснилась позже, конца от клерков мэрии стало известно, что он, вероятно, нашел важный ключ к разгадке. Кроме могилы Джозефа Варда его интересовало погребение некого Нафтали Филда. Причина этого интереса выяснилась позже, когда в бумагах Варда была найдена копия краткой записи о похоронах Карвена, чудом избежавшей уничтожения и сообщающей, что загадочный свинцовый гроб был закопан «10 футов южнее и 5 футов западнее могилы Нафтали Филда в…»

Отсутствие в уцелевшем отрывке указания на кладбище, где находилась упомянутая могила, сильно осложнило описки, и могила Нафтали Филда казалась такой же призрачно-неуловимой, как и место погребения самого Карвена, но в случае с первым не существовало общего заговора молчания и можно было с полной уверенностью ожидать, что рано или поздно найдется надгробный камень с надписью, даже если все записи окажутся утерянными. Отсюда и скитания Чарльза по всем кладбищам, исключая лишь то, что находилось при церкви святого Иоанна (бывшая Королевская церковь), и старинные могилы Конгрегационистской церкви среди погребений в Свен-Пойнт, так как ему стало известно, что Нафтали Филд был баптистом.

4.

Близился май, доктор Виллетт по просьбе Барда-старшего, ознакомившись со всеми сведениями о Карвене, которые Чарльз сообщил родителям, когда еще не хранил в такой строгой тайне свои исследования, поговорил с молодым человеком. Беседа не принесла явной пользы и не привела к каким-либо ощутимым последствиям, ибо Виллетт в течение всего разговора чувствовал, что Чарльз полностью владеет собой и поглощен делами, которые считает очень важными, но она по крайней мере заставила юношу дать некоторые рациональные объяснения своих последних поступков. Вард, принадлежавший к типу сухих и бесстрастных людей, которых нелегко смутить, с готовностью согласился рассказать о своих поисках, однако умолчал об их цели. Он признал, что бумаги его прапрапрадеда содержат некоторые секреты, известные ученым прошлых веков, большей частью зашифрованные, важность которых сравнима только с открытиями Бэкона, а может быть, даже превосходит их. Но, для того, чтобы полностью постигнуть суть этих тайн, необходимо соотнести их с теориями того времени, многие из которых уже полностью устарели или забыты, так что если рассматривать их в свете современных научных концепций, то они покажутся лишенными всякого смысла и утратят свою сенсационность. Чтобы занять достойное место в истории человеческой мысли, компетентный человек должен представить их на том фоне, на котором они развивались, и Вард посвятил себя именно этой задаче. Он стремился как можно скорее постигнуть эти забытые знания и искусства древних, как обязательное условие для объяснения данных Карвена, и надеялся когда-нибудь сделать полное сообщение о предметах, представляющих необычайный интерес для всего человечества и особенно для науки. Даже Эйнштейн, заявлял он, не мог бы глубже изменить понимание сущности всего мироздания.

Что же касается вылазок на кладбище, то он охотно признал, не посвятив, впрочем, доктора в детали своих поисков, что у него есть причина полагать, что на изуродованном могильном камне Джозефа Карвена были начертаны определенные мистические символы, выгравированные согласно его завещанию и оставшиеся нетронутыми, когда стирали его имя. Эти символы, по его словам, совершенно необходимы для окончательной разгадки теории Карвена. Ученый, как уяснил доктор из рассказа Варда, желал как можно тщательнее уберечь тайну и причудливым образом скрыл результаты открытий в разных местах. Когда доктор Виллетт попросил юношу показать ему документы, найденные за портретом, тот выразил недовольство и попытался отделаться от доктора, подсунув ему фотокопию манускрипта Хатчинсона и диаграммы Орна, но в конце концов показал издали часть своей находки: «Записи» (название было также зашифровано), содержащие множество формул, и послание «Тому, Кто Придет Позже», куда он позволил заглянуть, так как оно вес равно было написано непонятными знаками.

