Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Как встретились английский сквайр и французский дворянин



 

Бретонские берега сэр Роберт Ноулз и его маленькая флотилия увидели на подходе к Канкалю. Они обогнули мыс Груэн, оставили позади порт Сен-Мало и поплыли по длинному узкому рукаву в устье реки Ране. Вскоре они оказались у древних стен города Динан, который был в руках союзников Монфора, чьи интересы поддерживали англичане. Тут они выгрузили лошадей и припасы и разбили лагерь под стенами города, а военачальники стали ждать вестей, как обстоят дела и где можно надеяться совершить славные подвиги и захватить побольше добычи.

Война с Англией, тянувшаяся уже десять лет, тяжко сказалась на всей Франции, но все же ни одна провинция не находилась в столь плачевном положении, как незадачливые бретонские земли. В Нормандии и Пикардии набеги англичан носили эпизодический характер, между ними бывали промежутки затишья. Зато Бретань раздирали на части непрестанные междоусобицы, не говоря уже о противоборстве двух великих противников, так что страданиям ее не было конца. Распря началась в 1341 году из-за притязаний двух соперников — Монфора и Блуа — на герцогскую корону. Англия стала на сторону Монфора, Франция — на сторону дома Блуа. Ни одна из сторон не была достаточно сильна, чтобы одолеть другую, и вот теперь, после десяти лет непрестанных схваток, история могла составить лишь длинный бесплодный список нападений и засад, набегов и стычек, взятых и сданных городов, чередующихся побед и поражений, в которых никто не мог претендовать на безусловное превосходство. И уже не имело значения то, что оба противника — и Монфор и Блуа — покинули сцену: один умер, а другой был взят в плен англичанами. Мечи, выпавшие из рук повелителей, подхватили их супруги, и изнурительная борьба продолжалась еще более ожесточенно, чем раньше.

Юг и восток удерживали сторонники дома Блуа; Нант — столица — был занят сильной французской армией. На севере и западе перевес был у приверженцев Монфора, потому что за их спиной лежало островное королевство и на северном горизонте то и дело появлялся новый парус, переправлявший через Пролив новых искателей приключений.

А между противниками лежали обширные земли центральной части страны. Там процветало насилие и лилась кровь, там правил единственный закон — закон меча. Из конца в конец эти земли были усеяны замками; владельцы одних поддерживали Монфора, другие — Блуа, а многие замки были просто прибежищем грабителей, сценой чудовищных, преступных деяний; их жестокие хозяева, зная, что некому призвать их к ответу, вели войну против всего населения, огнем и дыбой вырывая последние гроши у каждого, кто попадал в их не знающие пощады руки. Поля уже давно не обрабатывались. Торговля умерла. От Ренна на востоке до Энбона на западе, от Динана на севере до Нанта на юге не было уголка, где бы жизнь мужчины или честь женщины были в безопасности. Вот в эти-то земли, мрачные, кровавые, мрачнее которых не было во всем христианском мире, и направлялся теперь Ноулз со своими людьми.

Однако на душе у юного Найджела, ехавшего рядом с Ноулзом во главе отряда копейщиков, не было ни тоски, ни тяжести; ему вовсе не казалось, что судьба влечет его по слишком крутой стезе. Напротив, он благословлял случай, приведший его в такую замечательную страну, и когда он слушал ужасные рассказы о баронах-разбойниках и видел вокруг черные шрамы войны, выжженные на прекрасных склонах холмов, он думал только о том, что никому из героев рыцарских романов или труверов не доводилось побывать в таком многообещающем месте, где каждого поджидает рыцарский подвиг и почетный успех.

Победа над Рыжим Хорьком была его первым подвигом во исполнение обета. Ну, а второй, и, возможно, лучший, несомненно ждет его где-то тут, в этой великолепной стране. В морском сражении ему удалось превзойти других, а простое выполнение долга, он полагал, не делает ему особой чести. Подвиг, который можно будет принести к ногам леди Мэри, требовал большего. И конечно, такой подвиг ему предстоит совершить здесь, в этой неспокойной, обезумевшей от ужасов войны Бретани. Ну, а потом, когда он совершит два подвига, будет странно, если он не найдет случая для третьего; тогда обет будет исполнен, он получит свободу и сможет снова взглянуть ей в лицо. Так он и ехал с легким сердцем и улыбкой на губах, жадно поглядывая направо и налево — не пошлет ли чего-нибудь благосклонная судьба. Огромный соловый конь играл под его седлом, сработанные в Гилдфорде доспехи сверкали на солнце, меч бряцал, ударяясь о шпоры, а в руке он держал крепкое ясеневое копье отца.

