Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Не дразните спящую мамашу



Эмоциональное переживание становится особенно ярким и продолжительным, когда происходит в группе единомышленников. Заметьте – единомышленников, а не родственников. Родные, как известно, принадлежат к разным возрастным категориям, а значит, имеют взгляды, отличные от молодежных. Следовательно, то, что поддается обсуждению в виде интеллектуальной беседы, остается в сфере «общих интересов». А то, что требует сопереживания и эмоциональных затрат – сфера «узкоспециализированная». На ней лежит серьезное бремя ответственности за настроение, за драйв, за чувство полноты жизни. Это довольно хрупкие чувства, в атмосфере занудства они чахнут и гибнут безвозвратно. Как говорил английский экономист и философ Джон Стюарт Милль: «Спроси себя, счастлив ли ты, и ты перестанешь быть счастлив». Поэтому у увлеченных натур отсутствует какое бы то ни было желание «перетирать и пережевывать» столь же важные, сколь и нестойкие ощущения с людьми, которые попросту не догоняют, - речь может идти о «предках» или о «потомках», не суть важно. И старшие, и младшие одинаково не любят, когда их пристрастия обсуждают и критикуют «далекие от темы» люди. Ведь невежда непобедим в споре.

Родственники, как правило, бесконечно излагают свое мнение, не обращая внимания на ваше. Поэтому все предпочитают радоваться жизни не с родственниками, а с единомышленниками.

Ради получения мощного эмоционального допинга молодежи свойственно «сбиваться в стаи». Или в стайки – так, на три-пять персон. Устойчивые компании занимают практически все свободное время молодого человека. Зачастую это угнетает родителей: кто-то из «закадычных друзей» недостаточно хорош – он научит нашего ребенка плохому; кто-то – хорош, и даже чересчур, он станет подавлять нашего недотепу и пользоваться его слабым характером… И далее в том же духе. Людям старшего возраста бывает непонятно, чем они «там» занимаются: анекдоты травят, языками чешут, слушают какую-то глупую музыку – в общем, заняты совершенно тем же, чем в свое время занимались и мама с папой, но забыли. И сейчас выговаривают своему подросшему потомству насчет «дурацкого ничегонеделанья». Вопрос не в мнимой «некондиционности» друзей-приятелей и не в бессмысленной трате времени – дело в обыкновенной родительской ревности.

Родителям свойственно возмущаться «отрывом» ребенка от семьи, их пугает его уход в самостоятельную жизнь. И, вне зависимости от реального положения дел, они сетуют на «неверно выбранные» авторитеты, приоритеты и ориентиры: какие-то дурные на всю голову друзья-приятели для него/нее авторитет, а мама и папа, которые жизнь повидали во всех видах – они, видите ли, отстой! Чем сильнее папа-мама давят на психику своего ребенка, тем жестче его отпор. Бывает, что отказ от родительских советов выражается в форме резкой и даже опасной для родительской самооценки. Никакого смирения, никакой терпимости не хватит, чтобы перенести подобное, не проявляя протеста. И тем более не ощущая протеста. Итак, в момент «перехода» подросшего ребенка из «семейной субкультуры» в «субкультуру приятельскую» в душе родителя практически всегда возникает неприязненное чувство. Начинается борьба за лидерство между родителями и, если так можно выразиться, с внешними кандидатами. Эта борьба может принимать острую или затяжную форму, а ее участники начинают втягивать в сферу конфликта все новых и новых союзников, создавать фракции с другими родственниками и знакомыми, передвигать «войска» по всем фронтам, забрасывать разведчиков в тыл противника, спасать своих радистов и прятать явки. Зачем все это нужно, спрашиваете вы?

Борьба за то, чтобы оставаться авторитетом и лидером для собственных детей, есть отражение целого комплекса целей и намерений. Здесь присутствуют и попытки уберечь молодую поросль от роковых ошибок или дурного влияния; и средства подтверждения высокой ценности собственного жизненного опыта; и примитивная разрядка агрессивного импульса или целого ряда агрессивных импульсов. Видимо, есть и другие составляющие. При всем разнообразии средств и намерений, общая цель заключается в «переделе собственности». В том, чтобы «перетянуть» ребенка на сторону родителей, «отвоевать» его по возможности у окружающего мира, «отнять» у авторитетов, пришедших «со стороны». А в роли «собственности» выступает ребенок. Откуда берется это собственническое отношение родителя к ребенку?

Родительская забота отчасти базируется на чувстве ответственности, а точнее, на инстинктивном стремлении обеспечить своему потомству безопасность – по крайней мере, до определенного возраста. С другой стороны, пока ребенок находится в состоянии «подмастерья»[82], его поведение предсказуемо, а родительское слово для него – закон. Проблемы начинаются, когда подросшее чадо начинает осваивать мир, учится общаться, пытается оценивать ситуацию и самостоятельно принимать решения. И сразу же «травмоопасность» возрастает, причем возрастает многократно, отчего родительское «Я», естественно, не знает покоя. Американский писатель Марио Пьюзо верно заметил: «Матери как полицейские – всегда предчувствуют самое худшее».

Паническое состояние усугубляется фактором, о котором здесь уже упоминалось, а именно дезадаптацией старшего поколения в окружающей действительности. Кроме социального и биологического факторов, каждый из которых ведет «борьбу за власть» в сознании человека, современная отечественная история подарила нам еще один «дестабилизатор» – современный отечественный кризис. Мы не только не уверены в своем будущем, мы к тому же, срастаясь с настоящим, несколько подрастеряли свои прежние приоритеты и уже не знаем, верить ли нам в приоритеты предлагаемые - или подождать, пока те пройдут естественный исторический отбор.Если эти проблемы овладевают сознанием, мы испытываем состояние паники и депрессии.

