Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

В МАСТЕРСКОЙ САВРАСОВА 5 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Архипов, братья Коровины, скульптор Матвеев прошли через эти выставки.

"Осенний день. Сокольники" -- так назвал Левитан свою выставочную

картину -- поместили очень выгодно, на хорошем свету, какой только возможен

был на узкой Мясницкой улице, в полутемном старинном здании. Школе было

лестно похвалиться талантливым своим воспитанником, и его произведение

выделили на особую стену, среди самых интересных и отобранных.

Настал день вернисажа. Левитан проснулся еще затемно. От волнения его

лихорадило. Он взглянул на свои руки и поморщился: они мелко-мелко дрожали.

Юноша стиснул кулаки, и это не помогло. Левитан вспомнил, как прошлым летом

в Салтыковке карапуз лет девяти-десяти вылез из озера к сидевшей на берегу

старухе и сказал: "Посмотрите, бабушка, как у меня нижняя губа трясется.

Отчего? Я совсем не озяб, а весь дрожу". Бабушка засмеялась и велела внучку

скорее одеваться. Левитан вспомнил, улыбнулся и закрыл рот ладонью -- у него

тоже вздрагивали губы.

Художник нетерпеливо подошел к окну. Пустая улица лежала еще в мутном

полумраке, какой бывает только зимой. Не утро, не вечер. Сумеречное время

тянулось долго. Левитану надоело ждать, пока наконец посветлело и стали

появляться люди с поднятыми меховыми воротниками. Морозило, ранние пешеходы

бежали почти вприпрыжку, пар струился из-под воротников, и края их

серебрились инеем. Левитан зябко повел плечами, натянул на себя осеннее,

вытершееся до основы рыжеватое пальто, закутался шарфом и вышел.

"Цирюльник Мокей Петухов с Малой Лубянки" -- как значилось на вывеске

-- уже открыл свое заведение. Здесь давали на прокат маскарадные костюмы.

Левитан долго рылся в грудах оперных боярских кафтанов, в черных одеяниях

капуцинов, в камзолах щеголей, пока не отыскал подходящий скромный сюртучок,

еще хранивший на рукавах и полах желтый воск от елочных свечей. Цирюльник

Мокей Петухов разъяснил юноше, что сюртук брали, когда маскировались старым

евреем из Бердичева.

-- Вот он мне и пригодится как раз, -- сказал Левитан. -- Но нельзя ли

вывести пятна от воска?

Цирюльник нахмурился, отрицательно махнул рукой и пробурчал:

-- У нас берут костюмы нарасхват, какие есть. Нам некогда заниматься

чисткой. Сами можете. Воск выводится просто. Раскалите на огне столовый нож,

положите промокательную бумажку на пятно, можно и не промокательную, только

дотронетесь, воска и следов не останется.

Левитан взял сюртук на один день, до вечера. Цирюльник получил деньги и

потребовал для верности паспорт. Художнику пришлось сбегать домой и

принести. Наконец костюм завернули в бумагу, и Левитан торопливо понес его.

Цирюльник вдруг испугался за сохранность своей вещи.

-- Постойте, постойте, -- закричал он, останавливая юношу в двери, -- я

вас, господин, предупреждаю, не прожгите сюртук, вам придется заплатить

тогда всю его стоимость, как за новенький-с.

На вернисаже больше всего неловко было Левитану за сестру. В семейной

гордости за брата, она разрядилась так, что всем бросалась в глаза.

Напудренная, с мушкой около рта, распаренная и пунцовая от жары, она

подходила к Левитану и брала его под руку. Левитан дико осматривался по

сторонам и осторожно старался освободиться от любвеобильной и тщеславной

сестры. Доброй и наивной женщине было лестно и приятно показать свое родство

с Исааком, и она крепко держалась за рукав прокатного сюртука. Юноша

мучительно боялся, что от горячих ее рук останутся пятна, а Мокей Петухов

беспощаден. Наконец Левитан не выдержал тайных своих мук и бесцеремонно

вырвался из сестрицына плена.