Он также открыл дневник Карвена, тщательно выбрав самое невинное место, и позволил Виллетту ознакомиться с почерком. Доктор очень внимательно рассмотрел неразборчивые и вычурные буквы и отметил, что и почерк, и стиль отмечены печатью семнадцатого столетия, хотя автор дневника дожил до восемнадцатого века, так что с этой точки зрения подлинность документов не вызывала сомнений. Сам по себе текст был довольно обычным, и Виллетт запомнил только фрагмент:

"Пятн. 16 окт. 1754. Мой шлюп «Водопад» отчалил сего дня из Лондона, имея на Борту двадцать новых Людей, набранных в Вест-Индии, Испанцев с Мартиники и Голландских Подданных из Суринама. Голландцы, сдастся мне, склонны Дезертировать, ибо услышали нечто устрашающее о сем Предприятии, но я пригляжу за тем, чтобы заставить их Остаться. Для мистера Найта Декстера в Массачусетсе 120 штук камлота, 100 штук тонкого камлота разных цветов, 20 штук синей фланели, 50 штук каламянки, по 300 штук чесучи и легкого шелку.

Для мистера Грина из «Слона» 50 галлонов сидра, 20 больших кастрюль, 15 котлов, 10 связок копченых языков. Для мистера Перриго 1 набор столярных инструментов. Для мистера Найтингейла 50 стоп лучшей писчей бумаги. Прошлой Ночью трижды произнес САВАОФ, но Никто не явился. Мне нужно больше узнать от Мистера X., что в Трансильвании, хотя и весьма трудно добраться до него, и еще более странно, что он не может научить меня употреблению того, что так изрядно использовал зги Сто лет. Саймон не писал все эти пять Недель, но я ожидаю вестей от него вскорости".

Когда, дочитав до этого места, доктор Виллетт перевернул страницу, его немедленно прервал Вард, который почти выхватил дневник из его рук. Все, что доктор успел увидеть на открытой странице, была пара коротких фраз, но они почему-то врезались ему в память. Там говорилось: «Стих из Книги проклятого следует читать пять раз на Страстную Пятницу и четыре раза в Хэллоуин в надежде, что сия Вещь зародится во Внешних Сферах. Это привлечет Того, Кто Придет, если быть уверенным, что таковой будет, и станет помышлять он лишь о Прошлых вещах и заглянет назад через Все прошедшие годы, так что я должен иметь готовым Соли либо то, из чего приготовлять их».

Виллетт ничего больше не увидел, но беглого взгляда на страницу дневника было достаточно, чтобы ощутить смутный ужас перед изображенным на портрете лицом Карвена, который, казалось, насмешливо смотрел на него с панели над камином. Долгое время после этого его преследовало странное ощущение, которое, как он понимал, было лишь игрой воображения: .ему казалось, что глаза портрета живут, собственной жизнью и имеют обыкновение поворачиваться в ту сторону, куда движется юный Чарльз Вард. Перед уходом доктор остановился перед изображением, чтобы рассмотреть его поближе, поражаясь сходству с Чарльзом и запоминая каждую деталь этого загадочного облика. Он отметил даже небольшой шрам или углубление на гладком лбу над правым глазом. «Космо Александр, художник, создавший портрет, – сказал себе доктор, – был достоин своей родины Шотландии, взрастившей Реборна, а учитель достоин своего знаменитого ученика, Джилберта Стюарта».

Получив уверения от доктора, что душевному здоровью Чарльза ничто не угрожает и что в то же время он занят исследованиями, которые могут оказаться весьма важными, родители Варда отнеслись сравнительно спокойно к тому, что в июне юноша решительно отказался посещать колледж. Он заявил, что должен заняться гораздо более важными вещами, и выразил желание отправиться на следующий год за границу, чтобы ознакомиться с различными источниками, где могут быть сведения о Карвене, отсутствующие в Америке. Бард-старший, отклонив это желание как абсурдное для молодого человека, которому едва исполнилось восемнадцать лет, неохотно согласился с тем, что Чарльз не будет учиться в университете. Итак, после окончания школы Мозеса Брауна, которое никак нельзя было назвать блестящим, Чарльз в течение трех лет занимался оккультными науками и поисками на городских кладбищах. Его считали эксцентричным, а он больше, чем когда-либо, старался избегать встреч со знакомыми и друзьями родителей, занимаясь своими изысканиями, и лишь изредка совершал поездки в другие города, чтобы сверить записи, которые были ему не совсем понятны. Однажды он отправился на юг, чтобы поговорить со странным старым мулатом, обитавшим в хижине среди болот, о котором газеты напечатали статью, заинтересовавшую Варда. Он посетил небольшое горное селение, откуда пришли вести о совершающихся там удивительных ритуалах. Но его родители все еще запрещали ему совершить путешествие в Старый Свет, которого он так страстно желал.