Бывает так, что длительный внешний прессинг провоцирует формирование и развитие навязчивых мыслей и страхов. И даже доходит до компульсивно-обсессивной стадии – раньше она называлась маниакально-депрессивной. Человеческое сознание в подобном состоянии ведет себя, будто на американских горках: вверх-вниз, вверх-вниз. При этом мы не отвечаем даже за себя, и тем более – за наших детей. Как быть? Самое разумное – выбрать определенную линию поведения и постараться ее придерживаться.

Пока ландшафт, если так можно выразиться, прячется в тумане - дорога удержит вас от ошибок; ну, а когда все вокруг прояснится, тогда свою дорогу от ошибок удержите вы.

И для начала можно использовать историческую тактику, чтобы с ее помощью избежать исторических проблем. Вы ведь понимаете, что история – не мертворожденное потомство учебников и монографий. Она разворачивается у нас на глазах и сохраняется в нашем опыте – в том самом, который со временем абсолютно исчезает под наслоением мифов и стереотипов. Попробуем «откопать» то, что нам потребуется.

Проблема человека (и одна из важнейших) состоит в том, что он нередко складирует ценную информацию в самых дальних уголках памяти, вместо того, чтобы хранить ее под рукой и применять по мере надобности. Мы даже не знаем, чем владеем. И вот вам пример: кто из нас в свое время не выслушал целую сагу о непререкаемом авторитете старшего поколения? Кому мамуля не напевала «в стиле блюз»: «Ах, какие семейные ценности водились в наше время! Ах, как уважали мы родителей и слушались беспрекословно!» Думаем, хоть раз в жизни нечто подобное слышал каждый. И какой же вывод из этих «родственных саг» мы сделали? Смеем предположить, что практически никакого. Или самый общий, вроде: «Почитай отца и мать». Хотя при определенном старании из таких разговоров можно извлечь больше информации. Чем мы сейчас и займемся.

Начнем анализ с наших ощущений: вероятно, все мы воспринимали указанные «эпические вариации на тему послушания» не без удивления, а также с некоторой долей неприязни. И тем не менее, сознание фиксировало этот прием как действенный: так, значит, старшие могут добиться повиновения от младших, взывая к авторитету еще более старших. И скоро, кажется, мы станем исполнять своим детям караоке на тему: «Ах, какое обожание и преклонение внушали нам наши папы и мамы!» - если только дебют уже не состоялся. Но, если быть до конца откровенными, наши папы и мамы ничего такого нам не внушали. А вот кто действительно внушал, так это наши дедушки и бабушки. Действительно, поколение, условно говоря, дедушек и бабушек – то есть мужчин и женщин, чья молодость пришлась на сороковые-пятидесятые годы прошлого века (господи, какая седая быль!), - это поколение выживавших и выживших. Им довелось пройти вовсе не через форменный, а через самый настоящий ад, где человеку отказывают не только в еде и крове, но и в жизни как таковой – и пожаловаться некому. Разве что, как говорила Золушкина мачеха в исполнении Фаины Раневской, «жаловаться королю, жаловаться на короля».

Разумеется, в подобных условиях всем было не до капризов, не до мелочей вроде «полноты самореализации каждой конкретной личности» или «индивидуального подхода к концепции воспитания».

Когда подчистую исчезает необходимое, многие важные вещи превращаются в излишние.

И потому поколение дедушек-бабушек старалось раздобыть для семьи необходимое, не тратя сил на глупые сантименты и мелочные придирки. Тем более, что большинство добытчиков, по не зависящим от них обстоятельствам, либо отсутствовало вовсе, либо находилось в неработоспособном состоянии. Мужчин выморили война и репрессии. Немногие уцелевшие мужчины и их женщины приняли на себя ответственность за выживание нации и восстановление страны.

Судите сами: разве в те годы, в тогдашних условиях российские «патриахи и матриархи» могли от души предаваться семейным интригам, азартно участвуя в грызне домочадцев и самозабвенно распуская сплетни? Скорее всего, нет. Когда заканчивалась дневная каторга, организм – нет, не сознание, не личность, а именно организм – нетерпеливо требовал отдыха. Биологическая программа тоже помогала выжить. Только бы заползти на кровать и заснуть до того, как голова коснется подушки! Подумайте, с каким пофигизмом воспринимается все «несущественное», если мозг и тело настойчиво требуют «забыться и заснуть». При таких «перегрузках» простое выполнение повседневных дел - задача поистине титаническая. Бабушки и дедушки в массе своей справлялись: они прожили большую часть жизни в состоянии глубокого стресса, ухитряясь вдвойне, втройне, если не вдесятеро выше ценить каждую секунду отдыха, каждое мгновение счастья. Видимо, с этим «вынужденным гедонизмом» было связано их нежелание копаться в мелочах, ловить рыбку в мутной воде, искать черную кошку в темной комнате, где нет никаких кошек. Притом очевидно: те, кто полжизни провел в нечеловеческих условиях, подсознательно готовили собственных детей к аналогичной участи. Главной задачей было научить младшее поколение, поколение наших мам и пап – нет, не послушанию, а выживанию.

Это, кстати, вещи диаметрально противоположные. Ребенок, обученный послушанию, легко становится жертвой агрессии или мошенничества. Он не сумеет возразить тому, кто старше, удрать от того, кто сильнее, и подраться с тем, кто нападает. Его главная тактика – конформизм. То есть подход, основное содержание которого составляет так называемое «хорошее поведение». Хорошее, вежливое, неагрессивное, альтруистическое – и абсолютно нежизнеспособное. К тому же послушный ребенок менее самостоятелен и свободен в выборе по сравнению с менее благонравным, менее приятным старшему поколению, но гораздо более жизнеспособным «мальчишом-плохишом».

