Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Гастрономический дискурс в русской литературе эпохи застоя.



Гуманитарные науки

Бочарова Дарья Константиновна, Палешева Виктория Андреевна

Факультет филологии и журналистики, кафедра истории русской литературы, специальность "Филология", специализация "Русский язык и литература":

Бочарова Д. К. (4 курс),

Палешева В. А. (библиотека БФУ им. Канта, библиотекарь)

Бочарова Д. К. 89114990106 vvedharms@gmail.com

Палешева В. А. 89521134947 vvedharms@gmail.com

Цвигун Татьяна Валентиновна

Факультет филологии и журналистики, кафедра истории русской литературы, 10.01.08 – теория литературы, текстология, 10.02.19 – теория языка.

89114638393, TTSvigun@kantiana.ru

 

 

Русская литература эпохи застоя (середина 1960-х — начало 1980-х годов) отличается системным обращением ряда ведущих писателей к изображению процесса приема пищи в неклассическом ключе.

Особенности гастрономического дискурса русской литературы эпохи застоя являются следствием общественно-политической и историко-культурной ситуации. В частности, в литературе происходит отказ от эстетизации[1] приема пищи, что составляет оппозицию классической поэтике приема пищи как знакового ритуала[2] (ср., напр., А. С. Грибоедов «Горе от ума», Н. В. Гоголь «Старосветские помещики», «Мертвые души», А. С. Пушкин «Дубровский», «Капитанская дочка», «Евгений Онегин» и др.).

Эволюционируя, процесс приема пищи перестает быть церемониальным, его значимость, исключительность, событийность переосмысляются. Отметим, что переосмысление этого процесса в женской и мужской литературе в ряде случаев различается. Оба гендерных пласта приходят к следующим заключениям: 1. антиэстетизации процесса приема пищи; 2. подмене гастрономических изысков алкогольными.

Однако если мужская литература связывает алкоголический дискурс с пафосной героикой, которая может рассматриваться как проявление бунтарства[3]: «С первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть мужаю неодолимо, а вот уже начиная с шестой и включительно по девятую — размягчаюсь…»[4]; «О, свобода и равенство! О, братство и иждивенчество! О, сладость неподотчетности! О, блаженнейшее время в жизни моего народа — время от открытия и до закрытия магазинов!..»[5], то в женской не находится подобных оправданий: «Зачем уходить от реальности, если реальность такова, что мы просто любим пить, любим это дело, а не из каких-то высших соображений что-то забыть. Зачем всё время прикрываться какими-то пышными фразами. Пьём, потому что это прекрасно само по себе — пить! Свой праздник мы оправдывать ещё должны. Да кому какое дело, перед кем оправдываться?»[6].

«Алкоголизация»[7] как необходимая составляющая гастрономического дискурса в литературе данного периода начинается с поэмы Вен. Ерофеева «Москва – Петушки». Основу сюжетной линии произведения составляет путешествие главного героя из Москвы во Владимирскую область. Во время путешествия Веничка неоднократно выпивает, таким образом выказывая предпочтение в пользу алкоголя. Кроме того, он охотно делится рецептами приготовления различных коктейлей: «я создам коктейль <...> Я назову его «иорданские струи» или «звезда Вифлеема»; «У меня богатый опыт в создании коктейлей. От Москвы и до Петушков пьют эти коктейли до сих пор, не зная имени автора, пьют «ханаанский бальзам», пьют «слезу комсомолки»[8], основные компоненты которых вводят ряд оппозиций 1. гастрономический дискурс классической / актуальной литературы; 2. съедобное / несъедобное: денатурат, политура очищенная, шампунь «Садко – богатый гость», резоль для очистки волос от перхоти, дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых и др.

