Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

У РАДОСТИ НЕТ ПРИЧИНЫ 4 страница



Бродя по склонам горы Тэй, Конфуций встретил Юнь-ши-ши, идущего в одном тулупе, перепоясанном верёвкой, по вересковому полю, поющего и играющего на лютне.

Пение, музыка, танец — язык радости, счастья, выражение того, что человек больше не горестен. Но это может быть лишь наружным, лишь проекцией, лишь культивированием, а в глубине все может быть совсем не так. Бывает, вы смеётесь, потому что не хотите плакать. Бывает, вы улыбаетесь, потому что на глаза навертываются слезы, а если не улыбаться, то они потекут по щекам. Иногда обретают позицию, привычное выражение лица, маску счастья; что толку показывать миру, что ты несчастлив. Вот почему люди кажутся порой такими счастливыми; каждый думает про себя, что он самый несчастный — он-то знает, как у него на самом деле, и сравнивает это с масками других. И каждый думает про себя: «Я несчастнее всех. Почему я несчастлив, когда другие так счастливы?»

Пение, пляска — это, несомненно, язык радости, но можно выучить язык, не узнав радости. Этим и занимается все человечество: люди учатся только жестам, пустым жестам.

Но Конфуций обманут, он говорит:

В чем причина твоей радости, Учитель?

Маска обманула Конфуция: человек может быть радостен, не зная радости; взгляд должен проникнуть внутрь человека; в то, что он есть, а не в то, чем он кажется. Внешность может обмануть, люди обучаются внешнему. Вот человек улыбается, на губах симпатичнейшая улыбка, а в глазах нечто противоположное. Слова, говорящие о любви, и глаза, говорящие о ненависти: «вежливость».

Конфуций видел только внешнее. А внешнее обмануло его. Это первый урок: обмануло настолько, что он называет этого человека «Учитель».

В чем причина твоей радости. Учитель?

У радости нет причины, у радости не может быть причины. Если у радости есть причина, это вообще не радость; радость может, быть только беспричинной, необусловленной. Есть причина у болезни, но у здоровья?.. Здоровье естественно. Спросите доктора: «Почему я здоров?» — он не ответит. Он может ответить на вопрос: «Почему я болен?» — ибо у болезни есть причина. Он может диагностировать эту причину, определить, почему вы больны, но никто не может найти причину, по которой человек здоров.

Здоровье естественно, здоровье — это то, как должно быть. Болезнь — это то, как не должно быть. Болезнь означает, что что-то не так. Когда все в порядке, человек здоров. Когда все сонастроено, человек здоров, тут нет никакой причины.

Но Конфуций спрашивает:

В чем причина твоей радости. Учитель?

Ли-цзы со свойственной ему тонкостью смеётся над Конфуцием. Он показывает всю ложность позиции Конфуция в одном и том же вопросе: Конфуций думает, что для радости могут быть причины. Для радости не может быть причины, радость просто есть — беспричинная, необъяснимая. Есть — значит есть, нет — значит нет. Когда её нет, можно найти причину, почему её нет, но когда она есть, невозможно найти причину, почему она есть. Если вы можете указать причину вашей радости, значит она культивирована, она не настоящая, не истинная, не подлинная, она не течёт из вашей глубочайшей сердцевины, она достигнута вами, она вами сделана, вы играете в неё. Когда радость наиграна, ей можно найти причину, но когда она подлинно есть, она так таинственна, так первична, что причины её найти нельзя.

Спросите Будду: «Почему ты счастлив?» — он пожмёт плечами. Спросите Ли-цзы: «Почему ты лучишься благодатью?»

«Не спрашивайте, — ответит он. — Чем спрашивать меня, спросите лучше, почему вы не лучитесь благодатью».