Кроме товарищей-учеников, перед "Осенним днем" стояла посторонняя

публика, среди нее назойливо вертелась беспокойная сестра и даже к ужасу

Левитана затевала разговор с незнакомыми людьми. О чем она говорила, было

понятно. Юноша горел от стыда, почти ненавидел восторженную и умиленную

улыбку сестры, ее влажные, ласковые, сияющие глаза. Он только издали, через

три комнаты, поглядывал на свой пейзаж. Друзья по мастерской Саврасова

хотели показать товарищу какой-то недостаток в картине, позвали юношу, потом

потащили, но он уперся и схватился за легкий выставочный щит. Левитана

оставили.

Николай Чехов пришел на вернисаж со своим братом Антоном Павловичем,

который нынешней осенью приехал из Таганрога и поступил в Московский

университет на медицинский факультет. Братья заметили необычный наряд

Левитана, лукаво усмехнулись; художник почувствовал себя неуклюжим в слишком

длиннополом сюртуке. Николай Павлович таинственно отвел друга в дальний

угол, где никого не было, подмигнул Антону и начал расстегивать пуговицы на

груди Левитана. Юноша смотрел ошеломленно и не сопротивлялся. Николай

Павлович широко распахнул сюртук. На черной шелковой подкладке, в рамочке,

было вышито желтым несколько слов.

-- Тавро гласит, -- сказал Антон Павлович, близоруко прищуривая глаза и

наклоняясь ближе: -- "Сия вещь принадлежит владельцу цирюльни на Малой

Лубянке, Мокею Агееву сыну Петухову с сынами и дочерями К-о". Антон Павлович

тихонько засмеялся. Николай Павлович рассыпался звонкой тоненькой трелью.

Левитан поскорее застегнулся, стал давиться смехом и вдруг разразился им

сильнее и громче обоих братьев.

-- Дураки, -- прокартавил юноша, -- откуда вы все знаете? Я не видал

этой надписи. Прошу вас никому не говорить.Надо мной будут потешаться.

На вернисаж приехал вместе с московским генерал-губернатором

Долгоруковым московский митрополит, разные знатные и сановные особы. Это уж

было выше сил Левитана, и он спрятался в столовую к Моисеевичам,

притворившись голодным. По неопытности он вообразил, что важные люди, едва

взглянув на его пейзаж, почувствуют к "Осеннему дню" такую же нежность,

какую к нему испытывал сам автор. Пораженные, они захотят его видеть, с ними

придется разговаривать, и они, наверное, сразу сообразят, что на дебютанте

прокатный маскарадный сюртук.

-- Стой, куда ты? -- удержал его Николай Павлович Чехов. -- А вдруг

тебя начнут искать?

-- Он от этого и бежит, -- серьезно сказал Антон Павлович и, подумав,

добавил: -- Зря торопитесь. Почти не случается так в жизни, чтобы молодых

художников на руках носили. Нет, не читал и не слыхал о подобных историях.

Давно отбыли именитые гости. Вслед за ними явился полупьяный Алексей

Кондратьевич Саврасов. Он шумно прошелся по выставке, громко провозглашая

отметки, которые бы поставил ученикам.

-- Единица! -- резко говорил он перед одним портретом. -- Это же не

художник, а пастух, играющий на самодельной дудке! А вот этому можно около

трех назначить. Своего нет, так хоть чужие приемы маленько усвоил. Тьфу! --

плевался он у других щитов. -- Выставка должна быть гордостью училища, а тут

как на развале у Китайской стены... Саврасов ничего не понимает или он

понимает много, а такую дрянь надобно держать художникам по темным чуланам

-- кадушки с капустой и огурцами закрывать, нельзя тащить ее на белый свет.

Стыдиться же людям надо!

Он двигался из комнаты в комнату, сопровождаемый неприязненными

взглядами обиженных учеников-неудачников, а больше того ненавидящими

взглядами профессоров, из мастерских которых вышли плохие вещи.

Левитан просидел у Моисеевичей и буйное шествие любимого своего

учителя. Об отметке юноша узнал от Чехова. Когда художник вернулся на

выставку, Николай Павлович весело сказал:

-- Был старик... Шевелюра на боку... Глаза злые... Кое-кто из

профессоров попрятался, а сторожа по знаку Перова изготовились... Пять с

двумя минусами тебе поставил. Кричал: "Где Исаак? Почему ненужную женщину

влепил в пейзаж?" Вот тут пойми и разберись. Я тебе ее вписал, думал иначе

нельзя, а выходит, я напортил и советом и делом. Мне за мой портрет отметки

не было, но... черт, целовать меня принялся публично... Совсем Антона

очаровал... Тот так за ним по пятам и ходил...