Дорога от Динана до Кона, по которой продвигался отряд, то поднималась, то уходила вниз по холмистой равнине; слева, где река Ране устремлялась к морю, лежала болотистая низменность; справа высились леса, и там и сям были разбросаны убогие деревушки, такие бедные и жалкие, что им уже нечем было прельстить грабителей. Завидя блеск стальных шлемов, крестьяне тут же покидали свои дома и прятались на опушке леса, готовые в один миг исчезнуть в только им известных тайных убежищах. Несчастные настрадались от обеих сторон, но коль скоро представлялся случай, они с такой жестокостью вымещали свои обиды на каждом, что тут же на их головы обрушивались новые зверства.

Отряд Ноулза вскоре увидел все своими глазами: на дороге близ Кона они натолкнулись на труп английского копейщика, попавшего в засаду. Как мужикам удалось одолеть его, никто не мог сказать, а вот как они убили его, закованного в броню, было ужасающе ясно: они приволокли огромный валун — такой с трудом подняли бы восемь человек — и бросили на лежащего воина, так что броня лопнула и тело выдавилось из нее, как краб из панциря, раздробленного камнем. Много кулаков поднялось, грозя в сторону леса, много проклятий посыпалось на тех, кто в нем скрывался, когда колонна хмурых воинов проходила мимо убитого; по форме креста на значке они опознали в нем человека из дома Бентли, глава которого, сэр Уолтер, стоял в это время во главе английских войск в этой стране.

Сэру Роберту Ноулзу уже приходилось воевать в Бретани, и теперь он вел людей в поход со знанием и осторожностью опытного воина, который как можно меньше полагается на волю случая и достаточно уверен в себе, чтобы не обращать внимания на тех глупцов, что могли бы счесть его предусмотрительность робостью. В Динане он набрал еще лучников и копейщиков, так что теперь у него было около пятисот человек. В авангарде, возглавляемые им самим, шли в полном снаряжении пятьдесят конных копейщиков, готовые к любому неожиданному нападению. За ними в пешем строю шли лучники, замыкал колонну еще один отряд всадников. По флангам располагались небольшие группы конников; а впереди веерообразно двигалась дюжина разведчиков, которые осматривали каждый овраг и лощину на пути колонны. И так они три дня медленно продвигались по южной дороге.

Сэр Томас Перси и сэр Джеймс Эстли подъехали к голове колонны, и Ноулз на ходу обсуждал с ними план компании. Оба. они, и Перси и Эстли, были молоды и горячи, оба мечтали о стремительных действиях в духе странствующих рыцарей, но Ноулз, с его холодным, ясным умом и железной целеустремленностью, неуклонно шел к выполнению поставленной задачи.

— Клянусь святым Данстеном и всеми святыми Линдисфарна, — воскликнул пылкий воин с шотландской границы, — сердцу тошно от того, что мы все куда-то едем да едем, когда вокруг столько славных дел! Разве мы не знаем, что французы сейчас за рекой в Эвране? Разве неправда, что вон тот замок, что виден из-за леса, в руках перебежчика, предавшего своего сеньора — Монфора? А от этой дороги толку нам будет мало, люди здесь, похоже, не хотят воевать. Если бы мы углубились в пределы Шотландии на столько же, на сколько сейчас в Бретань, мы бы уже совершили много доблестных подвигов и завоевали почести!

— Верно, Томас, — поддержал Эстли, краснолицый вспыльчивый молодой человек, — ясно же, что французы к нам не придут, поэтому нам самим нужно идти к ним. По правде говоря, любому солдату, что нас увидит, станет смешно — мы три дня ползем по этой дороге, словно нас подстерегает тысяча опасностей, когда дело-то иметь нам придется всего с горсткой убогого мужичья.

Роберт Ноулз покачал головой.

— Вы не знаете, что таится в этих лесах или за теми холмами, — ответил он, — а когда я не знаю, что нас ждет, я должен быть готов к самому худшему. Этого требует благоразумие.

— Ваши враги назвали бы это погрубее, — с презрительной улыбкой заметил Эстли. — Не смотрите на меня так — меня взглядом не испугаешь. Да и ваше неудовольствие не заставит меня думать иначе. Я встречал глаза и посуровее ваших, сэр Роберт, но не дрогнул.

— Ваши слова, сэр Джеймс, неучтивы и злы, — отозвался Ноулз, — и будь я волен в своих поступках, я вогнал бы их вам в глотку кинжалом. Но я здесь для того, чтобы вести этих людей на почетное и прибыльное дело, а не ссориться с каждым глупцом, не способным понять, как следует командовать солдатами. Неужели вы не видите, что если я, как вы того желаете, пойду на стычки то тут, то там, я ослаблю армию еще до того, как мы придем туда, где она нужнее всего?