Это подобно ручью в горах: нет преград, и он течёт; а когда дорогу ему преграждают камни, он течь не может. Когда камни убраны… Но не вы создаёте ручей, вы только устраняете то, что ему мешает, преграду. Ручей есть, но он не может течь из-за камня. Убирая камень, вы устраняете то, что ему мешает, — препятствие, — и ручей побежал. Если теперь спросить: «Почему ручей течёт?», будет ответ: «Ручей есть, вот он и течёт». Если он не течёт, этому есть причина. Пусть это глубоко проникнет в вас; это и ваша проблема.

Не спрашивайте себя, почему вы счастливы, не спрашивайте, почему кто-то струится благодатью — это ложный вопрос. Не спрашивайте, почему есть Бог; вы задаёте ложный вопрос, и любой ответ на него будет ложен, ложный вопрос вызывает ложный ответ. Почему есть Бог? Неважно — почему, Он просто есть.

Задавая вопрос, Конфуций уверен в своём предварительном предположении; он думает, что у всего есть причина. Если бы у всего была причина, то существовала бы только наука, тогда была бы невозможна религия. Наука задаётся вопросом о причинно-следственных соотношениях, о причинности, обусловленности. Таков научный подход: «Если есть что-то, ему должна быть причина; можно знать её или не знать, но причина должна быть. Если мы не знаем её сегодня, мы узнаем её завтра, но узнаем причину, потому что онаг есть». Это научный подход, все можно вывести из его причины.

А подход религии? Религия говорит, что ничего не может быть выведено из причины, а то, что может быть выведено, несущественно. Существенное просто есть — оно существует без всяких причин, это тайна. В этом смысл тайны; ей нет никакой причины.

Вопрос Конфуция соответствует его предположению, его философии:

В чем причина твоей радости. Учитель?

Зачем он спрашивает? Для того, чтобы, узнав причину, другие могли её воспитывать в себе. Если кто-то говорит: «Стоя на голове, я становлюсь умиротворённым», — вы тоже встаньте на голову и станете умиротворённым. Кто-то говорит: «Я счастлив, отказавшись от мира», — вы тоже откажитесь от мира и станете счастливым. Так счастье становится чем-то, чем можно манипулировать. Люди так и поступают, они подражают друг другу.

На самом деле у счастья нет никакой причины. С того дня, когда вы это поймёте, вы сможете быть счастливым в любое время, в любое мгновение. Если бы была причина, было бы необходимо время, была бы нужна практика, долгая практика. В этом решительность позиции Дао: вы можете стать счастливым прямо сейчас, сию минуту.

Что это значит? Что нет причины и не нужна никакая практика. Дело только в том, чтобы это позволить, попустить — и оно сразу придет, если вы только позволите. Не позволяя, вы становитесь камнем. Позвольте — и камень убран. Дело в том, чтобы позволить. Бог здесь, позвольте Ему, вот и все. Если вы не разрешите, Он не войдёт, Он не может нарушить вашу свободу. Если вы говорите «нет», Он не войдёт в вас. Если на ваших дверях написано «без разрешения не входить», Он подождёт. Он даже не будет просить у вас разрешения, Он будет просто ждать, даже спрашивать разрешения — значит, вмешиваться в вашу свободу. Он подождёт, не станет звонить в колокольчик. Он просто подождёт. Бог везде, Он ждёт, а ждёт Он так тихо, … Вот почему его присутствия не чувствуют, кажется, что Его почти нет, не правда ли? Кажется, что Бог — самое отсутствующее в мире, вот почему существуют атеисты, вот почему они могут сказать: «Где ваш Бог? Мы не видим…» Он настолько не вмешивается, Он дозволяет вам совершённую свободу, а совершённая свобода включает возможность пойти против Бога.

Ваша природа — из благодати, вы сделаны из этого — из благодати, но нужно допустить её, нужно расслабиться, быть в состоянии попустительства. Тут нет никакой причины, нужно только это попустительство, хорошо-как-есть. Это, в принципе, может случиться в этот самый момент, не нужно ни секунды разрыва. Если бы была причина возникновения счастья, тогда нужно было бы много времени и даже при этом никогда нельзя было бы предугадать:

возможно, получится, а может и нет.

