Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Алексей Кондратьевич Саврасов





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

 

Теперь косо, на одном гвоздике, болтался лишь клочок бумаги. Слово

"академик" было вычеркнуто резким движением черного твердого карандаша,

который сломался, пробороздил поверхность и в ямке оставил крошку острого

графита. Поверх замаранных чернилами имени и отчества во всю длину их

Саврасов размашисто написал углем: А л е ш к а. Левитан узнал почерк Алексея

Кондратьевича, и сердце ученика больно сжалось. На звонок вышла незнакомая

женщина, неприязненно осмотрела посетителя, пустила в квартиру, усадила, а

потом сказала, что хозяин не ночевал дома уже трое суток. Потом женщина

быстро-быстро замигала, зажала рот рукой и отвернулась. Левитан что-то

забормотал несвязное, смутился своими словами и не. знал, куда ему деваться.

Женщина вдруг поднялась и сказала:

-- Наведайтесь к нам завтра. Он редко пропадает на три дня...

Левитан поторопился на лестницу.

И во второй и в третий раз не застал Левитан Алексея Кондратьевича. И

женщина раздраженно выкрикнула, стоя в полураскрытой двери:

-- Квартира академика Саврасова это такое место, где он реже и меньше

всего бывает! Ищите его по трактирам и трущобам, если уж он так необходим.

Наверно, тоже знаете трактиры "Низок", "Колокола"... Там всегда пьянствуют

художники. И старые и молодые.

Она хлопнула дверью, снова высунулась и добавила со злобой:

-- Нынче он, кажется, облюбовал трактир "Перепутье" в Петровском парке.

Это далеко, люди кругом незнакомые, родные не явятся и не помешают.

Левитан принялся за самостоятельные поиски. Женщина знала трактиров

меньше, чем их существовало на самом деле. Художник каждый свободный вечер

обходил их десятами, забегал и днем в разное время. Саврасова знали повсюду,

удивлялись, что он давно не был, и не могли указать, где загулявший

академик.

Левитан почти ежедневно поднимался в мансарду Ивана Кузьмича

Кондратьева. На хлипкой двери висел огромный замок, какими запирают хлебные

амбары. Небольшая связка румяных баранок на мочале прикрывала замок, а на

земле возле двери стояла нераскупоренная, красноголовая сотка водки. Кто-то

явился сюда с выпивкой и закуской, не застал хозяина и оставил свои пожитки.

Может быть, это был сам Алексей Кондратьевич. Левитан снова и снова

осторожно ступал по темной лестнице к мансарде. Баранки сохли и чернели от

пыли -- никто не трогал, никого не было.

В конце второй недели замок сняли. Иван Кузьмич не удивился появлению

Левитана и понял, кого тот искал.

-- А Пуссен, плюс Шишкин, плюс Саврасов, -- пошутил Кондратьев. --

Маэстро разыскиваете? Тю-тю, не найти. Гуляки праздные, мы попили довольно

-- пятнадцать дней зарю встречали шумно... -- Иван Кузьмич забыл стихи и

выругался. -- А, черт, какая стала скверная память! Впрочем, она мне и не

нужна... Я могу читать по тетради...

Поэт Никольского рынка еще не совсем вытрезвился, находился в игривом

настроении и рад был случаю побалагурить с неожиданным гостем.

-- Не имею полномочий открывать пристанище моего знаменитого друга, --

произнес он, -- могу сказать только одно: выпито было зело... Уж мы с

Алексеем Кондратьевичем питухи опытные. Саврасов на пари с одним кутящим

барином выпил бутылку коньяку через соломинку. Барина мы повстречали в

кабачке на Балчуге. Рожа такая неприятная у помещика, круглая, тарелкой,

толстые уши стоят по-ослиному, нос с ноготок, глаза по кедровому орешку...

Амбиции зато целый кошель. Ну, его Саврасов на обе лопатки и уложил, дурака.

Всю ночь нас угощал и удивлялся крепости Алексея Кондратьевича.

Иван Кузьмич по крайней мере час мучил Левитана, делясь с ним

причудливыми приключениями, какие происходили с бедным Саврасовым в

несчастные дни его запоя. Наконец Кондратьев достал из-под кровати

стеклянную банку с мочеными яблоками и, надкусив одно, предложил Левитану

другое:

-- За величиной не гонитесь. Маленькое меньше растет, скорее созревает

-- значит оно желтее, спелее - и вообще аппетитнее.

Только сейчас художник сказал, зачем он искал Алексея Кондратьевича.

-- Интересно посмотреть, -- произнес с любопытством Иван Кузьмич, -- а

вдруг вы из художников художник? Правда, едва ли... Нет, отчего же, --

сейчас же поправился он, -- это я сам себя оспариваю. Один глаз у меня на

восток, другой под шесток, как говорится в народной поговорке. Вас всегда

Алексей Кондратьевич одобряет. Похвалу Саврасова получить не легко. Значит,

шагнете вы широко, если... если не сопьетесь...

Левитану была приятна похвала Саврасова, даже переданная этими

полупьяными устами.

-- Даю слово пить в меру, -- ответил Левитан улыбаясь.

-- То-то! -- воскликнул Иван Кузьмич. -- Вы поняли мое предостережение.

Берегитесь этой сорокаградусной заразы. Гадость, гнусь, смерть... Ни один

художник на свете не создавал в пьяном виде хороших произведений.-- Он

помолчал, подмигнул лукавым глазом, и с усмешкой продолжал: -- Разве мы с

Саврасовым? -- Кондратьев глубоко задумался. -- Да Вы написали картину...

Вам нужен Алексей Кондратьевич. Хорошо, я скажу, где он. Но с условием --

никому ни ry-гу. Особенно домашним Саврасова. Они сразу придут, будут звать

домой, заплачут. Алексей Кондратьевич и сам разревется. Тогда он смирный,

послушный, его можно вести за руку, как маленькое дите... Саврасов у Сергея

Ивановича Грибкова на вытрезвлении.