— Куда же это? — спросил Перси. — Клянусь Господом, Эстли, мне начинает казаться, что нас ведет человек, который получше нас знает толк в войне, и нам стоит прислушиваться к тому, что он говорит. Только пусть скажет нам, что он задумал.

— В тридцати милях отсюда, — начал Ноулз, — находится, насколько мне известно, крепость под названием Плоэрмель, а в ней стоит с гарнизоном один англичанин, Бэмброу. Неподалеку от него расположен замок Жослен, где квартирует Робер Бомануар с большим числом бретонцев. Я намерен присоединиться к Бэмброу и соединенными силами напасть на Жослен, так чтобы, захватив его, мы получили господство над всей Средней Бретанью и смогли начать наступление на французов на юге.

— Отличный план, клянусь спасением моей души! — горячо отозвался Перси. — В этом деле я с вами! Я уверен, что, когда мы продвинемся в глубь страны, противник тоже объединит свои силы и окажет нам всяческое сопротивление; однако до сих пор, клянусь всеми святыми Линдисфарна, я навидался бы больше военных действий летним днем в Линдсдейле или Джедберском лесу, чем в Бретани... Посмотрите-ка, вон там какие-то всадники. Они едут сюда. Это ведь наша легкая кавалерия? А кто это привязан у них к стременам?

Небольшой отряд конных лучников выехал из дубовой рощи слева от дороги и приблизился к тому месту, где остановились три рыцаря. За лошадьми, спотыкаясь и подпрыгивая, чтобы не упасть, брели два жалких мужика. Один был высок, худ и светловолос, другой — мал ростом и темен волосом, но оба в таких колтунах, так грязны и оборванны, что походили больше на диких животных, чем на людей.

— Что это значит? — спросил Ноулз. — Разве я не приказывал вам не трогать никого из поселян?

Командир лучников, старый Уот Карлайл, показал меч, перевязь и кинжал.

— С вашего позволения, сэр, — сказал он, — я увидел, как они блеснули, и подумал, что это неподходящее оружие для рук, которым должно держать лопату и плуг.

А когда мы их нагнали и схватили, то увидели на оружии крест Бентли, а ведь это крест того мертвого копейщика на дороге. Значит, это они и есть те негодяи, что его убили, и мы должны свершить правосудие.

И в самом деле, на мече, перевязи и кинжале сияли серебряные кресты, которые англичане видели на доспехах убитого. Ноулз с каменным лицом посмотрел на крест, потом на пленных. Под его беспощадным взглядом они с воем упали на колени, что-то выкрикивая на языке, которого никто не понимал.

— Наш долг — сделать дороги безопасными для передвижения англичан, — сказал Ноулз. — Эти люди должны умереть. Повесьте их на том дереве.

Он указал на дуб у дороги, а сам поехал дальше, продолжая разговор с рыцарями. Но старый лучник нагнал его и обратился с просьбой:

— С вашего позволения, сэр Роберт, лучникам хотелось бы казнить этих людей на свой манер.

— Мне все равно, убивайте их как хотите, — небрежно ответил Ноулз и не оглядываясь поехал дальше.

В то суровое время человеческая жизнь стоила дешево: солдат разбитой армии или команду захваченного судна убивали, не раздумывая о милости победителя, не задаваясь никакими вопросами. Война была жестокой игрой, ставкой в ней была смерть; выигравший предъявлял права, проигравший платил. Пощады мог ожидать только рыцарь: за него можно было получить выкуп, а потому живой он ценился больше, чем мертвый. Для людей, прошедших такую школу, где смерть всегда витала над их головами, убить двух крестьян было, надо думать, пустым делом.

Однако в этом случае у лучников были особые причины желать, чтобы расправу передали им в руки. Еще со времени спора на «Василиске» между старым и лысым мастером Бартоломью и длинным Недом Уиддингтоном не утихала вражда, закончившаяся столкновением в Динане, когда не только они сами, но и дюжина их товарищей были повержены на булыжную мостовую. Спор разгорелся вокруг того, кто из них более сведущ в луках и кто лучше стреляет, и вот теперь какие-то умники предложили разрешить его раз и навсегда весьма жестоким образом.

В двухстах шагах от дороги поднимался густой лес; между ним и дорогой, на которой толпились лучники, лежала ровная, поросшая травой лужайка. Крестьян отвели по ней на пятьдесят ярдов от дороги и поставили лицом к лесу, держа на привязи. Те послушно стояли, то и дело испуганно и удивленно оглядываясь назад, где шли какие-то приготовления.

Старый Бартоломью и великан йоркширец вышли из рядов и встали рядом, держа в левой руке луки, а в правой по одной-единственной стреле. Они аккуратно натянули и смазали перчатки для стрельбы и закрепили ремни. Потом сорвали и подбросили в воздух несколько травинок, чтобы определить силу ветра, осмотрели все снаряжение, повернулись боком к отметке и широко расставили ноги для упора. Все это время на них со всех сторон сыпались советы и шутки товарищей.