Заметьте эту разницу в подходе Дао и индуизма: индуист, буддист, джайн, все они скажут вам: прошлые рождения, карма — прежде всего нужно устранить все это. Многое нужно сделать, нужна строгая дисциплина, только тогда можно достигнуть. Аштавакра, Лао-цзы, Бодхидхарма, Лин-ши говорят — ничего не нужно, только дозвольте. Расслабьтесь, дозвольте, и в тот же момент оно польётся на вас.

В чем причина твоей радости. Учитель? — спросил Конфуций.

Расскажи, как ты достиг, расскажи мне о своём процессе, какой ты следовал методике, каким принципам, какому учению, каким текстам. Как ты этого достиг? Конфуций взалкал, он хочет достигнуть того состояния, когда песня льётся свободно, музыка течёт, где постоянный праздник. Его восхитил этот человек.

в одном тулупе, перепоясанном вере.вкой, поющего и играющего на лютне.

Бедняку не с чего веселиться, не с чего радоваться. Если бы он был несчастен, было бы понятно. Конфуций прошёл бы мимо, даже не заметив. А этот бедняк «в одном тулупе, перепоясанном веревкой», .. поёт? Поёт песню радости? Играет на лютне? Конфуций заворожён, очарован, но задаёт неверный вопрос. Даос никогда не задаёт такого вопроса. Радость есть, она просто есть. Тут нет ни-• какой причины, поэтому нет никакого метода, одно понимание.

У меня много радостей, — ответил тот.

Если у вас много радостей, вы ещё не поняли, что такое радость: радость только одна, не может быть много радостей. Может быть много болезней, но не может быть много «здоровий». У вас одна болезнь, у меня — другая, у кого-то — третья, но когда я здоров, и вы здоровы, и он здоров, — какая в этом здоровье разница? Отличите ли вы моё здоровье от своего? Невозможно: здоровье универсально, болезнь у каждого своя. Болезнь от "я", здоровье от отсутствия "я". Болезнь от тела, от ума; здоровье — вне этого, и вне этого оно едино. Моё тело другое, чем у вас, конечно, и болезнь у меня будет другая, чем у вас, но здоровье? Здоровье одно, у него свой вкус, всегда тот же вкус, вечно тот же.

«Каков вкус твоего блаженства?» — спросил кто-то Будду.

«Отпей у моря, — ответил тот. — Отпей от одного берега, от другого, попробуй отпить от любого берега или от середины океана, — вкус всегда один — солёный. У блаженства один вкус».

Любой, становясь Буддой, приходит к единому вкусу. У здоровья единый вкус. У здоровья ребёнка, юноши, старика вкус один и тот же. У здоровья мужчины и женщины вкус один и тот же.

Но болезни различны. Медицина говорит, что одна и та же болезнь у разных людей различна, так что при одной и той же болезни вашей жене может не помочь лекарство, излечившее вас, вот почему нужен врач, иначе было бы довольно и фармацевта.

Медицина, начиная глубже разбираться в вопросах болезни и здоровья, все больше убеждается, насколько болезнь индивидуальна. «Не лечите болезнь, лечите больного. Не увлекайтесь болезнью, вглядитесь в каждого больного, в строй его личности, в его жизненную позицию, образ жизни, привычки. И вы увидите: все болеющие туберкулёзом болеют по разному и требуют различного лечения.»

Болезни индивидуальны, но здоровье? Здоровье вне личности, оно универсально. Так же и радость. Несчастье — это болезнь, радость — это здоровье, благополучие. Конфуций задаёт ложный вопрос и получает ложный ответ. Конечно, этот человек ничего не знает о радости. «У меня много радостей», — говорит он.