-- Это кто такой?

Иван Кузьмич сел на кровати, осуждающе развел руками и горячо

заговорил:

-- Воистину замечательных людей не знают в России! Да он же бывший

ученик

школы на Мясницкой. Грибков из Касимова на Оке. Мещанин был, бедняк.

Школу окончил с бубнами и литаврами. Славу ему все сулили. А пришлось

держать собственную живописную мастерскую, церкви расписывать, дом купил у

Калужских ворот. Домина большой, о двух этажах. Полон всякой нищеты --

прачек, мастеровых. Никто Грибкову денег за квартиры не платит, а он никогда

не спросит сам. Так и живут, посмеиваясь над добрым хозяином-чудаком.

В мастерской Сергея Ивановича шестеро мальчуганов-учеников. Они трут

краску, на побегушках у мастеров, все делают по хозяйству. Это днем. А

вечером Грибков ставит им натурщика. Никому не доверяет мальчишек. Руководит

сам работой. Каждый вечер пишут натуры. По праздникам Сергей Иванович для

учеников и мастеров вечеринки устраивает. Чай, пряники, орехи. Водку и пиво

не допускает. Сергей Иванович в дружбе с художниками -- Невревым,

Шмельковым, Пукиревым, Саврасовым... Алексей Кондратьевич вытрезвляется там.

Левитан услышал грустные вещи о Саврасове. В последний запой Алексей

Кондратьевич явился в грибковскую мастерскую в рубище. Когда нигде больше не

давали в долг, а буфетчикам в трактирах, для которых он рисовал все, что

закажут, за водку и закуску, надоело художество, он пропил с себя костюм и

остался в одном нижнем, еле прикрытом какой-то рванью. Холод и голод привели

его в гостеприимное и дружеское пристанище к Калужским воротам. Сергей

Иванович обнял старого товарища и повел его в комнаты. Грибков поклонялся

его таланту, и появление Саврасова в таком виде как бы накаляло давнишние

чувства. Алексей Кондратьевич молча, покорно, ни на кого не глядя,

подчинялся всему, что с ним делали. Грибков кликал ученика-мальчика и

отправлял гостя в баню. Провожатый тащил под мышкой тяжелый узел с бельем и

платьем Сергея Ивановича. Подстриженный, нарядный, возвращался Алексей

Кондратьевич и начинал новую, трезвую жизнь.

Грибков не энал, как скрасить саврасовскую скуку после запоя, кормил

художника на убой, укладывал на пухлые перины, развлекал вечеринками с

гармонией и гитарами, вкладывал ему в руки кисть, стараясь увлечь работой --

этим могучим испытанным средством от всякой человеческой тоски. Но

пристально смотрел умоляющий косой взгляд Саврасова на своего восхищенного

почитателя, прося его лишь глоток водки. Сергей Иванович был неумолим.

Алексея Кондратьевича опаивали баварским квасом, кислыми щами, содовой,

зельтерской.

Левитан разыскал дом Грибкова. Художника ввели в столовую. Алексей

Кондратьевич пил кислый багровый клюквенный морс, до которого был большим

охотником. Грибков делал его как-то особенно, никому из домашних не доверяя

ответственного производства. На столе стояли два пузатых огромных графина с

этим вытрезвительным напитком. Саврасов неловко зашевелился на своем стуле,

перестав есть и пить, недовольный, что убежище его было открыто. Левитан это

понял и застеснялся. Он поторопился объяснить Алексею Кондратьевичу причину

своего появления. Саврасов опросил у Грибкова:

-- Можно ему принести картину сюда?

-- В любой день и час, -- ответил Грибков. Алексей Кондратьевич

повернулся к Левитану и сказал:

-- Кстати, не один я буду смотреть картину. Пусть она пройдет через

грибковскую

мастерскую.

-- Много чести, много чести, -- довольный, зашумел хозяин, -- мы ведь

со святыми угодниками возимся. Пейзаж у нас только условный. Горочки,

деревца чахлые, зелень скупая... Где уж нам учеников Алексея Кондратьевича

контролировать, мы богомазы...

Саврасов зажал уши и сказал Левитану:

-- Не верь ему. Сам оканчивал курс в Школе живописи на Мясницкой,

позднее премию получил за картину "Ссора Ивана Ивановича с Иваном

Никифоровичем". У меня и памяти нет, а вещь эту до сих пор помню. Шумела.

Завистники ее обступали гурьбой в помалкивали.

Грибков безнадежно махнул рукой и с болью сказал:

-- Что вспоминать времена plusquam регfektum (давно прошедшие). Прошли

без следов всяких.

-- Для кого как, -- не согласился Алексей Кондратъевич. -- А Общество

любителей художества забыл? Кто там за исторические картины сорвал несколько

первых премий? Ох ты, богомаз хитрый!

На другой день Левитан принес свою картину. В кабинете Сергея Ивановича

за зеленым ломберным столиком играли в винт Саврасов, хозяин и двое каких-то

незнакомых людей. Грибков нарочно затевал игру, чтобы проиграть Саврасову,

иначе бы он не взял помощи. Алексей Кондратьевич недолго посмотрел картину,

взял мелок, которым записывал выигрыши и проигрыши на сукне, и на исподе

левитановского пейзажа написал: " Больш . серебр. медаль".

-- Одобряю вполне и категорически, -- сказал Грибков, -- ученик того

стоит.

Вдруг один из винтеров, самый старый, сухонький, с маленькими живыми

серыми в крапинках глазками, резко проговорил:

-- А я нахожу, что картина немного вымучена...