Ребенок, обученный выживанию, умеет «фильтровать» информацию и вдобавок умеет говорит «нет». И шанса не упустит, и кровного не отдаст, и противнику не уступит. Да, он несимпатичен и даже может быть опасен. И вдобавок, подталкиваемый инстинктом самосохранения, он регулярно прибегает к манипуляции. Эту поведенческую стратегию можно назвать довольно действенной, но у нее множество «побочных эффектов», опасных для психики и для сферы общения. Но ведь «непослушное дитя» и воспитывалось для такой обстановки, в которой не приходится надеяться на изобилие, удобство и благополучие. А потому в сознании «нехорошего мальчика/девочки» непременно присутствует хорошо развитый практицизм. Поэтому, если для выживания окажется необходимо хорошее знание этикета, «юный хулиган» выучит и этикет, и основы дипломатии, и искусство интриги. Ему помогут жадность, упрямство, практицизм и – что греха таить – известная беспринципность в выборе средств. Согласитесь: в кризисной обстановке у «плохиша» больше шансов на успех. Хоть этот факт и вызывает негативную реакцию у людей, высоко ценящих альтруизм в сочетании с хорошими манерами и твердыми принципами.

Заверяем своих читателей, что не имеем ничего против принципов, манер и благородных побуждений как таковых. Но, так же, как у истоков самого благородного рода непременно стоит удачливый разбойник (или несколько поколений удачливых разбойников), у истока самых альтруистических стремлений неизбежно отыщутся эгоизм - даже нарциссизм - и личные амбиции. Своего рода глина, из которой, после соответствующей обработки, можно построить здание или вылепить скульптуру – и те переживут века. Хотя в необработанном виде это нечто и выглядит как грязь, и, собственно, является грязью.

Превратить «сырье» во что-нибудь полезное, достойное того, чтобы сохраниться в памяти людской, способно управляемое поведение.

В психологии возможность регулировать свои потребности и направлять свои ресурсы на достижение цели называется «произвольностью». Именно произвольность делает человека целеустремленным. А если уровень произвольности в характере очень низкий? Что тогда? Тогда – истерия, а то и нарциссические неврозы – депрессия, шизофрения, паранойя.

Бывает и так, что человек сам уверенно «идет на конфликт». Причем без каких бы то ни было объективных причин. Неизбежность конфликтов осознают все, а вот о потребности в конфликте представление имеют немногие. И тем более о психологической зависимости от конфликтов. Широкой публике мало известен такой психологический термин, как гневоголизм - в отличие от другого распространенного явления, тоже служащего причиной конфликтов, – трудоголизма. Притом, что гневоголиков – людей, снимающих напряжение с помощью скандалов и регулярно «разряжающихся» в кругу родных и близких – в наше время очень много. Почему-то принято считать гневоголиков совершенно нормальными людьми – вспыльчивыми, но отходчивыми. Хотя их «вспыльчивость» отражается на окружающих практически так же скверно, как и любая другая психологическая зависимость. Пусть финансовую сторону жизни эта патология не разрушает, зато куда сильнее страдает эмоциональная сторона взаимоотношений. Есть и другие формы девиантного поведения, при котором из глубин подсознания «всплывают» комплексы, ослабляющие контроль сознания над личностью. Человек становится «спонтанным», чересчур непосредственным, инфантильным и неуправляемым. И в наши опасность «распоясаться» все возрастает – из-за повышения уровня тревожности в человеческой психике.

Произвольность как умение ставить рамки и пределы свои эмоциям и желаниям – плод своего рода «психологической тренировки». А непроизвольность, спонтанность и прочий «беспредел» проявлений эмоциональной сферы – это, в свою очередь, «растренированность» психики. Или неверная ориентированность. Как, например, у многих представителей поколения шестидесятых. Здесь, очевидно, у многих читателей возникнет вопрос: что, нарциссические неврозы у целого поколения? Как это вообще возможно? Конечно, не у поколения, а у многих представителей. Массовое распространение эмоциональной «растренированности» в 1960-е годы было плодом соответствующего восприятия «чувственных порывов». Рационализм и утилитаризм, «державшие» в жестких рамках сознание военного поколения, младшему поколению казались форменными кандалами – этаким остаточным явлением тоталитаризма, воспоминаем о его насквозь проржавевших цепях и узах.

И, перепутав свободу с волей, чувства вырвались на волю. После чего в сознании шестидесятников начались самые безответственные вакханалии и дионисии - что, впрочем, одно и то же. Происходил своеобразный «откат» от полюса тоталитаризма к полюсу волюнтаризма – явление, многократно наблюдавшееся в разные моменты истории: массовое сознание словно бы прорывает плотину и ведет себя по образу и подобию стихии. Чтобы представить результат, достаточно вспомнить кадры наводнения в Новом Орлеане: много мусора, жертв и проблем. Примерно того же эффекта «половодье чувств» добилось в менталитете.

К тому же эмоциональные оргии, столь высоко ценившиеся в субкультуре этого периода, в повседневной жизни выглядели, мягко говоря, неоднозначно. Истерические реакции, почти несвойственные поведению наших бабушек и дедушек, надо признаться, немало поработали над нашими папами и мамами. И многих изменили не в лучшую сторону. Они становились капризными, злопамятными, мелочными и часто прибегали к шантажу и манипуляции. Равнодушное отношение к детям время от времени сменялось повышенным вниманием, когда родители ни с того, ни с сего принимались за «промывку и прополку мозгов» отпрыска: где шляешься, с кем общаешься, не так стоишь, не так сидишь, не так уши держишь. И чем более формальными оказывались «воспитательные акты», тем более подробными были расспросы и тем более бестолковыми - принятые меры. Родители точно пытались «оживить» сферу взаимоотношений в семье с помощью «эмоциональных вливаний». Но, как правило, безрезультатно.

Как же случилось это «перерождение» родительской тактики? А его и не было. Тактика оставалась прежней. Просто ее рамки настолько расширились, что изменили весь воспитательный эффект.

Категорический запрет, наложенный на разрушительные действия, свойственные инфантильному поведению, дает совершенно иной результат, нежели попытка контролировать всю личность путем категорических запретов.