Много? Значит что-то не так — радость одна. Если вы говорите, что у вас много радостей, вы не знаете, что такое радость. Может быть вы говорите об удовольствии, может быть о так называемых «моментах счастья», которые на самом деле не моменты счастья, а лишь моменты меньшего несчастья. Человек глубоко несчастлив, и вот однажды почувствовав себя не таким несчастным, он говорит: «Я так счастлив». Это он сравнивает; а на самом деле он не знает, что такое счастье. Он знает только, что его несчастье то сильнее, то слабее. Когда оно не такое сильное, он говорит: "Я счастлив*. Вы замечали это сами. Знали вы когда-нибудь счастье? Знаете ли вы его вкус? Вы знали лишь разное состояние несчастья.

Порой несчастья так много, что оно становится непереносимым, а иногда оно сносно, подконтрольно. Вы переходите от меньшего несчастья к большему, от большего несчастья к меньшему, но счастье вам просто незнакомо. Раз узнав счастье, не нужно быть больше несчастным, у вас уже есть ключ. Можно открыть дверь в любой момент, но вы не можете открыть дверь счастья. Это просто показывает, что у вас нет ключа, вам знакомы только разные состояния одного и того же: то тьма, то потёмки, — хоть глаз выколи, а то что-то виднеется. Но вы не знаете, что такое свет. Свет — это не один из уровней тьмы, в свете нет никакой тьмы. Свет — совсем другой вид энергии, ничего общего с тьмой. Свет и тьма не уместятся в одной комнате.

У меня много радостей. Из миллиарда созданий неба человек — самое благородное, а мне выпало счастье родиться человеком. Это — первая моя радость.

На первый взгляд возвышенно и очень лестно для человека. Человек всегда думает, что он высшее божье творение. Человек всегда думает, что он ближе всех к Богу и это ему очень приятно. Но какое счастье может прийти от "я"? От "я" — одни несчастья, а один из важнейших пунктов самости: человек — второй после Бога. Но мы говорим так только из вежливости, про себя мы знаем, что мы на первом, а Бог — на втором месте.

Представление о "я" всегда влечёт за собой желание быть первым, тогда все остальное на втором месте. Фридрих Ницше искреннее других: «Я не могу допустить существование Бога, тогда я буду вторым, а вторым я быть не могу, я не могу принять положение второго. Если Бог есть, я всегда буду вторым. Как бы я ни возрос, чего бы ни достиг — я буду всегда вторым и никогда первым, выше всех». Это неприемлемо для него, и он говорит: «Бог мёртв, а человек свободен». Бог — это оковы, и он в самом деле прав. Я говорю «в самом деле», такова тайная мысль каждого: каждое "я" хочёт, чтобы Бог был вторым. Даже будучи великим молитвенником, как говорят, «истинно верующим», вы всегда пытаетесь управлять Богом по-своему: «Сделай, как я хочу!» В этом смысл всех ваших молитв: «Сделай по-моему. Слушай меня». Вы прилагаете все усилия к тому, чтобы сделать Бога вашим слугой, вы зовете его «Господь», «Учитель», но все это побрякушки, вы пытаетесь управлятьим, вы говорите: «Я никто, ты все», но про себя знаете, кто есть кто. Даже сражаясь за своего Бога, потому что это ваш Бог. Даже, когда вы приносите себя ему в жертву на каком-нибудь алтаре, вы приносите себя в жертву своему Богу. Когда вы склоняетесь в храме перед образом Бога, вы поклоняетесь образу, созданному вами, значит, — своему Богу. Вы падаете на колени перед своим же созданием, вы кланяетесь, как перед зеркалом, отражаетесь в нем и говорите: «Как прекрасно!» Христиане говорят: «Как прекрасен Христос!» Буддисты говорят: «Как прекрасен Будда!» Буддист не признает красоту Христа, это не удовлетворяет его "я". Христианин не признает красоту Будды, это не удовлетворяет его "я". Буддист не может поверить в красоту Христа, Магомета, Моисея, это не удовлетворяет его "я".

Запомните, мы все доставляем удовлетворение своему "я" всеми возможными способами: грубо и тонко, прямо и косвенно. Религиозен тот, кто знает это, религиозен тот, кто понял это, осознал это, — и состояние "я" исчезает.