Став совершеннолетним в апреле 1923 года и получив до этого наследство от дедушки с материнской стороны, Вард наконец решил отправиться в Европу, в чем ему до тех пор отказывали. Он ничего не говорил о предполагавшемся маршруте, кроме того, что исследования требуют, чтобы он побывал в разных местах, но обещал регулярно и подробно писать родителям. Увидев, что его невозможно переубедить, они перестали препятствовать ему, напротив, помогли по мере сил. Итак, в июне молодой человек отплыл в Ливерпуль, сопутствуемый прощальными благословениями отца и матери, которые проводили его до Бостона и, стоя на набережной Уайт-Стар в Чарльстоне, махали платками до тех пор, пока пароход не скрылся из виду. Письма сына сообщали о его благополучном прибытии, о том, что он нашел хорошую квартиру на Рассел-стрит в Лондоне, где предполагал остановиться, избегая встреч с друзьями семьи, пока не изучит все интересующие его источники Британского музея. О повседневной жизни он писал очень мало, очевидно, потому, что писать было нечего. Чтение и химические опыты занимали все его время, и он упоминал в письмах лабораторию, которую устроил в одной из своих комнат. Родители Варда сочли добрым предзнаменованием то, что он ничего не писал о своих исторических изысканиях в этом замечательном древнем городе с манящей перспективой дорог и улиц, которые то свиваются в клубок, то разворачиваются в амфитеатры удивительной красоты. Они считали, что это – показатель его всепоглощающего интереса к новому объекту исследований.

В июне 1924 года Вард сообщил о своем отъезде из Лондона в Париж, куда он несколько раз летал до этого, чтобы ознакомиться с материалами, хранящимися в Национальной библиотеке. Следующие три месяца он посылал лишь открытки с адресом: улица Сен-Жак, в которых говорилось, что он занимается исследованием редких рукописей в одной из частных коллекций. Он избегал знакомых, и ни один из побывавших там туристов не передавая Варду-старшему известий о встрече с его сыном. Затем наступило молчание, и в октябре Варды получили цветную открытку из Праги, извещавшую, что Чарльз находится в этом древнем городе, чтобы побеседовать с неким человеком весьма преклонного возраста, который, как предполагал юноша, был последним, оставшимся в живых обладателем записей, содержащих любопытные сведения об открытиях средневековых ученых. Чарльз, отправился в Нойштадт и до января оставался там, затем послал несколько открыток из Вены, сообщая, что находится здесь проездом по пути на восток, в небольшой городок, куда его пригласил один из корреспондентов и коллег, также изучавший оккультные науки.

Следующая открытка была из Клаузенбурга в Трансильвании;. в ней Чарльз сообщал, что почти добрался до цели. Он собирался посетить барона Ференци, чье имение находится в горах, восточнее Рагузы, и просил писать ему туда на имя этого благородного дворянина. Еще одна открытка была получена из Рагузы, где Вард сообщал, что барон послал за ним свой экипаж и он выезжает из города в горы. Это было последнее послание, затем наступило длительное молчание. Он не отвечал на многочисленные письма родителей вплоть до мая, когда сообщил, что вынужден расстроить план матери, желающей встретиться с ним в Лондоне, Париже или Риме в течение лета, – Варды решили совершить поездку в Европу. Его работа, писал Чарльз, занимает так много времени, что он не может оставить имение барона Ференци, а замок находится в таком состоянии, что вряд ли родители захотят его посетить. Он расположен на крутом склоне, в горах, заросших густым лесом, и простой люд избегает этих мест, так что любому посетителю поневоле станет не по себе. Более того, сам барон не такой человек, чтобы понравиться благопристойным, консервативным пожилым жителям Новой Англии. Его вид и манеры могут внушить отвращение, и он невероятно стар. Было бы лучше, писал Чарльз, если бы родители подождали его возвращения в Провиденс, что, очевидно, будет очень скоро.