Грибков нашел в картине столько достоинств, что Левитан со страхом

поглядывал на Саврасова. Сергей Иванович кричал об учениках, побеждающих

своих учителей, приводил в пример Жуковского и Пушкина, ссылался на

"жизнеописания" Вазари и закончил:

-- Алексей Кондратьевия был бы счастлив покориться своему ученику,

произойди такая история. Кто любит воем сердцем искусство, тот иначе и

рассуждать не смеет. Без этого искусство развиваться не может. В искусстве

было бы тогда лишь количество, а не качество. Неужели вы думаете, что позади

нас все уже сделано великими художниками, а впереди остались одни подражания

и доделки. Не согласен. Я приветствую каждого юнца, который будет в силах

поколотить стариков. Полушки не дам за подражателя. Это -- дым от сгоревшего

полена.

Саврасов рассеянно рисовал на зеленом сукне елочку, пушистую, осыпанную

снегом. Алексей Кондратьевич едва ли слышал и половину яростного спора.

-- Ну, давайте же играть в винт, -- вдруг произнес Саврасов, -- я

чувствую себя в ударе и хочу обыграть вас всех. Особенно содержателя рулетки

Монте-Карло у Калужских ворот Грибкова...

Он взял снова лавитановский "Осенний день над сжатым полем", повернул

оборотной стороной и поставил мелком жирную точку после слова "медаль".

Грибков захлопал в ладоши.

-- Вот это точность! -- воскликнул он. -- Забытую точку всегда надо

ставить!

Левитан понес свое произведение домой окрыленный, бодрый, горячий. Он

всю дорогу боялся стереть мел на обороте картины и часто осматривал -- цела

ли была дорогая подпись учителя.

Утро следующего дня началось с разочарований. Левитан принес свою вещь

в школу. В профессорской был один Перов. Он оглядел Левитана, пейзаж, прочел

саврасовскую резолюцию и удивленно спросил:

-- Это... кто же расписался? Не узнаю почерка... А, Саврасов Алексей

Кондратьевич! Сразу не сообразил. Ну что же... Оставьте... Скоро соберутся

остальные профессора... Я покажу.

Левитан торопливо пошел к двери.

-- Слушайте, Левитан, -- позвал Василий Григорьевич. -- Разве Алексей

Кондратьевич был в мастерской? По-моему, Саврасов исчез месяца полтора

назад.

-- Я видел его вчера, -- ответил Левитан.

-- Он... в полном здравии? Он работает дома? Он не говорил, когда

пожалует на занятия? Вы его любимый ученик и...

Вопросы задавал Перов таким тоном, что Левитан с тоской почувствовал,

как Саврасова не любили в профессорской.

-- Я не знаю, -- вяло ответил Левитан, -- я не спрашивал. Да и неудобно

мне у Алексея Кондратьевича спрашивать о том, что меня не касается.

Перов поймал летучий неприязненный взгляд ученика. Василий Григорьевич

был обидчив. До сих пор он ценил Левитана и свое нерасположение к Саврасову

не переносил на юношу. Но сейчас чувства этого саврасовокого любимца

проявились столь открыто, что Перов не сладил с собой и на злой укоряющий

взгляд молодого человека ответил таким же. Левитан вышел.

Перед концом занятий художник подошел к профессору Прянишникову. Тот

сразу тяжело вздохнул и сказал:

-- Да, да, я видел, но только мельком. Первое впечатление неважное...

Впрочем, иногда это и обманывает, надо привыкнуть к вещи, вглядеться в нее,

тогда вдруг побеждает одно хорошее. Это мое личное мнение. Я не знаю, как

другие думают. Я часто остаюсь особняком...

Левитан слушал. Все это было неправдой. Прянишников лгал, смотрел

куда-то вдоль коридора, кому-то замахал рукой, обрадовался случаю и убежал.

Левитан проходил мимо профессорской. Из нее выглянул Евграф Сорокин и

спрятался.

Через неделю поздно вечером Левитан подошел к дому Грибкова. Оттуда

доносилась музыка. Это Сергей Иванович развлекал своих мастеров и учеников.

Художник вскарабкался к высокому окну и заглянул внутрь помещения. Алексей

Кондратьевич сидел в глубоком кресле рядом с Грибковым и наблюдал за

танцующими. Саврасов был весь внимание, весел, светел и радостен. Грибков

косил на него лукавый, умный свой глаз, и по лицу устроителя танцев

скользило полное удовлетворение: он доставил хорошие минуты не только своим

иконописным помощникам, а и почетному, дорогому, несчастному гостю, удачно

проходившему искус вытрезвления.

Левитан протискался к учителю. Саврасов, бегло окинув подходившего

взглядом, равнодушно сказал:

-- Картину "Сжатое поле" не признали достойной медали...

-- Откуда вы знаете? -- удивленно вырвалось у Левитана.

-- Не трудно догадаться, -- угрюмо проворчал Алексей Кондратьевич. --

Саврасова хотят заставить подать в отставку...

-- А Саврасов сам ни за что не подаст, -- хмуро и резко выпалил

Грибков. -- История старая: всегда и повсюду выживали из всех учреждений

казенной России людей выдающихся. У них горб, мундир на них надет

неправильно, пуговица пришита не на том месте...

-- Одну картину не признали, другую будете писать? -- недружелюбно

спросил юношу Саврасов, -- чин классного художника нужен? Без чинов в России

не проживешь?

Левитан вспыхнул, гордо посмотрел на учителя и ответил:

-- Нет, вы не угадали, Алексей Кондратьевич. Если бы меня даже имели

право заставить это сделать, им бы не удалось.

Алексей Кондратьевич заулыбался, усадил Левитана рядом с собой, вынул

из кармана горсть орехов и пересыпал их в карман ученика. Казалось, мир и

согласие охватили встревоженную было душу Саврасова. Левитан заметил, что

зато Грибков находился далеко не в прежнем беззаботном расположении духа.

Часов в одиннадцать ужинали в столовой. Грибков наклонился к уху Левитана и

шепнул:

-- Никогда, молодой человек, не приходите дурным вестником на праздник.

Вы очень взволновали Алексея Кондратьевича.