Замена общепринятых, «классических» продуктов питания на «несъедобные» эквиваленты наблюдается практически во всех анализируемых текстах. Так, например, в ряде текстов В. Сорокина персонажи употребляют в пищу или одновременно с пищей человеческие экскременты («Сергей Андреевич», «Норма»). В романе Ю. Мамлеева «Шатуны» Петенька варит суп из «различных колоний грибков, лишаев и прыщей», разводимых на его теле. В романе Э. Лимонова «Дневник неудачника» Эдичка употребляет совместно с алкоголем сперму: «Я глотал собственную сперму, перемежая ее глотками вина — нектар и амброзия богов»[9], У Л. Петрушевская в пьесе «Три девушки в голубом» наряду с классической пищей и алкоголем персонажи употребляют лекарства, которые в данном случае субституируют последнее: «В а л е р а (берет). Ну! Грамм сто пятьдесят! Ф е д о р о в н а. Алтейного корня настойка. (Протягивает свою десертную ложку.)»[10]

Все это утверждает мысль об отвращении от нормальной пищи. Она воспринимается персонажами иронически (ср., напр, у Л. С. Петрушевской иронический тон разговора о питании по системе йогов в пьесе «День рождения Смирновой»).

Ироническое восприятие классической или здоровой пищи практически во всех текстах вводится параллельно с темой голода: герои неспособны приобретать достаточное количество еды, они напрямую зависят от невысокого материального положения, которое, по их мнению, является основной причиной их полуголодной и полутрезвой жизни[11].

Неизменной во всех произведениях остается тяга персонажей к алкоголю: отказывая себе в нормальной еде, персонажи стремятся к приобретению дорогого и качественного алкоголя (Петрушевская Л. С. «Чинзано», «День рождения Смирновой»; Лимонов Э. «Это я, Эдичка» и т.д.). Алкоголь вводит (параллельный объективному) хронотоп сознания персонажа в парадигму повествования. Спиртное является наиболее адекватным заменителем традиционной еды (в отличие от экскрементов и спермы). Алкоголь подается не в качестве классической добавки к пище, а призван полностью заменить ее: ряд персонажей в драмах Петрушевской изображается исключительно в тех случаях, когда они употребляют алкоголь и никогда - во время принятия пищи (напр., «День рождения Смирновой», «Три девушки в голубом», «Уроки музыки»). Вместе с тем, он является органическим компонентом оппозиции твердое / жидкое. Нетрудно заметить, что персонажи произведений эпохи застоя отдают предпочтение преимущественно жидкой пище[12]: суп, который варит Петенька в повести Ю. Мамлеева «Шатуны», щи Эдички (Лимонов Э. Это я, Эдичка), борщ (Тридцатая любовь Марины), вчерашний суп и супы в пакетах (Петрушевская «Три девушки в голубом», «День рождения Смирновой») и алкоголь либо лекарственные настойки на спирту (Лимонов, Сорокин, Ерофеев, Петрушевская)

Нормальная, традиционная пища обычно связывается с тремя категориями персонажей: родителями, детьми и домашними животными (суп для кошки в «Три девушки в голубом») ,\сноска: адекватная пища оказывается нехарактерной для настоящего времени, она возможна либо в прошлом, либо в будущем/. При этом сам главный герой зачастую довольствуется предельно малым объемом пищи или только алкоголем. Родители практически во всех анализируемых текстах являются своего рода источником питания, дети — источником заботы об их правильном питании. Зачастую высказывается неспособность персонажа прокормить ребенка: «Я к вам пришла жить. Он у меня родился без головы, его не прокормишь» (Петрушевская Л. С. Квартира коломбины. СПб, 2007. С. 150)

Анализ гастрономического дискурса предполагает обращение ряду деталей, сопровождающих прием пищи, а именно — характеристики локуса и бытовых элементов. Как отмечалось, локус в данном случае разделен на «объективный» локус и локус сознания персонажа. Объективные характеристики локуса у большинства представителей описываемой эпохи способствуют подавлению аппетита: буфет расположен на Новодевичьем кладбище (Петрушевская Л. «День рождения Смирновой»), персонажи питаются из мусорных корзин: «Ночует он у друзей, а питается... из мусорных корзин на улице он вынимает то кусок пиццы, то еще какую-то пакость»[13] и т.д.

Локус сознания персонажа тяготеет к именно к «аппетитным» картинам: «Иногда мне кажется, что я ем голландские натюрморты. Не все, конечно, но те, что победнее — ем. Вареная неочищенная холодная картофелина одиноко и сладостно лежит на бледном овальном блюде, соседствуя с куском серого хлеба и неожиданно, безобразно зеленым луком и искрящейся солью»[14].