У религиозного человека нет и мысли, кто выше. Религиозный человек не может сказать: «Я выше, чем дерево, я выше, чем звери, я выше, чем птицы». Религиозный человек не может сказать: «Я выше всех». Религиозный человек приходит к пониманию: «Меня нет». И в этом опытном познании «меня нет» струится радость, камень убран.

А этот человек говорит:

— У меня много радостей. Из мириада созданий неба человек — самое благородное…

Почему? Почему человечество благороднее всех? Если взглянуть на человеческую историю, создаётся впечатление, что человек — самый недостойный. Взгляните на зверей: в них нет столько злобы и безумия. Видали вы зверей — либералов или пытающихся пройти в президенты? Они живут естественно и естественно умирают. Дикие животные не сходят с ума, или сходят с ума только в зоопарке, но это дело рук человека. На воле звери не кончают жизнь самоубийством и не становятся гомосексуальными, это бывает только в зоопарке, там они становятся опасными и могут убить. Да, они убивают, но только когда хотят есть. Человек убивает просто так, идёт в джунгли, убивает тигра и говорит: «Это я просто так, из спортивного интереса. Я охотился».

У зверей нет идеологии, они не убивают из-за того, что они христиане или мусульмане. Человек может убить просто так, без причины и по любой причине: из-за абстрактных учений и принципов. Никто не готов полюбить, но убить готов каждый. Если вы оскорбите Библию, христианин готов вас убить, а спросите его: «Живёшь ли ты по Библии?» Он ответит: «Это так трудно». Никого не волнует, живёт ли он по Библии, но если зовут убивать, — всегда пожалуйста. За последние три тысячи лет велось пять тысяч войн. Нет, звери более достойны, у них естественное благородство. Человек слишком коварен.

Но этот человек говорит:

Человек — самое благородное, а мне выпало счастье родиться человеком. Это моя первая радость.

Это не радость, это удовольствие от чувства самости: «Я — кто-то». И запомните: это не может привести вас к настоящему счастью, потому что оно основано на сравнении. Ощущая себя первым, можно в любой момент почувствовать себя и последним.

Я слышал, что один святой, известный в Индии учитель, говорил своим ученикам: «Всегда смотрите на тех, у кого ещё меньше, чем у вас, и вы будете счастливы. Если у вас есть дом, смотрите на тех, у кого его нет». Конечно, почувствуешь себя счастливым. «Если у вас один глаз, посмотрите на слепого и почувствуете себя счастливым». Но что это за счастье? И что это за религия? И, конечно, вам не отбросить обратной стороны: одноглазому приятно смотреть на слепого, но что ему делать, если навстречу попадается человек с двумя сияющими глазами? Он почувствует себя несчастным.

Ваше так называемое счастье основано на несчастье и таит несчастье.

Нет, никто не пришёл к счастью через сравнение. Счастье — это состояние несравнения. Не сравнивайте.

Я слышал…

Папа взял Соню на шоу с пятьюдесятью самыми красивыми голыми актрисами в стране. В продолжении всего сеанса папа только пыхтел и отплёвывался:

— Тьфу!Тьфу!Тьфу!

— В чем дело, папа, тебе не нравится шоу?

— Конечно, нравится, просто я думаю о твоей матери.

Если вы сравниваете, сравнение вам неприятно и создаёт трудности. Запомните: не бывает счастья от сравнения.

Но этот человек говорит:

— У меня много радостей. Из мириада созданий неба человек — самое благородное, а мне выпало счастье родиться человеком. Это — моя первая радость.

В этом мало радости, это просто возвеличивание "я", вам приятно, вы чувствуете себя первым, но тот, кто должен быть первым, чтобы ему было приятно, живёт как на вулкане. Тот, кому нужно быть первым, чтобы почувствовать себя счастливым, страдает от комплекса неполноценности. Только неполноценный думает о превосходстве. Настоящий человек, подлинный человек — не первый и не последний, он просто есть — уникальный и нет выше его, нет ниже его.