Благодаря такому подходу развивается комплекс силы[83] у родителей – и, как противодействие, комплекс власти у детей. Или комплекс неполноценности, об обладателях которого основатель «индивидуальной психологии» А. Адлер писал: «существует… тип людей, которым человечество и все его проблемы кажутся чужими и далекими. Слишком много занимаясь собой и стремясь к личной власти, но находясь все же в зависимости от людей, они считают их личными врагами, желающими им только худого… Поэтому для нас нет ничего удивительного в том, что многие из этих людей испытывают растущее чувство неполноценности». Так формируется четкая закономерность: авторитарное поведение родителей вызывает протестное поведение детей, но ориентация на авторитарность закрепляется и проявляет себя позднее, когда выросшим детям приходится воспитывать собственных отпрысков. Страшноватая эстафета комплекса неполноценности. Как, спрашивается, такое могло произойти? Да еще на массовом уровне?

Когда выживание в самом примитивном, почти биологическом виде перестало быть основной задачей, возникли – а точнее, вышли из тени - новые механизмы психологической разрядки[84]. И, конечно же, новые сферы интересов и новые формы общения. Но и устаревшие шаблоны поведения, укоренившиеся в сознании – а главное, в подсознании, - никто за ненадобностью «не выкорчевал». Вот почему у поколения 60-х, когда-то беспрекословно выполнявших родительские наказы, сохранилось соответствующее представление об «азах воспитательной науки». И они всерьез рассчитывали на готовность своихдетей – то есть нашего поколения - уважать и слушаться без возражений. Причем в любой сфере, которой папа с мамой вознамерились руководить лично – будь то учеба, карьера, дружба или любовь. Но, как выяснилось, многие папы и мамы, обуреваемые жаждой тотального контроля, изрядно просчитались.

Выполнять наказы и приказы, когда кругом война и земля горит под ногами, гораздо проще, чем, как писал М. Жванецкий, «в еще более трудное мирное время. В мирное время возникают самые разные искушения и соблазны, главный из которых – индивидуация. При улучшении условий существования человек всегда усложняет личностные формы мышления и поведения – это исторический факт. То же произошло и в описанном случае. Для самореализации молодым понадобилась свобода. Родителей требование свободы растревожило. И они, под влиянием тревожного состояния, припомнили свое базовое представление о расстановке сил – то есть психологических ролей - в семейных отношениях. А оно, как вы помните, недалеко ушло от «военного образца», гласившего: «хозяин в доме» по сути своей не что иное, как деспот. Тем более, что в первой половине прошлого века смысловое наполнение этого понятия звучало как «полководец и спасатель, единолично вершащий судьбы, координирующий ход событий и отвечающий за результат»; зато во второй половине столетия многих устроило другое наполнение – «капризный истерик-манипулятор, уповающий на любовь родственную, в богатстве и в бедности, покуда смерть не разлучит нас». Его-то старшее поколение, чаще всего, и демонстрировало. Без какого бы то ни было успеха.

Те, кто родился и вырос в «предперестроечное» время, уже не видели практического смысла в тотальном контроле и категорических запретах со стороны старших. Но за наше подсознание ручаться сложно: вполне вероятно, что авторитарную манеру обращения с младшим поколением оно где-нибудь в уголку памяти «заныкало». И бережет для особо болезненного выяснения отношений, чтобы выплеснуть «мамочкину вариацию в стиле бабуля-блюз» на самом пике конфликта. И не корысти ради, а токмо волею пославшей мя потребности в психологической разрядке. А там хоть трава не расти. И потому мы, авторы этой книги, советуем вам, нашим читателям, прервать эстафету комплексов.

Постарайтесь обращаться с вашими детьми соответственно реальной ситуации, а не воображаемому образцу.

И ни в коем случае не настраивайте ребенка на беспрекословное послушание – это чревато появлением в семье нытика, неудачника, вечной жертвы. Но как отличить ситуацию, в которой надо запрещать, от той, в которой запрещать не надо? В детстве, по крайней мере, можно было ориентироваться на физическую опасность: не суй маме фен в ванну, не лезь в работающий миксер, не дразни злую соба-а-а-а-а!!! Ку. А теперь, когда оно выросло и само понимает, кого дразнить и куда лезть?

«Поворотись-ка, сынку. Экий ты смешной стал!»

Если бы мы сумели, объединив представления обоих поколений, создать «среднее психологическое», оно, вероятно, более соответствовало бы реальности, чем категоричные выводы, содержащиеся в обоих «слагаемых». Это обычная реакция на кризис идей. Начнем с той самой конфликтогенной ситуации, которая заставляет детей и родителей по-разному смотреть на одни и те же действия «противоположной стороны»: родители считают свои методы своевременными и разумными, а поведение детей разрушительным; дети – наоборот. Младшие, как правило, защищают свое право на самостоятельный выбор, а старшие тревожатся за «прямой и побочный эффект» от этого выбора. Поэтому родители требуют подчинения, дети – свободы.

Где находится та грань, за которую старшим заходить не стоит – хотя бы ради сохранения авторитета и хороших отношений с младшими? Этой гранью должна стать цель воспитания. Там, где благо ребенка оказывается несущественно, а цель заменяется благом родителя – там следует задержаться и проанализировать свои намерения и потребности. И не впадать в пафосно-ритуальное восприятие себя как Родителя Самоотверженного и Безупречного.

Припомните, не доводилось ли вам наблюдать, как некоторые родители не на жизнь, а на смерть боролись за свой имидж? И весьма своеобразным методом. Например, с помощью истерических или агрессивных выбросов, направленных на достижение «статусного благоговения», «суперуважительного отношения». И притом не желая понять простую вещь: в силу исторических, а также ментальных перемен, семье уже не нужен ни патриарх, ни матриарх, ни фюрер вообще. Нужен партнер, равноправный и правомочный.