Оппозицию объективному антиэстетическому локусу обычно составляет ресторан или квартира, но оказывается, что в данных местах отсутствует основной сопровождающий прием пищи элемент — алкоголь (ср., напр., Вен. Ерофеева «Москва — Петушки», где в ресторане не оказывается алкоголя и Веничка вынужден его покинуть; Петрушевской Л. С. «Уроки музыки» - Иванов «гуляет все поближе к гастроному. Где вся эта шарашка»[15].

Действия, совершаемые героями во время приема пищи направлены на отдаление от классической модели поведения человека за столом. Так, например, в рассказе В. Сорокина «Разговор по душам» во время обеда хозяева дома сталкивают гостя-интервьюера в погреб: «— Замечательный? — вяло спросил Коврижин и вдруг ногой в спину толкнул Мокеева. – Пшшшел… — Что! — выдохнул Мокеев и с грохотом упал на баки и бидоны, сильно стукнувшись головой о край невысокой бочки»[16].

В пьесе Л. С. Петрушевской «Уроки музыки» персонажи, собираясь на вполне «классическое» застолье по поводу возвращения сына из армии, постоянно ссорятся, сводя прием пищи к разговору, абсолютной гастрономической доминантой которого являются алкоголь и табак.

Потребление пищи другими особями вызывает у персонажа отрицательные эмоции: «Больше всего не люблю старых богатых леди <…> И когда едят не люблю. Впрочем, и молодые женщины, когда едят — противны»[17].

Посуда и ее субституты в произведениях указанного времени зачастую оказываются (в традиционном понимании эстетики быта) отталкивающими: газета («...вынул из кармана сверток с бутербродами и, разложив их на газетке, у головы покойного, с аппетитом, не спеша стал ужинать... »[18]); ночной горшок («для еды почему-то приспособила — наверное из-за крепости — новый, сверкающий ночной горшок »[19]). Все это противопоставляется тем редким случаям, когда герою удается использовать обычную, классическую посуду. Повествуя о подобных нечастых ситуациях в произведениях, Лимонова изменяется тон повествования: «Мы пьем из изящных, хрустальных, оправленных в серебро рюмок, а не из пластмассового дерьма - и хотя только закусываем — перед каждым стоит тонкая хорошая тарелка»[20].

Таким образом, в литературе эпохи застоя можно наблюдать разрушение типичной для классики семиотической системы гастрономического дискурса. Нарратив текстов рассмотренных авторов отвергает сложившуюся в литературе систему пищевых компонентов и общепринятую эстетику. В данных текстах не реализуются установленные конвенции приема пищи. Произведения Э. Лимонова, Л. Петрушевской, Ю. Мамлеева, В. Сорокина, Вен. Ерофеева высмеивают гастрономические традиции, изображают акт приема пищи с позиции антиэстетики, что связано с тотальной невозможностью насыщения персонажа (?).

Список используемой литературы

1. Ерофеев Вен. Оставьте мою душу в покое. Почти все. М. 1995.

2. Крусанов П. Синяя книга алкоголика. СПб, 2006.

3. Лимонов Э. Собрание сочинений в 3 т. М. 1998. Т 2.

4. Мамлеев Ю. Избранное. М. 1993.

5. Петрушевская Л. С. Квартира коломбины. СПб, 2007

6. Сорокин В. Собрание сочинений в 2 т. М.,1998.: Т. 1.

7. Земскова А.Ю. Специфика глюттонического (гастрономического) дискурса (http://smrgaki.ru/8/1/1_7/zemskova.htm)

8. Михаил Золотоносов Дыхание Чейн-Стокса О повести В. Попова «Третье дыхание» Московские новости №28, 2003 (http://www.litkarta.ru/dossier/dykhanie-chein-stoksa/view_print/)

9. Головницкая Н. П. Лингвокультурные характеристики немецкоязычного гастрономического дискурса: автореф. … канд. филол. наук. Волгоград, 2007




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.