Во всем существующем царит равенство: деревья и камни, звери и птицы, мужчины и женщины, Бог — все разделяют целое существование в равной степени. Как только вы увидите это потрясающее равенство, это единство, вы становитесь радостны. И тогда у радости нет причины, она беспричинна.

Многие, рождаясь, не проживают дня или месяца, не вырастают из пелёнок, а я уже дожил до девяноста. Это тоже радость.

Сравнение… кто-то умер, только родившись, кто-то умер молодым, и человек спрашивает: «Мне девяносто, я долгую жизнь прожил, отчего же мне быть несчастным? Я счастлив, я пожил дольше, чем другие». Но если бы эти другие не умерли, что тогда? Если бы он был один во всем мире, был бы он счастлив? Представьте: весь мир исчез, остался один этот человек, нет зверей, нет птиц, нет камней, — ему не с чем себя сравнивать. Девяносто лет, ну и что? Все его счастье исчезнет, оно коренится в сравнении.

Дао говорит: «Если ты один, абсолютно один и твоё счастье при этом останется тем же, значит — ты достиг, — иначе ты не достиг».

«Сравнительное» счастье — это псевдо — счастье. «У меня машина, а у тебя нет. У тебя нет, вот я и счастлив». Тут есть что-то глупое: как я могу быть счастлив потому, что у тебя нет машины? «У меня дом, а у тебя нет. У тебя нет дома, вот я и счастлив». Такому счастью больше бы хотелось несчастья других, чем своего счастья. «Нет у тебя машины, — я счастлив, потому что ты несчастлив.» Логика — просто прелесть. Поймите эту логику, её арифметика очень проста. «Я счастлив, когда другие несчастливы, я буду ещё счастливей, если весь мир провалится в ад, тогда мне будет совсем хорошо». Такова эта логика, так человек мыслит.

В Калькутте я часта бывал в самом красивом в городе доме. Он был из мрамора, в самом деле прекрасный, отделанный с тонким вкусом, десять акров в центре Калькутты — что-то немыслимое. Хозяин любил дом без памяти; всякий раз, когда я гостил у него, он рассказывал о сделанных им новых улучшениях, водил показывать бассейн, зеленую лужайку… Но в последний раз, когда я у него был, он выглядел очень несчастным. «В чем дело? Ты ничего не показываешь. Ничего новенького?»

«Мне уже неинтересно. Ты же видишь, что мой сосед через дорогу построил дом ещё лучше, и пока я не сумею построить дом больше, не будет мне счастья».

У него же остался его прекрасный дом, но радость исчезла. «Что общего у твоего счастья с соседом? Ну построил дом больше, какое тебе дело? Твой-то дом остался тем же, а ты растерял своё счастье, значит ясно, — говорил я ему, — совершенно ясно, что ты был счастлив оттого, что сосед — бедный».

Наблюдайте, всегда наблюдайте. Нелепость и жестокость — быть счастливым, видя чужое несчастье. Так люди начинают двигаться в ложном направлении, становятся угнетателями, эксплуататорами, становятся опасны — это проклятье на человечестве, но логика у них та же. Вот что говорит этот человек: «Я счастливее других, многие умерли совсем юными, а мне уже девяносто. В этом моя радость».

Для всех нищета является нормой, а концом — смерть. Придерживаясь нормы и ожидая конца, о чем ещё можно печалиться?

«Почти все бедны, — говорит он, — потому быть бедным нормально. И все, конечно, умрут, умру и я. Я беден, и умру, все бедны, все умрут, отчего же чувствовать себя несчастным? Вот почему я счастлив».

Это — не счастье.

Но Конфуций воскликнул: «Прекрасно!»

На Конфуция это произвело сильное впечатление.

Прекрасно!…. вот человек, знающий, как себя утешить.