Левитан низко наклонил голову к тарелке. Он неуклюже резал на ней

телятину, нож соскочил, и по чистой, добротной, белее сахара льняной

скатерти с мелкими розанчиками широко расплескался рыжий соус.

-- Подливка у нас к телятине злая, -- сказал Грибков со смехом, -- а

еще злее прачка Федосья. Федосья за свой долгий век на практике удачно

испробовала много домашних средств против всяких пятен на белье. В прошлую

пасху разговелись, пошли в кабинет курить, все оставили как было. А у меня

есть кот, зовем -- отец Питирим. Очень на одного знакомого архиерея походит.

Кот на пасхальный стол вскочил и набезобразничал. Вся скатерть стала

разноцветная. Федосья шутя справилась. Принесла не скатерть, а пелену

снежную.

Сергей Иванович несколько раз добродушно с Левитаном чокнулся --

словом, ужин продолжался без всякой заминки. Алексей Кондратьевич захотел

видеть отца Питирима, и шустрая девушка принесла огромное, белое, с длинной

шерстью, точно у полярной лайки, ленивое, зевающее существо. Саврасов взял

его на колени. Отец Питирим ткнулся мордочкой в серую жилетку Алексея

Кондратьевича, свернулся пушистой, густой муфтой и начал мурлыкать.

Почему-то это так умилило Саврасова, что на глазах у него появились слезы, и

он судорожно погладил кота.

-- Отец Питирим, -- крикнул Грибков, -- сделай головкой, ну, сделай

головкой.

Кот поднялся, разумно посмотрел на хозяина и стал обеими своими пышными

щеками тереться о жилетку Саврасова.

Кота хотели подержать все гости, и он переходил из рук в руки. Саврасов

следил за движением животного, нетерпеливо дожидаясь, когда оно снова

попадет к нему. Левитан заметил, что Грибков всячески поощрял интерес

Саврасова к животному, рассказывал про него десятки его смешных и вредных

проделок.

Алексей Кондратьевич слушал одним ухом, рассеянно и механически гладил

отца Питирима, савраеовские кудлатые брови угрюмо нависли над злыми глазами.

Вдруг Саврасов волнующимся голосом сказал:

-- Сергей Иванович, дай мне одну рюмку водки...

Грибков быстро и злобно взглянул на Левитана, которому под этим

взглядом стало нестерпимо неловко, досадно и обидно за себя.

-- Одну... не больше... Не дашь? -- в голосе Саврасова слышалась

угроза. -- Устав в монастыре у Калужских ворот не позволяет?

Щеки Грибкова зарозовели. Он подсел к Саврасову, попытался его отвлечь,

заигрывая с котом. Но Алексей Кондратьевич раздраженно спихнул отца Питирима

с колен. Тогда в свою очередь Грибков резко и твердо сказал:

-- Я в своей квартире водки не держу. Левитан почти дрожал от

возбуждения, ожидая, что Саврасов встанет и уйдет. А он неожиданно посмотрел

робко, повертел в руках винную ягоду, откусил от нее и медленно, вяло,

скучая, принялся жевать.

После ужина танцы продолжались. Левитан собрался уходить. Грибков

холодно простился с ним и сказал:

-- Вот что вы наделали, видите? Сегодня ночью или завтра, в самом

лучшем случае на днях, Алексей Кондратьевич незаметно исчезнет. Впредь

обдумывайте свои поступки, когда имеете дело с больными людьми. И надо было

вам торопиться с вашей... неудачной картиной!.. Ляпнули Саврасову, что на

него плюют в школе. Пусть бы он сам об этом узнал. -- И Грибков почти

крякнул на Левитана: -- Вы же еще раз напомнили, что Саврасов погибает! Он и

без вас об этом думает! Никогда больше не ходите ко мне, длинный язык!

Левитан побрел понурый, виноватый, с ненавистью к своей школе.

Пока Левитан был у Грибкова, на улице совсем развезло. Дул необычный

для зимы южный ветер, бурно таяло, точно в весенние темные ночи, когда

пролетают из полуденных краев первые косяки птиц. Снегу почти не осталось,

повсюду журчала и сочилась вода.

Левитан невольно подумал, что стояла любимая саврасовокая погода, она

когда-то возбуждала в нем бодрость и силы, Алексей Кондратьевич мог загнуть

голову к небу и наивно поверить в возвращение улетевших птиц. Юноша шагал по

лужам, ступил в глубокую колдобинку, окатил водой проходившую мимо старуху,

не обернулся на бранный вопль ее; пронесшийся лихач забрызгал с ног до

головы самого Левитана, -- он ничего не видел, не замечал...

Саврасов покинул Школу живописи, ваяния и зодчества через год. К

отсутствию его привыкли раньше. Алексей Кондратьевич почти не бывал на

занятиях или приходил ненадолго, мрачный, под хмельком, с трясущимися

руками, несчастный, -- бывший знаменитый Саврасов.

В тот день, в который узнали об уходе пейзажиста, саврасовская

мастерская не могла работать, ученики взволнованно делились своими

чувствами, и не было ни одного ученика, кто бы бросил камнем вслед учителю.

Левитан вспомнил все добро и внимание, какими баловал его Алексей

Кондратьевич в течение нескольких дружных, незабвенных лет.

Николай и Антон Павловичи Чеховы, навестившие Левитана, застали его

злого, в хандре и лени. Он валялся на растерзанной постели. Его оставила

аккуратность, какою он славился. На полу был сор, разбросаны были кисти,

книги. Левитан не находил сразу слов для ответа, мрачно задумывался. Братья

переглянулись и долго старались развеселить его. Но юноша не поддался на все

веселые и беззаботные шутки.

В память своего учителя, а также из личной обиды и упрямства Левитан

решил не представлять в школу новой картины взамен забракованной.