— Ветер три четверти, мастер, — кричал один, — бери вправо на ширину груди!

— Только не твоей, мастер, — смеялся другой, — а то уйдет далеко в сторону.

— Да нет, такому ветру не отвернуть стрелы, коль ее пустить как надо, — добавлял третий. — Стреляй прямо, как раз в цель и попадешь.

— Тверже, Нед, клянусь нашим славным Йоркширом! — воскликнул йоркширец.

— Легче пускай, не дергай, не то я обеднею на пять крон.

— Недельное жалованье за Бартоломью! — орал другой. — Ну, старая башка, не подведи!

— Хватит, хватит! Перестаньте болтать! — крикнул старый лучник Уот Карлайл. — Будь ваши стрелы так же быстры, как языки, перед вами никому бы не устоять. Ты, Бартоломью, стреляй в маленького, а ты, Нед, — в другого. Пусть удирают, пока я не крикну, потом стреляйте как хотите и когда хотите. Приготовьсь! Эй, Хейвард, Бэддингтон, отпускайте ремни!

Ремни выдернули и пленные, пригнув головы, бросились к лесу под вой и крики лучников, которые надсаживались, как загонщики, поднявшие зайца. Оба лучника со стрелами наготове застыли на месте, как бы превратились в красно-коричневые статуи — грозные, настороженные, устремив жадный взгляд на беглецов и медленно поднимая луки по мере того, как расстояние увеличивалось. Бретонцы уже пробежали полпути до леса, а старый Уот все молчал. Была то жалость или жестокость, но только в такой охоте она давала жертве шанс выжить. Когда они были в сотне шагов, он наконец повернул седую голову и крикнул:

— Стреляй!

И тут же зазвенела тетива йоркширца. Не зря он слыл одним из самых смертоносных лучников Севера и дважды уносил серебряную стрелу Селби* [Селби — ярмарочный городок в Йоркшире в средние века, место состязаний лучников.]. Роковая стрела быстро преодолела расстояние и по самое оперенье вошла в согнутую спину высокого светловолосого крестьянина. Он без единого звука упал лицом в траву и остался неподвижен, одно только короткое белое перышко, торчавшее у него между лопатками, отмечало место, где его настигла смерть.

Йоркширец подкинул лук в воздух и заплясал от радости, а его товарищи восторженно заорали и захлопали в ладоши. Однако победные крики тут же сменились диким хохотом и улюлюканьем.

Крестьянин поменьше оказался хитрее своего товарища — он видел, какая участь постигла высокого, и внимательно следил за лучником, ожидая, когда тот выстрелит. В то самое мгновенье, когда лучник отпустил тетиву, он бросился на землю и тут же услышал над собой свист стрелы и увидел, как она вонзилась в землю. Он тут же вскочил и под крики и вопли стрелков снова бросился к лесу. Теперь он был на опушке, от преследователей его отделяло добрых двести шагов. Тут им его не взять. В густом кустарнике он почувствовал себя в полной безопасности, как кролик у входа в нору. От радости, что ему удалось обмануть глупцов, позволивших ему улизнуть, он насмешливо щелкнул пальцами и, пританцовывая, пошел было дальше, повернув назад голову и рыча на них, как собака, как вдруг в горло ему вонзилась стрела, и он замертво повалился в папоротники. Лучники в изумлении замолкли, но тут же заорали громкое «ура».

— Клянусь Беверлийским крестом! — воскликнул Уот. — Вот уже много лет не видел, чтобы стрелу пустили удачней, даже в лучшие мои дни мне бы точней не попасть.

Кто из вас стрелял?

— Эйлвард из Тилфорда, Сэмкин Эйлвард! — заорали сразу два десятка голосов, и лучника, раскрасневшегося от выпавшей ему славы, вытолкнули вперед.

— Хотел бы я, чтобы цель была поблагородней, — сказал он. — По мне, так он мог и уйти, да вот только когда он стал глумиться над нами, пальцы у меня как-то сами собой отпустили тетиву.

— Да, я вижу, что ты и верно мастер своего дела, и душа у меня радуется, что, когда меня убьют, останется стрелок, который поддержит честь нашего ремесла. А теперь собирайте стрелы и пошли — сэр Роберт ждет нас на вершине холма.

Весь день Ноулз и его люди шли по той же дикой заброшенной стране, населенной только прячущимися в лесах существами — зайцами для сильного, волками для слабого. Время от времени на вершинах холмов они видели всадников, которые издалека следили за ними, но при приближении отряда тотчас исчезали. Иногда в деревнях, разбросанных среди холмов, раздавался тревожный набат, и дважды, когда отряд проходил мимо замков, там при его приближении поднимали мосты, а на стены высыпали солдаты и что-то громко кричали. С замковых пастбищ англичане прихватывали то быков, то овец, но не пытались взять сами крепости — Ноулз не хотел разбивать свои силы об их стены и продолжал путь.