Главная задача человека, достигшего «среднего родительского возраста» (скажем, от тридцати пяти и выше), состоит именно в том, чтобы осознать: «эпические (или, если хотите, примитивно-героические) времена» прошли, и прошли безвозвратно. Выживание в форме добывания пищи, крова, тепла уже не носит повального характера. В нем, конечно, бывает нужда – в отдельные моменты, в отдельных регионах. В экстремальных условиях. А в целом по стране берет свое обычный… посттравматический синдром. Его еще называют кризисом. То есть до сих пор страна поэтапно переживала катаклизм, инкубационный период, переломный период, ремиссию, а теперь наступил этот синдром. С которым тоже надо учиться жить.

Это, надо признать, проблема не из легких: на посттравматической стадии и у индивида, и у социума обостряются все хвори, раньше прятавшиеся, потому что всем было не до них. Бесконечная череда мелких изматывающих недомоганий изрядно мешает жить. Реальность преподносит одно за другим путаные, неприятные «уравнения», ответ на каждое из которых приходится искать самому. Вот почему люди неустанно ищут «релаксанты» - подходящие способы «забыться и заснуть», отрешившись от действительности, назойливой и вредной, будто самая нелюбимая училка. Отсюда и распространенное увлечение мистицизмом. Кто-то прибегает к помощи православия, другие следуют путями йоги, фэн-шуя или вовсе какого-нибудь зороастризма.

Но дело не в выборе вероучения и не в мистицизме как таковом. Другой формой (или просто другой сферой) ухода от докучливого окружающего мира становится создание воображаемого образцово-показательного «Я».

Созерцание «облагороженного себя» повышает самооценку, а подтверждение сходства внутреннего идеала с реальной личностью – тем более.

В сочетании с социальной дезадаптацией погружение в мир фантазии может стать верным симптомом упомянутой выше серьезной патологии - аутизма. И тогда уж, конечно, ни о каком разумном руководстве речи нет: ни над поведением своих детей, ни над собственной личностью «человек дождя» не властен. Словом, не увлекайтесь «релаксантами», повышающими вашу самооценку путем отрыва от грешной земли. Полеты духа не должны вредить адекватному мышлению. Полетайте и возвращайтесь. Особенно если вас ждут родные и близкие.

Между тем есть у мистицизма еще одна сторона: любое явление можно идеализировать, а можно инфернализировать. Или, если хотите, демонизировать. И тогда самые рядовые события и самые обычные люди покажутся выходцами из преисподней. Навязчивые страхи, регулярно посещающие родителей – главным образом матерей – нередко берут начало в подобных «видениях». Отсюда также рождается боязнь, что «дитя-ангелочек», как только спустится с небес в большой мир, так сразу же наберется там плохого. Скорее всего, подобные страхи связаны с неверием в жизнеспособность «позитивных ценностей» в реальном мире. У обеспокоенного родителя возникает стойкое ощущение, что нельзя оставаться «положительным и чистым», соприкасаясь с «этим безумным миром». А значит, сохранить свои лучшие черты можно, лишь пребывая на цепи.

И вдобавок «хранитель ангельской чистоты» своего подросшего дитяти чаще всего не верит в собственные силы. Будь его самооценка достаточно высока, симптомы аутизма не посещали бы его психику. Неудивительно, что в этом состоянии родитель оказывается неспособен внедрить «высшие ценности» в сознание своего ребенка. Вполне вероятно, не хватит убежденности в голосе. Ведь наставник и сам думает: словеса все это. Трепотня про непомерное благородство души и святую девственность помыслов. Да кого, спрашивается, подобное сочетание добродетелей до смерти не угробит? А для долгой и счастливой жизни совсем другое надо. «Но это, но это, но это секрет для ребят!», как в песенке из фильма «Король-олень» поется. Ну кто захочет хранить верность «норме и догме», когда они - всего-навсего реквизит, бутафория, гипс под мрамор и марля под шелк? Не столь уж редкое явление, если говорить откровенно.

Присмотревшись, понимаешь, что «бутафорская мораль» сама себя компрометирует: ребенок еще не знает вкус «плохого», но уже мечтает его «познать и упиться». Ведь «плохое», по крайней мере, является оппозицией тошнотворно-приторному «хорошему», которое (не без фальшивых интонаций) без устали проповедуют мамочка-папочка.

«Проповедники» нередко выступают в роли «провокаторов».

Хороший эффект от нравоучительных бесед с подрастающим поколением! Во-первых, разочарование в целесообразности «положительных свойств натуры» как таковых; во-вторых, катастрофическое падение авторитета «многомудрых наставников»; в-третьих, неплодотворная ориентация характера[85]. В таком состоянии молодой человек готов «ломать себя» под обстоятельства и подделываться под окружение – вплоть до состояния автоматического конформизма. Этот путь кажется ему куда более простым и удобным, нежели реализация собственного потенциала.

Очередной проблемой может стать явление «психологического роста», называемое акцентуацией[86]. Психика выделяет определенное свойство натуры, и личность, словно весы, склоняется в сторону его «заострения». Например, акцентуации подвергается нарциссический компонент - и молодой человек становится болезненно самолюбивым. Или самовлюбленным.

Неблагоприятные изменения в психике зачастую берут начало в детском возрасте, когда сознание наиболее пластично. Но и подростки тяжело переживают психотравмы и разочарования. Притом, что ничего нет ужасного в прямом признании родителя: дитя мое, я не всемогущ и многого не понимаю. И тебе придется самому разобраться, как устроен этот мир. Потому что это и твой мир. Сделай это усилие – оно того стоит. К тому же ты не орден, чтобы вечно на мне висеть. Ты самостоятельная личность. Подобные высказывания дают неприятный эффект, если в доме имеет место быть культ мамы или папы. Реакция ребенка может напоминать поведение толпы фанатиков, крушащих старые храмы: «Мне отмщение, и аз воздам!» В общем, незачем возлагать на себя тогу непогрешимости и изображать из себя супермена. Разочарованный ребенок не простит Бэтмена, пролетевшего, как фанера над Парижем. Пока сам не станет родителем. А может, не простит никогда.