В этой фразе проглядывает лукавая улыбка Ли-цзы. Он показывает, что на Конфуция это произвело огромное впечатление.

Прекрасно!… вот человек, знающий, как себя утешить.

Для Конфуция цель — быть довольным жизнью, цель — иметь утешение. «Искать большего, — говорит Конфуций, — значит искать невозможного.» Это все, что может быть у человека, а этот человек знает, как себя утешить: он счастлив, что поёт.

Но Дао понимает, что утешение негативно, это не удовлетворение. Удовлетворение не имеет ничего общего с утешением, удовлетворённость — совсем другое измерение. Попытайтесь это понять:

утешение — рационализация своей ситуации; стараться не беспокоиться, стараться не обращать внимания, создать буферную зону вокруг себя. Гурджиев называет это «буфером»: каждый создаёт вокруг себя буферную зону, чтобы жизнь была не столь мучительна.

Буфера стоят на автомобилях, чтобы не трясло на ухабистой дороге, а жизнь очень ухабиста. Буфером служат пружины. Ухабы тяжёлой дороги смягчаются пружинами, чтобы вам не отбило печёнки. Так называемая «философия утешения» — это буферы. Вы видите, что бедны, вас окружает глубокое несчастье — создайте буфер. Сколько бедных? Миллионы бедных, так что же печалиться? Такова жизнь. Вы создали буфер, чтобы облегчить себе жизнь.

Вы больны, возникает чувство несчастья и горечи — пойдите в больницу, посмотрите на людей и почувствуете себя просто счастливым. Вы создали буфер: вы больны, но не в такой степени, как другие. Потеряли ногу — пойдите на угол, посмотрите на нищего, потерявшего обе ноги, и почувствуете утешение.

Это буферы — всегда смотреть на всех, у кого нет и того, что есть у тебя. Так жизнь становится спокойнее, удобнее, не трогает. Постепенно между вами и жизнью создаётся такая дистанция, что до вас через буфер ничего не доходит. Вы живёте, запечатанные в свои буферы, философии, утешения. Настанет день и жизнь кончится, но вы можете себя утешить: каждый умрёт, со мной не произойдет ничего особенного, не со мной одним Бог поступает так сурово. Можете обратиться к теории многих рождений: душа вечна, и вы родитесь снова. Можете считать, что умирает только тело, а что такое тело? Лишь кости и плоть, кровь и нечистота; ничего в нем хорошего, грязный мешок, пусть оно умирает, но ваша чистая душа пробудет вечно, — создан буфер.

Эти буферы не позволяют вам увидеть, какова реальность — это способ утешить себя, но Конфуций считает, что утешение — конечная цель; если человек может себя утешить, он понял все искусство жить. Конфуций думает, что вся жизненная мудрость — прожить в этом несчастном мире относительно свободно, относительно лёгко, не падая под непомерной ношей. Да, есть несчастье, но от него можно защититься, создавая концепции, рационализации. И человечество переходит от одной рационализации к другой, но находит всегда только новые рационализации.

На Востоке, например, рационализация очень древняя: если тебе плохо, значит ты дурно поступил в прошлом, в прошлых жизнях. Что-то было дурно в твоём прошлом, ты создал плохую карму, отсюда твои несчастья. Теперь все объяснено и можно страдать спокойно. Вы сшили, теперь распарывайте.

Был, говорят, один отличный портной. Его уличили в воровстве и посадили в тюрьму на два года. Мэр города решил навестить его, это был лучший портной, и весь город оплакивал его отсутствие. Зайдя в камеру, мэр увидел, что он шьёт, — старая привычка, а что собственно ещё делать? «Я смотрю, ты шьёшь?» — «Нет, сударь, распарываю».