Совет терпеливо ждал, уверенный, что никто не минует пути, по которому

до сих пор шли все воспитанники частной московской академии художеств. Но

этого не случилось. Прошло три года. Ожидаемая советам картина не

появлялась, зато появились другие; о них писали, говорили в обществе, росла

известность Левитана. Молодого художника приняли передвижники на свою

очередную выставку. Его "Вечер на пашне" повесили рядом с картинами школьных

профессоров -- передвижников. Всесильное тогда товарищество художников

признало нового собрата. Для Левитана это признание было важно и дорого. За

"Вечером на пашне" последовала картина "Последний снег". Этот весенний мотив

-- остатки снега в рощицах, на склонах пригорков, на задворках --

принадлежал не Левитану, был заимствован им у Константина Коровина, но был

ближе душе Левитана, повторен им много раз и по-левитановски опоэтизирован.

Молодой художник начал говорить самостоятельным голосом.

Саврасовской мастерской повезло. На смену славному основателю ее пришел

талантливый художник Василий Дмитриевич Поленов. Пять лет назад он написал

картины: "Московский дворик" и "Бабушкин сад". Они восхитили современников,

открыв им родную, близкую, интимную красоту чисто русского пейзажа. До

Поленова никто так не видел, никто не изображал русских задворок и

захолустья такими свежими, яркими, нежными красками, никто о таким теплым

чувством не любовался обыденным и заурядным и тем не менее поэтическим.

Левитан не мог не понять, что в школу пришел достойный руководитель

пейзажной мастерской, понятный и близкий ему своим творчеством, сильный и

своеобразный колорист, каким не был Саврасов. Левитану было чему поучиться у

Поленова. Прежде всего увидеть мир многокрасочным, сверкающим, как бы вечно

молодым и вечно зеленым, чего еще не почувствовал молодой художник. Только

из-за Поленова Левитан откладывал свой окончательный разрыв со школой. Он

работал в мастерской Поленова с увлечением, невольно подпадая под влияние

даровитого колориста.

Левитан пробыл при Поленове в школе около двух лет. Положение художника

было неопределенным, неясным -- не то он ученик, не то посторонний школе.

Наконец совет устал ждать и разочаровался когда-либо получить требуемую по

уставу картину от Левитана. В 1886 году Исааку Ильичу Левитану предложили:

"За непосещение классов оставить училище и взять диплом неклассного

художника". Левитан спросил, что это значит, и ему ответили в канцелярии:

-- Вы имеете право быть только учителем рисования и чистописания.

Исаак Ильич засмеялся и на память взял диплом.

 

САВВИНА СЛОБОДА

 

 

Под Звенигородом леса, заливные луга, пригорки, а с них открываются

зеленые, кудрявые, красивые дали. Место это было известно издавна.

Звенигород стерег древнюю Москву от пришлых недругов и завоевателей. Здесь

звонили тревожно и часто в сторожевой колокол. При первых призывных ударах

его ратные люди седлали коней, и быстрые всадники мчались к Москве, оповещая

ее о приближении полчищ татар, поляков, продажных русских самозванцев. Страж

Москвы делал свое нужное и полезное дело. Но место это служило и мирным

целям. Его облюбовал и открыл еще царь Алексей Михайлович, отец Петра

Великого, страстный и пламенный охотник. Лет через полтораста после него

звенигородские края назвали русской Швейцарией, и сюда летом стали наезжать

художники для работы на открытом воздухе. Это были первые русские

пленэристы. Тысячи художников тысячи раз любовались причудливой игрой красок

в природе, которые зажигало и тушило живописное солнце, но все-таки

следовали традиции, когда-то установленной.

Пейзажист семидесятых годов Каменев поселился под Звенигородом, в

Саввиной слободе. Она расположена в глубокой зеленой лощине возле древнего

Савво-Сторожевского монастыря. Построенный на высокой горе, весь белый,

простенький, добротной архитектуры, выступающий из густых зарослей деревьев

и кустарника по крутым склонам, монастырь был когда-то летней резиденцией

царя охотника. Его недаром тянуло сюда. Эта царская подмосковная была очень

красива.

Каменев приехал на лошадях. Весеннее бездорожье измучило его. В пути

лопнула оглобля при трудном подъеме на обледенелую гору. Застряли среди

безлюдного поля между двумя деревнями и простояли полдня, пока куда-то

ускакал верхом ямщик за новой оглоблей. Он возвратился с ней, был пьян и

еле-еле приладил ее к месту. Над Саввиной слободой стояла шумная, журчащая,

рокочущая ночь -- таяли снега, дорогу распустило, иода хлюпала под колесами,

из кромешной тьмы над головой струилась нудная дождевая пыль. Дождь начался,

едва выбрались из Москвы на Звенигородский большак. Каменев вылез из телеги

мрачный. Грязная изба, которую сняла для него за неделю раньше жена, еще

больше расстроила его. Под низким черным потолком было неуютно, нище,

промозгло. Каменев подумал, что такие бывают на скорую руку построенные из

сырых бревен окотничьи сторожки в лесу.

-- Двенадцатый век... -- пробормотал Каменев, -- пещерные люди жили

немного хуже. Равнодушные дьяволы... Как бы ни жить, им все равно...

Россия...

Усталый от дорожной тряски, он спал беспробудно, долго, наконец открыл

глаза и увидел жену в беленьком нарядном фартуке, хлопотавшую около

огромного самовара. Каменев зажмурился -- так сверкало ослепительно, все в

лучах, тысячами зайчиков, это начищенное медное чудовище. Красный кирпичный

порошок высокой грудкой лежал на тусклом, в протеках, маленьком подносе. Его

еще не успели привести в порядок. Оказывается, все на свете можно изменить.

Пылающий на солнце самовар, горящие стекла в избе, даже грудка простого

красного порошка из кирпича расцветили убогое жилье художника. Вещи, милые

вещи, они живут около нас и помогают принимать жизнь проще, теплее,

радостнее. Каменев вскочил бодрый, нетерпеливый. Скоро он выбежал на улицу

и, потрясенный, замер на месте. Художник был очень чувствительным. Глаза его

увлажнились слезами.