Нам довелось видеть семью, в которой мама считалась чрезвычайно умной женщиной. Хотя основными ее достоинствами были напор, категоричность и очень, очень громкий голос. К тому же страстно любила давать советы и делала это самозабвенно. У нее имелось собственное мнение на любую тему, несмотря на отсутствие образования и жизненного опыта. В беседе на «знающую даму» не действовало ничто – ни жесткие возражения, ни попытки сменить тему, ни прямые просьбы прекратить этот разговор. Ей было, в сущности, неважно, с кем она беседует и кому указывает – оппоненту или единомышленнику. Подобная манера общения действовала наподобие фильтра: только самые стойкие и малоподвижные знакомцы не растворялись бесследно через весьма краткое время. То был яркий пример того, как акцентуация приводит к нарциссизму.

Обстановка в доме была такова, что нарциссизм хозяйки расцветал все пышнее, словно в оранжерее: муж был еще глупее жены, единственная дочь выросла послушным, замкнутым ребенком. И когда папа твердил родной дочери: «Если будешь хотя бы на 60 % такой же умной, как наша мама, то непременно будешь счастлива!» - дочка не возражала. Девочке, очевидно, предстояло прожить жизнь «по образу и подобию» мамы: рано выйти замуж, раствориться в семье и, не обращая внимания на окружающие реалии, из года в год петь хвалу маме и повторять ее последние изречения своему мужу и своим детям. От «счастливой» участи ее спасло глубоко спрятанное неверие в родительский авторитет, подтвержденный внезапным разводом родителей. В полагающиеся «кризисные лета» муж завел молодую любовницу, которой не восхищался ни капельки. Видимо, устал за четверть века. Обманутая супруга развила бурную деятельность, целиком состоящую из истерических проявлений. Ни одного продуманного хода. В результате родители все-таки развелись, и дочка поняла: дело обстоит именно так, как она и подозревала. Расхваленные мамой семейные ценности – всего лишь хлипкая бутафория. Но не стоит расстраиваться по этому поводу. Жизнь слишком коротка, чтобы переживать из-за крушения культа мамы.

Мамины советы и идеалы по большей части основывались на «матрифокальном патриархате» и заключались в том, что жена должна вести себя по отношению к мужу как «серый кардинал» и вторая мамочка: обихаживать и руководить, разделять и властвовать. Дочери, как выяснилось, они и раньше казались неубедительными, а нынешние семейные сложности довершили «кризис идей»: мамины сентенции не выдержали проверки временем. И тогда дочь решила: «Мы пойдем другим путем» - и пошла. Она всерьез занялась своими делами, много работала, жила собственными интересами и постепенно отдалялась от родных. В «оргиях самолюбования», которые по-прежнему устраивала ее мама, дочь больше не участвовала. И вообще ее поведение с тех пор нельзя было назвать ни почтительным, ни даже уважительным. Дочери теперь кажутся неприятными и добродушно-туповатый папаша, и визгливо-самовлюбленная мамаша. Она их стыдится и старается свести общение к минимуму.

С годами родственные связи практически прервались, причем наша знакомая никогда больше не пыталась наладить отношения с родителями. Эмоции, вмешиваясь в семейные дела, бывают очень мощными. Рациональная обработка информации отказывает, человек поддается нахлынувшему возмущению, отвращению, отчуждению… Не стоит обманывать детей. Если они «накроют» обманщика, отмазаться будет, ох, как трудно.

Тем не менее, не стоит сердиться на мамулю, заводящую свою шарманку насчет «мы себе такого не позволяли». Лучше попробуем разобраться: что нам дает все сказанное выше?

«Тронь меня, и я убью тебя, мама»

История о прекрасном юноше Нарциссе известна всем – скорее как печальная, нежели как нравоучительная. Жалко становится миловидного молодого человека, погибшего от неразделенной любви – нет, не к себе, как может показаться, а к собственному недоступному облику, отраженному в водах источника. Но в действительности дело обстоит совсем иначе, нежели в мифах: любовь к себе – ограниченная пределами разумна, естественно, – не топит нас, а, наоборот, спасает. Ведь нарциссический компонент личности обеспечивает уверенность в себе, подтверждает правомочность претензий на успех и, следовательно, помогает осуществить задуманное. Нарциссический компонент поддерживает наши амбиции, одобряет наши взгляды, противостоит внешнему давлению. Казалось бы, чего проще? Расти в своей душе эту самую клумбу с нарциссами и люби себя в каждой строке своей биографии! Проблема заключается в том, что гипертрофированные нарциссические черты сознания больше мешают, чем помогают добиться желаемого. И все – из-за твердокаменного, железобетонного, разрушительного упрямства нашего внутреннего Нарцисса.

Всем хорошим стратегам рано или поздно приходится отступать, идти на компромисс, соглашаться с иной точкой зрения. Человек вынужден постоянно балансировать между внутренними потребностями и внешним воздействием. Равновесие дает залог полноценного существования личности. Перекос в одну из сторон повышает опасность внутреннего и внешнего конфликта. Затем все наши негативные переживания сливаются в целое море агрессии – живое, опасное море, бурлящее неуправляемой биологической энергией. Если вам доводилось наблюдать поток, протекавший под Манхэттеном в фильме «Охотники за привидениями-2», представьте себе нечто в этом роде. Иной раз наше сознание не в силах «изжить» отрицательные эмоции и залечить полученные раны. На психике остается шрам, то есть… психологическая травма. Психотравмы, в свою очередь, оказывают на человека опасное, длительное, регрессивное[87] воздействие. Не затрагивая тяжелую, патологическую реакцию, которая требует специального лечения, рассмотрим тип реактивного поведения, которое незатейливо зовется «капризами». Капризничать, как известно, могут не только дети, но и взрослые. Хотя… разве это взрослые? Их сознание под тяжкой ношей дискомфорта возвращается в пору детства, и они опять становятся детьми.