Однако Чарльз вернулся лишь в мае 1925 года. Заранее предупредив родителей несколькими открытками о своем приезде, молодой путешественник с комфортом пересек океан на корабле «Гомер» и проделал неблизкий путь из Нью-Йорка до Провиденса в поезде, упиваясь .зрелищем невысоких зеленых холмов, жадно вдыхая благоухание цветущих садов и любуясь белыми зданиями городков. весеннего Коннектикута. Первый раз за много лет он вкусил прелесть сельской Новой Англии. Поезд мчался по Род-Айленду, освещаемый золотым светом весеннего дня, и сердце юноши лихорадочно забилось, а когда поезд въехал в Провиденс мимо Резервуара и Элмвуд-авеню, у Чарльза перехватило дыхание, словно в ожидании чуда. На площади, расположенной почти на вершине холма, там, где соединяются Броуд-, Вейбоссет-и Эмкайестер-стрит, он увидел впереди внизу в огненном свете заката знакомые уютные дома, купола и острые кровли старого города. У него закружилась голова, когда машина, нанятая им на вокзале, съехала вниз по склону и показались высокий купол и светлая, испещренная яркими пятнами крыш, зелень на пологом холме по ту сторону реки, высокий шпиль Первой баптистской церкви, образчик колониального стиля, светящийся розовым отблеском в волшебном вечернем свете на фоне бледно-зеленой, едва распустившейся листвы.

Старый Провиденс! В этом месте таинственные силы долгой, непрерывной как сама жизнь истории заставили юношу появиться на свет и оглянуться в прошлое, познав удивительные, безграничные тайны жизни и смерти. В этом городе скрыто нечто чудесное и пугающее, и все долгие годы прилежных изысканий, все странствия были лишь подготовкой к долгожданной встрече с Неведомым. Такси мчало его мимо старого рынка и места, где начиналась бухта, вверх по крутому извилистому подъему, к северу от которого за огромным сверкающим куполом виднелись залитые закатным заревом ионические колонны церкви Крисчен Сайенс. Вот-показались уютные старые имения, знакомые ему с детских лет и причудливо выложенные кирпичом тротуары, по которым он ходил еще совсем маленьким. И наконец, маленькая белая заброшенная ферма справа, а слева – классический портик и солидный фасад большого кирпичного дома, где он родился. Наступили сумерки; Чарльз Вард возвратился в отчий дом.

5.

Психиатры не столь ортодоксального направления, как доктор Лайман, датируют начало подлинного безумия Варда его путешествием по Европе.

Допуская, что Вард был совершенно здоров, когда покинул Америку, они полагают, что после возвращения он сильно изменился. Но доктор Виллетт отказывается признать правоту даже этого утверждения. Что-то произошло позже, упрямо твердит доктор; странности юноши на этой стадии болезни следует приписать тому, что за границей он приучился совершать определенные ритуалы, безусловно довольно странные, но ни в коем случае не говорящие о психических отклонениях.

Чарльз Вард, значительно возмужавший и окрепший, был на первый взгляд совершенно нормальным, а в разговорах с Виллеттом проявил самообладание и уравновешенность, которые ни один безумный – даже при скрытой форме душевной болезни – не смог бы продемонстрировать в течение нескольких часов, желая притворяться здоровым. На мысль о безумии наводили лишь звуки, которые в разное время суток можно было услышать из лаборатории Чарльза, помещавшейся на чердаке. Это были монотонные заклинания, напевы и громкая декламация в необычных ритмах. И хотя все это произносилось голосом самого Варда, но в звуках, интонациях и словах было нечто странное, от чего у невольного слушателя кровь стыла в жилах. Было замечено, что Ник, почтенный и всеми любимый черный кот, принадлежавший к самым уважаемым обитателям дома Вардов, шипел и испуганно выгибал спину, услышав определенные песнопения.