-- Ах, черт, никак не научусь сдерживаться, -- прошептал Каменев,

быстро вытирая лицо ладонями, -- но ведь нет ничего удивительнее природы...

И действительно, казалось странным, что мир вышел из вчерашней

непроглядной ночи таким ясным и светлым, весь дождь пролился, небо

отражалось в лужах на дороге, в них плыли, покачиваясь, белые пушистые

облачка, пролетали птицы, легким дыханием ветра несло перышко, уроненное

только что протопавшим белоснежным гусем. Солнце зажгло огонь на всем

стеклянном и металлическом. Миллионами искр сверкали стремительные полые

воды извилистой Москвы-реки, гремучие ручьи малых и больших притоков, синие

блюда весенних озер по оврагам, бочаги в черных полях. Вдали мерцало, как

золотой уголь, яблоко на шпиле какой-то усадьбы, белой, с колоннадой, с

зеленой крышей. Над Саввиной слободой летали голуби. Вдруг они делали острый

поворот, как будто опрокидываясь на одно крыло. Тогда внезапно вся стая

вспыхивала на солнце, становясь пурпурной. Каменев стоял улыбающийся,

наивный и добрый.

Скоро у слободской околицы он водрузил широкий из парусины зонт, сел на

складной стул и стал писать этюд монастырского пригорка. Около художника

собрались саввинские ребята, притихшие бабы, мужики: такого еще не бывало в

слободе. Но кто-то решил, что Каменев писал картину по монастырскому заказу.

Художника больше не тревожили. Зонт ежедневно передвигался с места на место.

Его видели над обрывом, у болота, на пыльной летней дороге, на задворках, у

стогов. Каменев утратил свое имя. Слобода прозвала художника "белым грибом".

Поклонник пленэра так полюбил Саввину слободу, что остался в ней навсегда.

Немного раньше несколько французских художников в поисках естественного

освещения при писании своих вещей обосновались в местечке Барбизон близ

Фонтенбло. Белые зонты их, как каменевские в России, наблюдали в полях

любопытные крестьяне Франции. Судьбы Каменева и французских пейзажистов в

силу многих вещей были не схожи. Каменев спился в Саввиной слободе.

Мужик, избу которого художник превратил в свою мастерскую, редко возил

в Москву к Дациаро пейзажи своего опустившегося постояльца. Магазин Дациаро

за дешевку скупал произведения талантливого, но беззащитного и беспомощного

человека. Французские пейзажисты, работавшие в Барбизоне, вскоре прогремели

на весь мир. Они получили прозвище барбизонцев и пленэристов. Барбизонцы

открыли простую истину; ее чувствовали многие, но последнего слова до

французов не сказали. Барбизонцы завоевали Париж, а с ним и мир. На полотнах

барбизонцев появился настоящий национальный французский пейзаж, подлинная,

неприкрашенная, мягкая, нежная и очаровательная природа Франции. И сразу

стала приторна, еще более неестественна живопись, выходившая только из

мастерских, не видавшая подлинного света, воздуха, солнца. Барбизонцы

открыли людям глаза на условность, искусственность эффектов и приемов старой

академической живописи, на фальшивую

черноту цвета в ней, какого в природе никто никогда не видел, так как

его просто нет. Местечко Барбизон приобрело всеобщую известность, стало

нарицательным. В каждой стране нашли свой Барбизон. Вслед за Каменевым в

Саввиной слободе перебывало много художников, местечко считалось уже

художественным поселком, русским Барбизоном.

Исаак Ильич Левитан в ученические годы часто бывал в частных картинных

галереях Д. П. Боткина, С. М. Третьякова и К. А. Солдатенкова, собиравших

западноевропейское искусство. Левитана главным образом привлекали пейзажи

великих барбизонцев. Левитан, не отрываясь, смотрел на Коро, самого великого

из барбизонцев. Он прочел все, что было на русском языке о Коро, пожалел,

что не знал хорошо по-французски, запомнил недоступную ему пока книгу Руже

Милле о жизни великого мастера. Левитан с жадностью расспрашивал В. Д.

Поленова, бывавшего за границей, о Париже и особо о Коро. Поленов с улыбкой

повторил несколько раз все, что ему было известно о главе барбизонцев.

Коро вспоминал и Саврасов. Коро стал любовью Левитана. Юноша с тайным

удовлетворением уподоблял себя Коро. Они оба любили природу не просто, как

любят многие, почти все люди, а с экстазом, упоением, наслаждением.

Сокольники, Останкино, Измайловский зверинец, Салтыковка, да и все

подмосковные, где жил, мечтал, работал юноша, казались ему своим родным

Барбизоном.

В Саввиной слободе несколько лет подряд провели Коровины. Они так

торопились из Москвы на этюды, что, кажется, в день окончания занятий

отправлялись в деревню прямо из школы на Мясницкой. Возвращались Коровины

загорелые, возмужавшие, обветренные, восхищенные летним своим

местопребыванием. Левитан с завистью слушал бесконечные восторженные

восклицания своих более счастливых товарищей: они могли ежегодно выезжать на

этюды. Пока Левитану оставалось только мечтать о такой соблазнительной

жизни. Талантливые братья привозили много новых, оригинальных по мотивам,

сильных по ярким краскам произведений. Левитан видел, как была разнообразна,

красива, богата природа под Звенигородом. В Саввиной слободе Константин

Коровин первый из русских пейзажистов подсмотрел замечательный весенний

мотив -- остатки снега на задворках. Много художников повторило коровинский

мотив. Левитан больше других.

Наконец Исаак Ильич собрался в русский Барбизон. Исключение Левитана из

школы ускорило осуществление давнишней мечты. Он начинал самостоятельную, ни

от кого не зависимую художественную работу. Ранней весной 1884 года вместе с

художником В. В. Переплетчиковым он снял избу в Саввиной слободе.