Однажды в Сен-Меэне англичане видели огромный монастырь, обнесенный высокой серой, поросшей лишайником стеной, мирный оазис в пустыне войны; монахини в черных одеждах грелись на солнце либо трудились в саду — сильная, хоть и мягкая рука святой церкви ограждала их от всяческого зла. Лучники, проходя под стенами обители, поснимали шапки, потому что даже самые отъявленные негодяи не осмеливались переступать запретную черту, за которой их ожидало страшное проклятие церкви и вечная погибель — единственная сила, которая могла встать между жертвой и обидчиком на всей многострадальной, подвластной только стали земле.

В Сен-Меэне маленькая армия сделала привал и пообедала. Потом снова построилась и уже готова была выступить, как вдруг Ноулз подозвал Найджела.

— Найджел, — сказал он, — мне не часто доводилось видеть лошадь сильнее да, наверное, и быстрее этого зверя.

— Ваша правда, добрый сэр, конь у меня хорош, — ответил Найджел.

С самого дня, когда они погрузились на «Василиск», Найджел и его молодой командир прониклись друг к другу приязнью и уважением.

— Ему неплохо бы размяться, он начал грузнеть, — продолжал рыцарь. — Посмотри внимательно туда, между ясенем и скалой. Что ты видишь там, вдалеке, на склоне холма?

— Какое-то белое пятно. По-моему, это лошадь.

— Я слежу за ней все утро, Найджел. Всадник все время следует за нами с фланга — то ли шпионит, то ли ждет случая напасть. Так вот, мне было бы очень желательно взять пленного: надо побольше узнать об этой стране, а крестьяне здесь не говорят ни по-французски, ни по-английски. Останься здесь и где-нибудь спрячься. Всадник последует за нами и тогда вон тот лес окажется между ним и тобой. Обойди его кругом и выйди на всадника сзади. Слева у него широкая равнина, а мы отрежем ему путь справа. Если лошадь у тебя резвая, ты обязательно его возьмешь.

Найджел уже соскочил с коня и теперь подтягивал подпругу.

— Не спеши — незачем: ты все равно не можешь тронуться, пока мы не отойдем мили на две. А потом, Найджел, прошу тебя, оставь свои замашки странствующего рыцаря. Мне нужен этот человек, он сам и все, что он может рассказать. Поменьше думай о собственной славе и побольше о нуждах армии. Когда ты его захватишь, поезжай на запад, на солнце, и наверняка выйдешь на дорогу.

Найджел и Поммерс остались ждать в тени монастырской стены, оба сгорая от нетерпения, а сверху на них большими глазами смотрели шесть невинных монахинь, привлеченных непонятным и тревожным вторжением чуждого внешнего мира. Наконец длинная колонна скрылась из вида за поворотом дороги, и белая точка на зеленом склоне холма тоже исчезла. Найджел наклонил голову в сторону монахинь, тронул уздечку и понесся выполнять милое его сердцу приказание. Круглоглазые монахини увидели, как желтый конь и сверкающий всадник промчались вдоль опушки и как среди деревьев мелькнули доспехи; затем они мирно вернулись к своим делам — прополке гряд, посадке овощей, а в душе у них все еще теснились прекрасные и ужасающие картины чуждого мира, который жил своей жизнью за высокими серыми, покрытыми лишайником стенами.

Все произошло, как задумал Ноулз. Когда Найджел обогнул дубовую рощу, на дальней ее стороне, отделенный от него только зеленым лугом, ехал всадник на белой лошади. Он был так близко, что Найджел хорошо его видел, — молодой человек с гордой осанкой, в лиловом шелковом плаще и низкой черной шляпе с белым пером. Он был без доспехов, однако на боку у него висел меч. Ехал он свободно и беззаботно, как человек, которому нечего бояться, но при этом не сводил глаз с английской колонны на дороге. Он был так погружен в свое занятие, что совсем не думал об опасности, и только когда до него донесся низкий, громоподобный грохот копыт могучего коня, он повернулся в седле, спокойно и внимательно взглянул на Найджела, потом тронул повода и с быстротой сокола понесся по равнине к видневшимся слева холмам.