И вот, взрослые, опытные люди входят в состояние, которое Э. Берн называет «Ребенок». «Каждый когда-то был ребенком и навсегда сохранил в душе детские формы реагирования», то есть мышление, подчиненное первичному психическому процессу[88]: господство «принципа удовольствия», требующего немедленного реагирования, «здесь и теперь удовлетворения» возникшей инстинктивной потребности; мыслительные операции, склонные к аффекту и нечувствительные к противоречию. И упрямство, несокрушимое детское упрямство! Но, как ни странно, некоторым закоренелым любителям состояния «Ребенка» кажется, что они с блеском исполняют роль… правильно, «Родителя». Несмотря на то, что поведение «Ребенка» по большей части деструктивно, разрушительно, а поведение «Родителя», наоборот, конструктивно – разве мало отцов и матерей видят главное свое предназначение в запретительной, подавляющей деятельности? И потому, не замечая всей инфантильности своих реакций, они становятся с детьми на один уровень и спорят до хрипоты по принципу «Кто кого перекричит?» или бегают жаловаться маме (дедушке) – опять-таки по детсадовскому принципу «Кто первым пожаловался, тот и прав!»

Так возникает нарциссической конфликт «Ребенка» с «Ребенком». Он, как правило, не может разрешиться конструктивно без мощного внешнего вмешательства. Кто-то, имеющий большой авторитет для обоих сторон, вынужден выступить в роли «ходячей амнистии» и аннулировать дело за отсутствием состава преступления. Без такого «судьи» выяснение отношений не погаснет.

Нарциссический конфликт развивается бескомпромиссно: «Либо ты, либо я».

Его закон не позволяет ни одному из «борцов» покинуть «ринг». Это не драка «до первой крови», это смертельное противостояние – естественно, пока кто-нибудь из «джедаев» не опустит меч и не вспомнит, что он-то, собственно, давно не ребенок, пора бы перейти от «Звездных войн» к планомерной политике сотрудничества. А если ничего подобного не случится, то «эти дети» будут давить друг на друга, пока не распределятся психологические роли: один из участников примет пассивную, другой - активную тактику. Пассивная форма – ожидание, пока противник сам, в силу естественных причин, не откажется от дальнейшей борьбы; активная форма предполагает действенное поведение: манипуляции, ультиматумы, интриги.

«Ребенок», выступающий в родительской роли, нередко втягивает своих детей в нарциссический конфликт или в нарциссическую конкуренцию, которая, в сущности, представляет собой еще более опасную форму все того же конфликта.

Мама нашей знакомой – как раз типичный «Ребенок», упорно добивающийся признания истинно «детскими» методами. Сама она выросла в крошечном городке и переехала в столицу после раннего замужества. Будучи женщиной амбициозной и даже тщеславной, она предполагала, что со временем, как в песне поется, «все мечты пройдут передо мною маршем». И, как в той же песне, неустанно повторяла (да и сейчас повторяет): «Если бы не обстоятельства, я могла бы поднимать полки в атаку». Но факт есть факт: Москву она так и не покорила. Ни одна из ее амбиций в жизнь не воплотилась: ни выдающейся карьеры, ни высокооплачиваемой работы, ни престижных знакомств. Постепенно неудовлетворенное честолюбие трансформировалось в потребность «опосредованной самодемонстрации». Не слишком удачливая мама захотела «похвастаться потомством» перед окружающими. Видения «регалий и наград», которых непременно добьется ее дочь, тщеславную маму прямо-таки преследовали. Призы и грамоты стали бы неопровержимым свидетельством прекрасно исполненной родительской роли. К своим амбициям мама относилась именно с позиций «Ребенка»: господство «принципа удовольствия»; подчинение аффекту; нечувствительность к противоречию; психологическая манипуляция как средство достичь цели. Все это мамино «душевное богатство» обрушилось, естественно, на ее дочь.

Дочь обладала недостаточно демонстративной натурой для решения маминых проблем. Но нарциссический компонент в ее личности оказался не слабее маминого. Всякие призы и регалии девочку не интересовали. В школе она училась плохо, но не по глупости, а от скуки – не всякая школа может похвастаться хорошим или хотя бы сносным уровнем преподавания. В институт поступила поздно. И опять-таки зачеткой похвалиться не могла. Ее амбиции, собственно, и не касались «успехов в учебе». К тому же «первые ученики» далеко не всегда (а вернее, крайне редко) достигают успеха во «взрослой деятельности». А вот «непослушная дочь» и «слабая ученица» постепенно добралась до желаемых высот, наметила новые и пошла дальше, упорная до самозабвения. Думаете, мама наконец-то воспарила на крыльях успеха и всюду превозносила своего ребенка? Ничуть. Дело в том, что за время дочкиной «неуспеваемости» мама выбрала тактику «страдалицы» и много лет успешно играла в психологическую игру «Если бы не ты»[89]: таким образом она защищалась от потаенного страха перед свободой и самостоятельностью, перед неудачами и поражениями. Одна из явных защитных стратегий – проекция своих намерений, импульсов, аффектов на личность дочери – также присутствовала в мамином поведении. Она полюбила жаловаться на дочь родным и знакомым, повторяя, что она, мама, в свое время была отличницей, почти медалисткой, умницей и если не красавицей, то как минимум сексапилкой. Да и сейчас ее ум и привлекательность недюжинны. А вот дочка подкачала: видать, никогда ничего не добьется, никогда не получит ни образования, ни работы… И вдруг все рухнуло. Предсказания не сбылись, маска страдающей матери потеряла актуальность.