И почти повторилось то, что произошло много лет назад с пейзажистом

Каменевым. Новые обитатели прибыли в слободу также ночью. Недовольный Исаак

Ильич долго ворочался, прежде чем заснул. Переплетчиков утешал его. Левитан

старался превозмочь себя, боясь приступа своей тяжелой меланхолии.

Он встал прежде Первплетчикова, осторожно, на цыпочках, вышел, чтобы не

разбудить товарища; болела голова, подымалась внутри тоска, цепкая и

беспощадная. И все вдруг прошло.

День занимался не особенно благоприятный, облачный, с запада шла

угрюмая, почти черная туча очень странной формы, вся в острых зубцах, с

высокими башням, с флюгерами на них. Она походила на гигантскую крепостную

стену, плывшую над землей. Под тучей виднелась колеблющаяся серая муть,

точно вдали была снежная пурга, или шел весенний прыгучий дождь. На пути

солнца лежали поля причудливых белых облаков. Солнце то пряталось за

неплотной пеленой, пронизывая ее и делая кремовой, то выкатывалось на

свободную голубую воду лазури, отделяющую одну облачную цепь от другой.

Солнце светило урывками, и на земле менялись освещение, краски, предметы.

Левитан залюбовался рассыпанными по взгорью слободскими избами, как мог

любоваться только художник, пейзажист, восторженный поэт открывшимся ему

видением. Солнце как бы играло над Саввиной слободой, сейчас погружая ее в

полусумерки, но через минуту она полыхала стеклянными рамами, розовыми

соломенными крышами, цветными крылечками, наличниками. Дубовая роща около

Савво-Сторожевского монастыря, черная, могучая, густая, была еще не одета.

Сосновый бор, примыкавший к ней, всегда юный, зеленый, казался пока богаче.

И там все менялось от движения солнца.

У старожила Саввиной слободы пейзажиста Каменева был запой.

Мужик-хозяин возил в Москву картины постояльца. Каменева грабил Дациаро,

обсчитывал хозяин, откладывая себе от продажи за провоз сколько хотел,

остальное пропивали вместе. Левитан пришел познакомиться со старым

пейзажистом. Седое, кудлатое, толстое, бородатое, в дырявом халате существо

недружелюбно выглянуло в полуоткрытую дверь. Исаак Ильич объяснил цель

своего прихода. Каменев помолчал, оглядел с ног до головы гостя, вдруг

как-то криво и нехорошо усмехнулся, а вслед за этим дверь медленно, нарочно

медленно, стала закрываться, и ее заложили на крюк. Левитан с удивлением

замер на месте, взялся было за скобу, хотел постучать -- и раздумал

настаивать на знакомстве. Тем более это казалось лишним, что у самой двери

слышался шорох, там стояли и легонько посмеивались.

Изба Исаака Ильича наполнилась свежими этюдами. Они прибывали быстро.

Художник писал с рассвета до самой темноты. Прошло месяца полтора. Однажды

наконец Каменев вылез со своим зонтом в полдень, наткнулся в овраге на

Левитана, удивился поклону незнакомого художника, прошел мимо, издали

оглянулся и вдруг снял соломенную шляпу. Исаак Ильич весело засмеялся на

чудачества старика.

Левитан жил в полном уединении. Никто не мешал ему, никто не бывал у

него. С Переплетчиковым они встречались только по вечерам, расходясь с утра

в разные стороны, да еще ненастье соединяло их в одной избе. Исаак Ильич

старался переждать дождь в лесу, в поле, укрываясь под стогами, в сеновалах,

под крутым речным берегом, где не тронет ни одна дождинка косо бьющего

ливня. В Саввиной слободе, тихой, уютной, красивой, в ее далеких и близких

окрестностях Левитану нравилось все. Он никогда еще так сосредоточенно и

глубоко не думал над своим творчеством, над творчеством своих товарищей,

старших, молодых, прославленных и никому не известных. Здесь ему стали еще

ближе и понятнее великие барбизонцы. Они создали национальный французский

пейзаж. У них следовало учиться техническому мастерству, больше того,

упорному, непоколебимому стремлению к созданию национальной пейзажной

живописи. Барбизонцы своим правдивым, искренним, реальным, тонким искусством

укрепили в душе Исаака Ильича уверенность, что он стоит на прямой и

правильной дороге, относясь так же, как они, к простому, без крикливых и

парадных красок, скромному русскому пейзажу. Его как бы очень долго не

замечали зоркие глаза художников. Условное, академическое, комнатное

искусство не могло изобразить живой трепет листвы, тающий весенний снег,

осоку в озере, пашни и луга при тех взглядах на изображаемое, каких оно

придерживалось. Кто пришел после них, Тем стало легче. Перед самым отъездом

в Саввину слободу в каком-то разговоре с Николаем Павловичем Чеховым Исаак

Ильич спросил:

-- Как ты думаешь, если бы я жил во Франции, к какому бы направлению я

там принадлежал?

Они сидели в "Восточных номерах", где жил Николай Чехов. Антон Павлович

был тут же. Он поправлял гранки какого-то своего рассказа, не вмешивался в

разговор и расположился спиной к брату и гостю. Николай Павлович ответил

шумно и быстро:

-- Черт их, у них сто направлений! Да сколько мы еще не знаем! Куда бы

тебя качнуло, угадать трудно...

-- Как ты меня мало понял, -- сказал грустно Левитан.

-- А я думаю, совсем не трудно найти полочку Исаака, -- неожиданно

произнес Антон Павлович, не отрываясь от работы. -- Мы медики, а и то

наслышаны, за кем по пятам в Париже гонятся. Находясь в великом мировом

городе, -- протяжно, бесстрастно, как судейский чтец, продолжал Чехов, --

голодный житель холодной мансарды меланхолик Исаак Левитан, прозванный

барбизонцем, был бы одним из основателей этого художественного, то бишь

преступного, сообщества...

Исаак Ильич довольно заулыбался и с особой нежностью посмотрел на

сутулую спину напряженно работающего Антона Павловича.