-- Ч-чудной Саврасов! -- воскликнул Антон Павлович. -- Живой, горячий,

умный! Когда смотрел его картину "Грачи прилетели", невольно подумал, что,

наверно, такую вещь может написать только замечательный человек. Теперь вижу

-- не ошибся. Рад, что на вернисаж пришел. Один Саврасов того стоит. Ка-ак

он энергично и прямо разносил всякую дрянь. Развесили ведь много же хлама.

Право, как в плохой лавочке картин, где хозяин ничего не понимает в

искусстве. Невежда просто скупает по дешевке все, что ни принесут. Он и за

маляра и за гения платит по пятачку.

Незадолго перед закрытием, когда схлынула публика, один за другим

приехали владельцы картинных галерей - Солдатенков и Третьяков.

Солдатенков обходил комнаты быстро, разочарованно качал головой и, к

общему удивлению учеников, купил на последнем щите несколько заурядных и

серых вещей. Им Саврасов даже не поставил самой низкой отметки, а только

закрыл от них глаза руками и, дурачась, мелко перекрестил свою грудь. И

сразу после отъезда Солдатенкова Николай Павлович Чехов сказал Левитану:

-- Видишь, Исаак, как расправляется Солдатенков. Решил, что все-таки

неудобно ничего не купить. Ну, напоследок и ткнул пальцем: забираю-де оптом,

заверните. На будущий год давай просить совет профессоров, чтобы нас с тобой

непременно повесили на дополнительном щите. Он солдатенковский. Хорошие

поместим в первых залах, под псевдонимом, а сюда давай под полным титулом.

Возьмут скорее.

Левитан вздохнул и одернул свой сюртук, тянувший в плечах.

-- Как будто он сидит на мне не совсем хорошо? -- тихо спросил Левитан.

-- Я ужасно беспокоюсь. Так неловко ходить в костюме, не по тебе шитом. Я

устал, и вернисаж мне надоел, лучше бы его не было.

Чехов поправил левитановский сюртук и пошутил:

-- Ага. Надоел! Это, брат, ты из зависти. Завистники всегда так

говорят. Вон солдатенковские счастливцы теперь собственные сюртуки могут

купить...

Павел Михайлович Третьяков казался очень скучным, ленивым и

нерешительным человеком. Он еле переставлял ноги, медленно переходя от

одного щита к другому. Он подолгу стоял перед каждой картиной, отодвигался

от нее, смотрел издали, вблизи, сбоку. Иногда Третьяков возвращался обратно

к какой-нибудь вещи и задерживался перед ней дольше, чем в первый раз.

Левитан искоса следил за Павлом Михайловичем. Ученики притихли,

наблюдая за знаменитым собирателем. Ни у кого не было особенных надежд на

успех. Ученики понимали, как трудно попасть в галерею, расположенную в

Лаврушинском переулке. Ученикам, однако, было приятно и лестно, что

собиратель серьезно интересовался их работами, не жалел своего времени.

Левитан дрогнул и не мог больше смотреть на Третьякова, когда он

остановился у пейзажа "Осенний день". Павел Михайлович не задержался здесь.

Юноше даже полегчало: ждать нечего, картина не произвела впечатления. Братья

Чеховы прекрасно поняли, что в это время происходило в душе Левитана. Вместе

с ним они отвернулись от разборчивого Третьякова и завели какой-то

посторонний, не относящийся к искусству, разговор. Левитан слушал, мало

понимая и втайне тоскуя.

-- Смотрите-ка, Исаак, -- вдруг радостно сказал Антон Павлович, -- а

ведь этот Лоренцо Медичи из Замоскворечья опять постаивает перед вашими

"Сокольниками". Послушайте, по-моему, у вас клюет...