Мамины школьные и личные успехи больше не выглядели «конкурентоспособными», а психологические игры «Если бы не ты» и развлечения по сценарию «В нынешние времена» и «Ну не ужасно ли?», построенные на упреках дочери вообще и современной молодежи в частности, отошли в прошлое. Понадобилась новая стратегия для поддержания нарциссической конкуренции – и мама ее нашла. Теперь, беседуя с дочерью, она делает вид, что не замечает ее успехов. Если дочь рассказывает о чем-то с торжеством победителя, мама переводит разговор на другие темы. Или отмалчивается. Она бы охотно иронизировала или читала нотации на тему «Не говори «гоп!» пока не перепрыгнешь», но эти приемы уже использовала… ее дочь. В этом конфликте она не остается в долгу, вечно посмеиваясь над мамиными «россказнями» и последовательно выказывая пренебрежение к маминому образу жизни и образу мыслей. Усвоив от матери тактику демонстративного неверия в силы и способности «психологического конкурента», дочь построила на ней всю систему общения с родительницей. В поведении дочери чувствуется и застарелая обида, и отчуждение, и так называемая «агрессия обороны» – пусковой механизм подлинной агрессивности: «тронь меня, и я убью тебя». Вероятно, поэтому мама старается «не перегибать палку», оставаясь на уровне «политичной неприязни». И, поскольку обе женщины в этом конфликте ведут себя деструктивно, и ни одна не собирается выходить из состояния «Ребенка», соперничество, очевидно, окончится только с физическим исчезновением одного из участников.

Как видите, нарциссизм должен быть «дозированным», «подконтрольным», иначе рано или поздно человек станет перед неразрешимым конфликтом с окружающими. И самый тяжелый конфликт возникает на почве разногласия с близкими. Делить участников таких конфликтов на правых и виноватых – занятие бесперспективное. Не принимая чью-либо сторону, все же хотим заметить: родители, по крайней мере родители вчерашнего подростка, обладают не только большим жизненным опытом, но и большей полнотой власти, нежели их ребенок, у которого, в принципе, ничего нет, кроме молодости. А значит, и ответственность родителя перед ребенком больше, чем ответственность ребенка перед родителем.

Одним из главных проявлений этой ответственности может стать… своевременный отказ от руководства. Отставка по всей форме. Уход с поста главнокомандующего. Конечно, жалко – в цвете-то лет! Но приходится. Мы уже писали о том, что избавить своего ребенка от негативного опыта и усыпать его путь розами и лилиями никакой родитель неспособен. Включая Аристотеля Онассиса и Леонида Ильича Брежнева. Чрезмерный контроль только пуще уродовал жизнь и личность взрослых детей, чьи родители упорно не замечали свершившегося факта: этим, с позволения сказать, детям давно пора думать своей головой, а их родителям – жить своей жизнью. А виной всему самый банальный садомазохистский комплекс.

Вообще, в нашей стране этот комплекс распространен чрезвычайно широко – причем в сферах, далеких от сексуальности, как США от коммунизма. Причина такой популярности таится в первую очередь в том, что партнерские отношения, строго говоря, в нашей части света – явление довольно новое и пока еще не опробованное. Не то, что старый добрый дуэт «хозяин и раб». На этой привычной почве легко завязать отношения – как личные, так и деловые: главное, выбрать, кто будет начальник и кто - дурак. А вот равные отношения, на первый взгляд, предполагают что-то вроде многолетней ходьбы по канату: вечно сохраняй равновесие, продумывай каждый шаг, гляди вперед, но и о том, что было, не забывай… Другое дело садомазохизм: один из нас «дожмет» другого, сядет сверху – и заживет! Ну, и тому, кто снизу, тоже что-нибудь перепадет. В частности, рыпаться никуда не надо: «сами предложат и сами все дадут», как говорил Воланд Маргарите. Врал, конечно. Но красиво врал, вдохновенно. Россиянам этот вариант нравится: полную инструкцию получила? процедуру омолаживания прошла? на воды слетала? на рауте погуляла? Получай обратно своего мужика и новую жилплощадь с видом на чудный садик! И, натурально, отдыхай! Дивная сказка.

Проблема, легко решенная сказкой, в реальности оборачивается триллером: а вдруг предложат то, чего совсем не хочется? Или предложат то, что надо, но того, что предложили, не дадут, а вместо этого подсунут гадость какую-нибудь? Или… Негативных вариантов множество. Поэтому даже послушный «раб» пытается направить действия хозяина. Что довольно трудно делать, если на тебе сидят. Хотя в подобной ситуации можно притвориться, будто ты «конь лихой» и несешь седока в одном тебе известном направлении. Поэтому неудивителен тот факт, что мазохист управляет садистом не в меньшей степени, чем садист повелевает мазохистом. Если оба участника «игры» согласны со своими ролями – полная гармония, можно считать, достигнута. А если нет?

Тогда, разумеется, в ход идет насилие. И в первую очередь насилие психологическое. Оно успешно срабатывает при дефиците воли и сопротивления с одной стороны и при полной убежденности в собственной правоте – с другой. На сей счет в «Даодэцзин» сказано: «Малоподвижное – легко удержать в руках. Еще не проявившееся – легко направить. Хрупкое – легко разбить. Мелкое – легко рассеять. Действовать надо там, где ничего еще нет». Если речь идет о прополке посевов или об искоренении порока – Конфуций, безусловно, прав. Но если этот метод применить к индивидуальности, которая только-только начинает формироваться, в роли «пороков и сорняков» как раз выступят личностные особенности. Их иногда удается подавить, но никогда – вытравить целиком. Они все равно «вылезут» – только уже в новом виде и качестве.

Насилие, словно генная мутация, опасно своими последствиями: чем дальше, тем уродливее становится «заболевший».

Его личности не избежать долгой, мучительной ремиссии, она пройдет через странные и страшные формы перерождения – и даже самый прозорливый психоаналитик не скажет, чем это кончится. Так стоит ли ради собственного удобства так изгаляться над близким человеком?

Глава 6. Введение в отчуждение