В тот день Поммерс встретил достойного соперника. У белой лошади, арабской полукровки, оказался более легкий ездок, потому что Найджел был в доспехах. Целых пять миль расстояние между ними оставалось неизменным. Они неслись по равнине, потом взлетели на холм и спустились с противоположной стороны, и все время всадник на белой лошади оборачивался назад, чтобы взглянуть на преследователя. Бегство его было не бегством от страха, а, скорее, забавным состязанием, когда хороший наездник, гордящийся своим конем, принимает вызов соперника. За холмом лежала болотистая низина, усеянная большими камнями — остатками капища друидов. Одни уже повалились на землю, другие еще стояли, а некоторые лежали, опираясь на вершины двух соседних, словно огромные дверные проемы каких-то гигантских, давно исчезнувших построек. Через болото вела тропинка, окаймленная по обеим сторонам зеленым камышом — знаком опасности. На самой тропе то тут, то там лежали огромные камни, но белая лошадь легко перескакивала через них, а за ней по пятам следовал и Поммерс. Потом на целую милю пошел мягкий влажный грунт, где преимущество было более легкого всадника, но вскоре ее сменил сухой, более высокий участок, и Найджел снова наверстал упущенное. Нагорье пересекала разбитая дорога, Но белая лошадь великолепным прыжком перемахнула через нее, и опять желтая лошадь не отстала ни на шаг. Впереди лежали два небольших холма, а между ними узкая полоска густого кустарника. Найджел видел, как белая лошадь по самые бока погрузилась в зеленую поросль.

В следующий момент ее задние ноги мелькнули высоко в воздухе, и всадник вылетел из седла. В кустах раздался торжествующий вопль, и целая дюжина свирепых фигур с дубинами и мечами бросилась к распростертому на земле человеку.

— A moi, Anglais, a moi!* [Ко мне, англичанин, ко мне! (франц.).] — раздался крик, и Найджел увидел, как молодой наездник вскочил на ноги, взмахнул мечом и тут же снова упал под натиском нападающих.

В те времена людей благородной крови и воспитания связывали отношения, заставлявшие их объединяться против любого злодейства или предательского нападения. В засаде были не солдаты. Одежда и оружие, грубые крики и ярость говорили о том, что это просто разбойники, вроде тех, кто убил англичанина на дороге. Они прятались по рощам и, перекинув через дорогу веревку, подкарауливали одинокого всадника, как птицелов у ловушки, зная, что легко свалят лошадь и зарежут ездока до того, как он придет в себя после падения.

Уже не один путник стал их жертвой. Та же участь постигла бы и незнакомца, не окажись Найджел совсем близко. В одно мгновение Поммерс врезался в кучку негодяев, добивавших распростертого француза, а в следующее — двое из них уже пали от меча Найджела. Тут же от удара по его нагруднику зазвенел кинжал, но Найджел одним взмахом меча перерубил рукоять, а следующим отрубил голову и самому разбойнику. Тщетно бросались злодеи на закованного в сталь человека. Меч его мелькал как молния, а разъяренный конь с горящими глазами, встав на дыбы, бил копытами с железными подковами. С криками и визгом метались разбойники среди кустов, перепрыгивали через валуны, пролезали под ветвями, где лошадь не могла их настигнуть. Наконец банда исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив среди истоптанного кустарника четыре одетых в лохмотья тела, и ничто больше не напоминало об их нападении.

Найджел привязал Поммерса к кусту терновника и занялся раненым. Белая лошадь уже поднялась на ноги и ласково ржала, глядя на лежащего хозяина. Сбивший француза с ног сильный удар, только наполовину ослабленный его мечом, рассек ему лоб. Однако шлем, полный воды, которую Найджел выплеснул ему на лицо, набрав ее в журчавшем неподалеку ручье, привел его в чувство.

Раненый был совсем юн, почти подросток, с нежными женскими чертами лица и большими голубыми, как фиалки, глазами, которые тут же с недоумением уставились на Найджела.

— Кто вы? — спросил он. — Ах да, припоминаю. Вы тот молодой англичанин, что гнался за мной на желтой лошади. Клянусь Пресвятой Девой Рокамадурской, чей образок ношу на шее, вот уж не думал, что найдется конь, который сможет так долго не отставать от Шарлеманя. Слушайте, англичанин, ставлю сто крон, что обгоню вас на пятимильном кругу.

— Нет, — ответил Найджел, — подождем, пока вы сможете снова сесть на лошадь, а потом поговорим и о скачках. Я Найджел из Тилфорда, из семьи Лорингов, сквайр и сын рыцаря. А как зовут вас, юный сэр?

— Я тоже дворянин и сын рыцаря. Меня зовут Рауль Деларош Пьер де Бра, отец мой именует себя бароном Гробуа, свободным вассалом благородного графа Тулузского с правом среднего и нижнего суда. — Он сел и протер глаза. — Англичанин, вы спасли мне жизнь, как и я бы спас вашу, если б увидел, что на благородного человека с гербом напала свора рычащих собак. Но теперь я ваш. Чего же вы пожелаете?

— Когда вы сможете сесть на лошадь, вы поедете со мной к моим.