Запахи, которые временами проникали из лаборатории, также были в высшей степени необычны: иногда они были едкими и ядовитыми, но чаще это были манящие и неуловимые ароматы, которые, казалось, обладали какой-то волшебной силой и вызывали в уме фантастические образы. Люди, которые их вдыхали, говорили, что перед ними вставали, как миражи, великолепные виды – горы странной формы либо бесконечные ряды сфинксов и гиппогрифов, исчезающие вдали в необозримом пространстве. Вард больше не предпринимал, как прежде, прогулок по городу, целиком отдавшись изучению экзотических книг, которые он привез домой, и не менее экзотическим занятиям в своем кабинете. Он объяснял, что европейские источники дали ему новый импульс и предоставили новые возможности, и заявил, что вскоре мир будет потрясен великими открытиями. Изменившееся и как-то постаревшее лицо Варда обнаруживало поразительное сходство с портретом Карвена, висевшим в библиотеке. После разговоров с Чарльзом доктор Виллетт часто останавливался перед камином, удивляясь феноменальному сходству юноши с его отдаленным предком и размышляя о том, что теперь единственное различие между давно усопшим колдуном и молодым Вардом это небольшое углубление над правым глазом, хорошо заметное на картине.

Любопытны были беседы доктора с его молодым пациентом, которые велись по просьбе отца Чарльза. Вард никогда не выказывал нежелания встречаться и говорить с доктором, но последний видел, что никак не может добиться полной искренности от молодого человека: его душа была как бы закрыта для него.

Часто Виллетт замечал в комнате странные предметы: небольшие изображения из воска, которые стояли на полках или на столах, полустертые остатки кругов, треугольников и пентаграмм, начерченных мелом или углем на полу в центре просторной комнаты. И по-прежнему каждую ночь звучали заклинания и напевы со странными ритмами, так что Вардам стало очень трудно. удержать у себя прислугу, равно как и пресечь разговоры о безумии Чарльза.

В январе 1927 года произошел необычный инцидент. Однажды, когда около полуночи Чарльз произносил заклинание, гортанные звуки которого угрожающе звучали во всех комнатах; со стороны бухты донесся сильный порыв ледяного ветра, и все соседи Вардов ощутили слабую и необъяснимую дрожь, сотрясавшую землю вокруг их дома. Кот метался по дому в ужасе, и на милю вокруг жалобно выли собаки. Это было словно прелюдией к сильной грозе, необычной для зимнего времени года, а в конце ее раздался такой грохот, что мистер и миссис Вард подумали, что в их дом ударила молния. Они бросились наверх, чтобы посмотреть, какие повреждения нанесены кровле, но Чарльз встретил их у дверей чердака, бледный, решительный и серьезный. Его лицо казалось жуткой маской, выражающей насмешливое торжество. Он заверил родителей, что гроза обошла дом стороной и ветер скоро уляжется. Они немного постояли рядом с ним и, посмотрев в окно, убедились, что Чарльз прав: молния сверкала все дальше от них, и деревья больше не клонились под дуновениями необычно холодного воздуха, насыщенного водяными брызгами. Гром, постепенно стихая, превратился в глухой рокот, похожий на сатанинский смех, и в конце концов замер вдали.

На небе снова показались звезды, а ликование, написанное на лице Чарльза Варда, сменилось очень странным выражением.

В течение двух месяцев после этого Чарльз проводил в своей лаборатории значительно меньше времени. Он проявлял особых причин расспрашивал, когда в этих местах оттаивает земля. Однажды ночью в конце марта он ушел из дома после полуночи и вернулся только утром, и его мать, которая не спала все это время, услышала звук мотора машины, подъезжавшей к задней двери, где обычно сгружали провизию. Можно было различить спорящие голоса и приглушенные ругательства; миссис Вард, встав с постели и подойдя к окну, увидела четыре темные фигуры, снимающие с грузовика под присмотром Чарльза длинный и тяжелый ящик, который они внесли в заднюю дверь. Она услышала тяжелое дыхание грузчиков, гулкие шаги и, наконец, глухой удар на чердаке, словно на пол поставили что-то очень тяжелое; после этого шаги раздались снова, и четверо мужчин, выйдя из дома, уехали на своей машине.