Вся философия кармы в том, что вы теперь распарываете то, что сшили раньше. Вы породили причину и вот — естественное следствие. Утешает… Такчю все iiipar ' •••»:• '^: т '•• — a''* .'г.-:.'"^-;. — п; — к вам справедлив, общее! во к вам справедливо, — это просто ваша карма, что поделаешь. Надо пройти через неё и надо остаться уравновешенным, держать баланс и больше так не делать, иначе в следующих жизнях будет то же самое. Это единственное, что мож-но сделать! Нельзя изменить прошлое, но можно изменить будущее… прекрасное утешение.

На Востоке оно помогает оставаться в бедности, нищете. Оно помогает Востоку оставаться уродливым и грязным, оно помогает Востоку утешить себя, и это утешение превратилось в грандиозную летаргию. Ничего нельзя поделать, нужно только терпеть. Все, что нужно, — это быть осторожным с будущим. Надо принять прошлое и опасаться будущего, — вот и все, но даже в нищете и несчастье Восток кажется счастливее Запада. Почему? У Востока — красивый, замечательный буфер, сильный буфер для защиты себя.

Каждое общество должно было создать свои утешения. Одним из самых утешительных процессов на Западе является психоанализ:

вы идёте к аналитику, и он возлагает всю ответственность на вашу мать. Вы же чувствуете большое облегчение: «Я-то что могу сделать?» Нельзя изменить свою мать, так же, как нельзя изменить своё прошлое: ваша мать — это ваше прошлое, что тут поделаешь? В другой раз будете немного осторожнее! Не попадайте ни в чьи утробы — вот и все. Так уж случилось — вы родились от такой-то матери, и она испортила вам жизнь. Вы не в ответе, как приятно, просто несчастье, что так случилось, но раз уж случилось, так случилось, примите это. Процветай психоанализ многие годы, и он убедит вас принять, приготовит к тому, чтобы принять, — вот так, мол, и тут ничего не поделаешь. Все эти объяснения — рационализация: нашли ответы на все вопросы, о чем бы вы не спросили.

Если вы курите, есть ответ на вопрос, почему вы курите: ваша мать отняла вас от груди раньше, чем вам бы этого хотелось, поэтому вы курите, так что уж вы за это не отвечаете: что же вы могли поделать? Сигарета — замена материнской груди; от груди — тёплое молоко, от сигареты — тёплый дым; вы держите сигарету, как материнскую грудь. Нашли очень умное объяснение. В какой-то мере все это так.

Но беда в том, что Фрейд сам был заядлым курильщиком, и кто-то спросил его:

— А почему Вы курите?

— Иногда сигара — это просто сигара, — ответил он.

Он хотел защититься. У всех, конечно, есть комплексы, и все должны прибегать к утешению, что из-за этих комплексов… «Но как же я, основатель психоанализа, могу курить, хотя я знаю, что это?» Вот он и говорит: «Иногда сигара — это просто сигара».

На западе очень любят все объяснять, это принимает уже размеры эпидемии. Анализировать, всегда стремиться узнать «почему», как будто от этого что-то меняется. Почему вы несчастливы? Пойдите к аналитику, и он вам найдёт эти «почему»: отец у вас был такой-то, мать — такая-то, детство — такое-то — вот «почему». И вам очень хорошо: вам очень хорошо, потому что теперь у вас есть рационализация.

Я слышал самую коротенькую психиатрическую шутку. Послушайте внимательно, она очень маленькая.

Один спросил другого:

— Ты психиатр?

— Почему ты спросил?

— Значит, психиатр.

«Почему», постоянно «почему», как будто «почему» все объяснит.

Оно просто откладывает, отодвигает всю проблему назад, но ведь снова можно спросить: «Почему?». Индуизм отвечает: было что-то дурное в прошлой жизни. — «Почему?» — Потому что было что-то дурно в предыдущей жизни — «Почему?» — Тут Махатма рассердится и скажет: «Хватит! Ты преступаешь границы. Об этом не спрашивают, это испытывают на своей шкуре.» Какой смысл говорить, что причина этой жизни в прошлой, а прошлой — в позапрошлой? … Но так же, как на Востоке религия стала утешением, на Западе утешением стал анализ.