— Увы! Я так и думал, что вы захотите именно этого. Если б я захватил вас в плен, Найджел, — ведь вас так зовут? — я не стал бы этого делать.

— А как бы вы поступили? — спросил Найджел, которому понравились откровенность и учтивость пленника.

— Я не воспользовался бы случайностью, которая отдала меня вам в руки. Я дал бы вам меч и победил бы вас в честном бою, так, чтобы я мог послать вас приветствовать мою даму и рассказать ей о подвигах, которые я совершаю в ее честь.

— Слова ваши благородны и справедливы, — отвечал Найджел. — Клянусь святым Павлом! Не помню, чтобы мне встречался кто-нибудь, кто держался бы более достойно. Только как же нам быть, если я в доспехах, а вы нет?

— Но вы, благородный Найджел, можете их снять.

— Тогда я останусь в одном исподнем.

— Ну, тут все будет по справедливости, я тоже охотно разденусь до нижнего белья.

Найджел задумчиво поглядел на француза, но тут же покачал головой.

— Увы, ничего не выйдет, — сказал он. — Сэр Роберт напоследок наказал мне, что я должен привести вас к нему: ему угодно с вами поговорить. Я очень желал бы сделать, как вы предлагаете, у меня тоже есть прекрасная дама, к которой я хотел бы вас послать. А иначе зачем вы мне, Рауль? Ведь то, что я взял вас вот так, не прибавит мне славы. Как вы себя чувствуете?

Молодой француз встал на ноги.

— Не отнимайте у меня меч, — попросил он. — Я ваш, освобождаете вы меня или не освобождаете. Кажется, я могу сесть на лошадь, хотя голова у меня все еще гудит, как треснувший колокол.

Найджел совершенно не представлял себе, где теперь находятся его товарищи, но он вспомнил, что сэр Роберт сказал ему, чтобы он ехал на солнце и тогда рано или поздно окажется на дороге. И так они отправились в путь. Пока оба неспешно трусили по холмистой равнине, француз совсем оправился, и между ними завязался оживленный разговор.

— Я только что прибыл из Франции, — начал пленник. — Я надеялся завоевать тут почести, потому как наслышан, что англичане — отважные воины и сражаться с ними — одно удовольствие. Мои мулы и поклажа остались в Эвране, а я поехал вперед посмотреть, что тут делается, натолкнулся на ваш отряд на марше и поехал за ним в надежде на добычу или приключение. А потом вы погнались за мной, и я отдал бы все золотые кубки отца, чтобы на мне были доспехи и я мог встретить вас лицом к лицу. Я обещал графине Беатрисе прислать к ней одного или даже двух англичан поцеловать ей руку.

— Могло случиться и хуже, — заметил Найджел. — А эта прекрасная дама — ваша невеста?

— Это моя любовь, — ответил француз. — Мы ждем, когда графа убьют на войне, и тогда поженимся. А ваша дама, Найджел? Мне хотелось бы ее увидеть.

— Возможно, вы и увидите ее, — все, что я о вас узнал, преисполняет меня желанием продолжить наше знакомство. Мне думается, мы еще сможем сделать так, чтобы все это принесло нам и пользу, и честь, потому что, когда сэр Роберт поговорит с вами, я буду волен поступить с вами, как захочу.

— А как вы захотите поступить?

— Мы сразимся, и либо я увижу леди Беатрису, либо вы — леди Мэри. Нет, не благодарите меня: я, как и вы, прибыл в эти земли за славой и думаю, что лучше всего поискать ее на острие вашего меча. Мой благородный господин и повелитель сэр Джон Чандос не раз говорил мне, что, сколько он ни встречал французских рыцарей или оруженосцев, всякий раз их общество приносило ему много пользы и удовольствия. А теперь я и сам вижу, что это сущая правда.

Так они ехали целый час. Француз изливался в восхвалениях своей даме и даже достал из кармана ее перчатку, из-за пазухи подвязку, а из-под седла вытащил ее туфлю. Она была блондинка, и когда он узнал, что Мэри темноволоса, он хотел было тут же остановиться и поединком выяснить, какой цвет лучше. Потом он рассказал о своем огромном замке в Лота, у истоков прекрасной Гаронны, о том, что в конюшнях у них сотня лошадей, а на псарне семьдесят гончих. Были у них и соколы — пятьдесят птиц.

Он приглашал английского друга обязательно приехать к нему, как только кончится война, — и как же они прекрасно проведут время! Найджел, холодная английская кровь которого оттаяла под этим юным, южным лучом, поведал ему о вересковых склонах Суррея, о Вулмерских лесах и даже о священных покоях Косфорда.

Однако в то время, когда они ехали рядом в сторону заходящего солнца, а души их витали далеко в родных краях, произошло событие, которое сразу вернуло их мысли к зловещим холмам Бретани.