Левитан побледнел. По лицу его прошло такое страдание, что Антон

Павлович испугался, предполагая у художника обморок. Чехов осторожно

придержал юношу под локоть и невольно взглянул в ту же сторону, куда были

устремлены ужаснувшиеся глаза Левитана. Рядом с Третьяковым стояла сестра

художника. Она что-то без умолку говорила, размахивала и разводила руками и

почему-то несколько раз присела. Третьяков немного отодвинулся от женщины и

молча кивал головой. Потом он повернулся по направлению к Левитану, на

которого показала пальцем счастливо улыбающаяся сестра художника.

-- Боже ты мой! Какое посмешище она из меня делает! -- горько и

отчаянно пробормотал юноша. -- Который раз, дура, по-медвежьи старается

вывести меня в люди!

-- Полно, -- успокоил Николай Павлович, -- у хорошенькой женщины грехов

нет. У нее даже глупость -- достоинство. Что бы она ни наляпала, Третьяков

будет только улыбаться и поддакивать. Смотри, она зовет тебя. Иди скорее. Я

уверен, что Павел Михайлович покупает "Осенний день".

Женщине не терпелось, она перестала делать знаки брату и примчалась

сама, стремительная, горячая, праздничная.

-- Ах, какой ты неловкий байбак, Исаак! -- прошептала она недовольно.

-- Ты должен стоять около своей картины, а ты прячешься по углам, будто паук

в своей паутине.

Левитан подошел хмурый, растерянный, хотел сунуть руки в карманы, в

забывчивости пошарил по бокам и вспомнил, что был не в удобном своем

пиджачке, а в этом проклятом сюртуке с одним карманом позади, где-то под

болтающимися фалдами.

Павел Михайлович смотрел ласково.

-- А я вас уже знаю, -- сказал он, -- с сестрицей вашей мы давно

знакомы... Я наслышан о вас... "Осенний день" мне понравился... Вам,

кажется, восемнадцать лет? -- неожиданно спросил Третьяков.

Левитан не успел ответить: за него поспешила сестра.

-- Да, ему только, только восемнадцать! -- громко и горделиво

произнесла она. -- Он у нас младшенький...

Несносный длинный сестрин язык не давал покоя. Художник в ярости,

подчеркнуто грубо, еле владея собой, отстранил сестру и резко сказал:

-- За тобой пришел муж... Он в вестибюле тебя дожидается. Иди скорее...

Ты с утра на выставке.

Женщина зарозовела от обиды, больно ущипнула брата повыше локтя, но не

забыла незаметно от Третьякова оправить братнин сюртук, потянув книзу

разошедшиеся в стороны фалды. Третьяков простился с ней с плохо скрываемым

удовольствием, взял под руку Левитана и усадил его на ближний диванчик.

-- "Осенний день" я готов приобрести, -- сказал Павел Михайлович, --

давайте торговаться. Если не будете дорожиться, сговоримся. Я заплачу

столько, сколько пейзаж действительно стоит. Я купил много картин и немного

научился, чтобы и не передавать художникам и не обижать их.

-- Я знаю, знаю, -- пробормотал Левитан, пораженный своей нежданной

удачей, не способный в эту минуту даже думать о деньгах. -- Вы, Павел

Михайлович, назначайте сами.

Третьяков недовольно насупился.

-- Нет, зачем же так, -- протянул он сухо. -- Художник должен знать

себе цену, я никогда сам не назначаю.

Он внимательно всмотрелся в Левитана и понял, что придется сделать

исключение: рядом сидел большеглазый, красивый юноша с алыми щеками,

курчавый, мечтательный, его не было на земле,

он где-то витал.

-- Проведите меня в профессорскую, -- попросил Павел Михайлович с

усмешкой. -- Профессора живописи цену деньгам знают. Они не продешевят.

Пусть они от вашего имени торгуются со мной.

На следующее утро в Школе живописи, ваяния и зодчества у Левитана было

больше завистников, чем друзей. Взволнованный удачей, юноша ходил тихо,

задумчиво, стыдливо опуская глаза, когда его поздравляли.

Алексей Кондратьевич пришел в мастерскую после трехнедельного запоя.

Саврасов устало и расслабленно говорил, часто зевал, медленно передвигался

от одной ученической работы к другой. Наконец он приблизился к Левитану и

долго, молча трепал его по плечу.

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.