На следующее утро Чарльз снова заперся на чердаке, задернул темные шторы на окнах лаборатории и, судя по всему, работал с каким-то металлом. Он никому не открывал дверь. и отказывался от еды. Около полудня послышался шум, словно Вард боролся с кем-то, потом ужасный крик и удар, На пол упало что-то тяжелое, но, когда миссис Вард постучала в дверь, сын ответил ей слабым голосом и сказал, что ничего не случилось. Неописуемо отвратительная вонь, доносившаяся из-за двери, как сказал Чарльз, совершенно безвредна, к сожалению, ее нельзя избежать. Он непременно должен: пока оставаться один, но к обеду выйдет. И действительно, к вечеру, когда прекратились странные, шипящие звуки, слышавшиеся сквозь запертую дверь, он наконец появился, изможденный и сильно постаревший, и запретил кому бы то ни было под каким бы то ни было предлогом входить в лабораторию.

С этого времени начался новый период затворничества Барда – никому не разрешалось посещать ни лабораторию, ни соседнюю с ней кладовую, которую он убрал, обставил самой необходимой и грубой мебелью и приобщил к своим владениям в качестве спальни. Здесь он постоянно находился, изучая книги, которые велел принести из расположенной этажом ниже библиотеки, пока не приобрел деревянный коттедж в Потуксете и не перевез туда все свои научные книги и инструменты.

Как-то вечером Чарльз поспешил вынуть, из ящика газету. Виллетт, установив дату по свидетельству обитателей дома Вардов, посмотрел в редакции «Джорнел» за это число и увидел, что Вард оторвал ту часть, где была напечатана следующая небольшая заметка:

"ПРОИСШЕСТВИЕ НА СЕВЕРНОМ КЛАДБИЩЕ. ПОХИТИТЕЛЕЙ ТРУПОВ ЗАСТАЛИ ВРАСПЛОХ. Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, застал врасплох этим утром в самой старой части кладбища группу людей, приехавших на грузовой машине, однако, по всей вероятности, спугнул их прежде, чем они смогли совершить задуманное.

Около четырех часов ночи внимание Харта, находившегося у себя в сторожке, привлек звук мотора, Выйдя, чтобы посмотреть, что происходит, он увидел большой грузовик на главной аллее кладбища на расстоянии примерно ста метров, но не смог незаметно подойти к машине, потому что люди услышали звук его шагов по гравию дорожки. Они поспешно погрузили в кузов грузовика большой ящик и так быстро выехали с территории кладбища, что сторож не успел их задержать. Поскольку ни одна зарегистрированная и известная сторожу могила не была разрыта, Харт считает, что они хотели закопать привезенный ими ящик.

Гробокопатели, по всей вероятности, провели на кладбище долгое время, прежде чем их заметил сторож, потому что Харт нашел глубокую яму, вырытую на значительном расстоянии от главной аллеи, на дальнем краю кладбища, называемом Амос-Филд, где уже давно не осталось никаких памятников или надгробий. Яма, размеры которой соответствуют размерам обычной могилы, была пуста. Согласно регистрационным книгам кладбища, где отмечены погребения за последние пятьдесят лет, там нет никакого захоронения.

Сержант Рили из Второго полицейского участка осмотрел место происшествия и выразил предположение, что яма была вырыта бутлегерами, которые с присущей им изобретательностью и цинизмом пытались устроить безопасный склад спиртных напитков в таком месте, где их вряд ли станут искать. При допросе Харт сказал, что ему кажется, будто грузовик направился к Рошамбо-авеню, хотя он в этом не совсем уверен".

В течение нескольких последующих дней родители Варда . почти не видели сына. Чарльз заперся в своей спальне и велел приносить ему еду наверх и ставить ее у двери чердака, никогда не открывал дверь, чтобы взять поднос, прежде чем уйдут слуги. Время от времени раздавались монотонные звуки заклинаний и песнопения в странном скачущем ритме, иногда прислушавшись, можно было различить звон стекла, шипение, сопровождающее химические реакции, звуки текущей воды или рев газовой горелки. Через дверь часто просачивались непонятные запахи, совершенно непохожие на прежние, а напряженный и обеспокоенный вид молодого отшельника, который все замечали, когда он на короткое время покидал свое убежище, наводил на самые грустные размышления. Однажды он торопливо направился в Атенеум, чтобы взять нужную ему книгу, в другой раз нанял человека, который должен был привезти ему из Бостона в высшей степени таинственный манускрипт. В доме установилась атмосфера какого-то тревожного ожидания, а доктор Виллетт и родители Чарльза признавались, что не знают, как им быть.