Это был протяжный звук трубы, доносившийся откуда-то с дальней стороны невысокого гребня горной гряды, к которой они направлялись. Издалека ему ответил такой же протяжный сигнал.

— Ваш лагерь, — сказал француз.

— Нет, — ответил Найджел, — у нас только волынки да литавры, трубы я ни разу у нас не слышал. Нам надо быть осторожнее: мы же не знаем, что там впереди. Свернем сюда и посмотрим сверху, что происходит, а самих нас тут не заметят.

Вершины холма увенчивали лежавшие там и сям валуны, и из-за них юным оруженосцам хорошо была видна каменистая долина на другой стороне. На небольшом холме виднелось квадратное строение, окруженное зубчатой стеной. На некотором расстоянии от него стоял огромный потемневший замок, такой же массивный, как и скалы, на которых он был воздвигнут. На одном углу его высилась хорошо укрепленная башня, а с четырех сторон — стены с бойницами. Над башней на ветру гордо реяло большое знамя с каким-то гербом, отсвечивая красным в лучах заходящего солнца. Найджел, нахмурив лоб, стал из-под ладони его рассматривать.

— Это не английский герб, и не французские лилии, да и не бретонский горностай, — сказал он наконец. — Владелец замка сражается сам за себя — на знамени его собственный герб. Мне думается, это червленая голова на серебряном фоне.

— Кровавая голова на серебряном блюде! — воскликнул француз. — меня предупреждали о нем. Это вовсе и не человек, друг мой Найджел. Это чудовище, которое воюет с англичанами, французами и всеми христианами. Вы никогда не слышали о Мяснике из Ла Броиньера?

— Нет, никогда.

— Его клянет вся Франция. Мне говорили, что в этом самом году он казнил Жиля де Сен-Поля, друга английского короля!

— Да, да, теперь припоминаю: я что-то слышал об этом в Кале еще до похода.

— Так вот, значит, где он живет, и упаси вас Господь ступить за те ворота — оттуда еще ни один пленник не возвращался живым. С самого начала этой войны он был сам себе король, и вон в тех подвалах лежит все, что он награбил за одиннадцать лет. Ну, как тут правосудию до него добраться, если никто не знает, чьи это земли? Вот когда мы выпроводим вас всех обратно на ваш остров, нам придется, клянусь Матерью Божьей, заплатить тяжкий долг тому, кто живет в той громаде.

Пока они наблюдали за замком, снова раздался звук трубы. Он доносился не из замка, а с дальнего конца ущелья, но из-за стен вновь прозвучал ответный сигнал, и вслед за тем показался растянувшийся длинной шеренгой отряд мародеров, возвращавшихся домой из какого-то набега. В авангарде во главе отряда копейщиков ехал высокий дородный человек в медных доспехах; в луча заходящего солнца он сиял, как раззолоченный идол. На голове у него не было шлема, он вез его на шее лошади. У него была длинная, нечесаная борода, доходившая до нагрудника, по спине вились такой же длины волосы. Рядом с ним ехал оруженосец со знаменем — высоко над их головами полоскалась на ветру та же кровавая голова. За копейщиками шла вереница мулов с тяжелыми вьюками, а по обе стороны от них брела толпа несчастных поселян — их гнали в крепость. Замыкал шествие еще один отряд копейщиков. Эти вели человек двадцать пленных, которые шли плотным строем.

Найджел некоторое время смотрел на них, потом вскочил на лошадь и под прикрытием хребта помчался в другой его конец, чтобы быть поближе к воротам крепости. Не успел он занять новую позицию, как кавалькада подошла к подъемному мосту и под приветственный рев тех, кто толпился на стенах, стала гуськом проходить в замок. Найджел еще раз пристально посмотрел на пленных в хвосте колонны и вдруг так заволновался, что вышел из-за валуна и оказался на открытой вершине.

— Клянусь святым Павлом! — вскричал он, — так и есть! Я вижу там коричневые куртки. Это английские стрелки!

В то же время самый последний пленный, здоровенный широкоплечий человек, оглянулся и увидел над собой на вершине холма блестящую фигуру без шлема, на груди которой горели пять алых роз. Одним движением руки он оттолкнул стражей и на мгновенье оказался вне толпы.

— Сквайр Лоринг! Сквайр Лоринг! — закричал он. — Это я, лучник Эйлвард! Это я, Сэмкин Эйлвард!

В ту же минуту его схватила дюжина рук, ему заткнули рот и швырнули в ворота, как в зловещую черную пасть. Потом железные створки, загремев, сомкнулись, решетки поднялись; пленные и захватчики, грабители и добыча исчезли во чреве мрачной безмолвной крепости.

 

Глава XX




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.