-- Коро! Коро! -- воскликнул Левитан. -- Какие краски он находил в

природе! Как мудро умел писать! Мы не годимся ему в подмастерья. Разве

подрамники делать для маэстро...

В Саввиной слободе Исаак Ильич бесповоротно понял, что в самом

заурядном, незаметном мотиве можно глубже, ярче и правдивее передать

типичное русского пейзажа. Теперь художника интересует пасека, освещенная

весенним солнцем, самодельные деревенские колоды ульев, деревянный ветхий

мостик через ручей с отраженными в нем голыми стволами деревьев, вешний снег

у сеновалов, улица в слободе с часовенкой и колодцем, -- все интимное,

скромное, смиренное, ничем не примечательное, пока художник не сумеет внести

в изображаемое всю теплоту своей души, лирический трепет, пока не

опоэтизирует видимое.

Эти излюбленные левитановские мотивы были новыми в русской пейзажной

живописи. Они увлекали целое поколение художников. Оно во сне и наяву

грезило найти ключ к подлинному живописанию русского пейзажа, который

наконец увидели, но каждый истолковывал по-своему. Изображение близкой,

родной красоты оказывалось не таким легким и доступным. Левитан жил

окруженный товарищами, которые чаще всего произносили магические для всех

художников его круга слова: "русский дух", "русские мотивы", "русский

национальный пейзаж", "наше", "собственное", "русское откровение"... Исаак

Ильич, не гонясь за поисками только ему одному принадлежащих мотивов,

подхватил недоговоренное, в намеке, подчас ленивое и случайное, глубоко

проник в него, изучил, развернул шире, исчерпал. Не так ли работают крупные

люди, используя всю добытую до них руду. До них и для них.

В Саввиной слободе Исааку Ильичу принадлежали в избе три стены,

завешанные еще не засохшими этюдами, Переплетчикову -- четвертая.

Но и тут настигала Левитана непрошеная и незваная печаль. Тогда весь

мир вдруг становился тусклым, неинтересным, даже раздражающим, руки не

держали кистей, да и нечего было имя делать -- вдохновение отлетало, мозг

спал.

Исаак Ильич трое суток проскитался где-то с ружьем в лесах.

Перепуганный Переплетчиков отправился в Звенигород и заявил в полиции о

безвестно пропавшем художнике. Пока там собирались его искать, он вернулся

домой, бодрый, здоровый, с убитой уткой, немного припахивавшей. Три дня

Левитан питался одними лесными ягодами. Он мечтал об утке за обедом.

Переплетчиков понюхал ее и отказался есть. Исаак Ильич застрелил птицу в

первый день своих скитаний. Хозяйка не пожелала готовить дохлятину, и

охотник был очень огорчен.

Под смех Переплетчикова Исаак Ильич пошел в звенигородскую полицию с

просьбой прекратить поиски здравствующего и нашедшегося жителя Саввиной

слободы. В полиции могли не поверить, и он взял с собой хозяина. Тот

удостоверил своего жильца. Оба они показались подозрительными, их задержали

и посадили в холодную.

Переплетчиков прождал до вечера, почуял что-то неблагополучное и явился

на выручку. Полиция была уже закрыта. Сторожиха в подоткнутой за пояс

красной юбке мыла помещение. Холодная выходила в общую ожидальню для

посетителей небольшим глазком-оконцем, закрытым черной решеткой. Левитан

окликнул Переплетчикова и успел сказать ему адрес квартиры пристава, который

узнал раньше от сторожихи. Женщина, потрясая мокрой мочальной шваброй,

отогнала Переплетчикова. Он кинулся к приставу.

-- В общем порядке, -- сказал пристав строго и внушительно, -- я

прибуду в присутствие завтра к одиннадцати и прикажу выпустить тех, за кого

вы ходатайствуете.

Больше разговаривать не стал, не слушал резонов Переплетчикова,

надвигался на него грудью и бесцеремонно теснил к двери.

-- Между прочим, -- вдруг хмуро произнес пристав, -- надо бы и вас

посадить, беспокоите меня вне служебных занятий да еще и на моей квартире...

Дверь в холодной отомкнули на другой день только к вечеру. Исаак Ильич

вынужден был купить водки своему безвинно пострадавшему хозяину. Они

вернулись домой уже в сумерках.

Левитан был безудержным, исступленным охотником. В Саввину слободу его

манила не только художественная работа, но и охота. Недаром здесь жил

царь-охотник двести лет назад. Леса помельчали с тех пор, человек уничтожил

раздолье для зверей и птиц, разогнал стаи и табуны их, но всех не перевел, и

Левитану осталось довольно и озер, и болот, и лесных зарослей, и дичи, и

зайцев. Исаак Ильич почти скопидомно отказывал себе в самых необходимых

расходах, он не каждый день обедал и пил чай, за искусство его еще платили

дешево... Он отдавал последнее своей охотничьей собаке -- она никогда не

бывала голодна.

Левитан-художник и Левитан-охотник неразделимы. Охота давала художнику

новые богатые запасы художественных впечатлений. Когда, долго не

обновляемые, они оскудевали, усталый художник брал ружье, собака виляла

хвостом, неслась впереди хозяина вдоль слободы, навстречу дул желанный ветер

с заливных лугов, пряно и сладко пахло у сеновалов на задворках, коршун

плавал в синеве над лесом, высматривая жертву. Наставало приятное,

заработанное, выстраданное безделье -- отдых. Чем дальше от слободы, тем

быстрее шагал охотник. Он почти бежал, не спуская глаз с покорной и умной

собаки. Она у него знала счет до десяти. Исаак Ильич спрашивал:

-- Веста, пять, восемь, три...

И собака лаяла столько раз, сколько следовало.

Левитан разговаривал с Вестой, как с близким ему человеком. Она

смотрела удивленными своими преданными глазами, которые словно понимали все,

что происходило с ее хозяином. Бормоча стихи, любуясь лесной опушкой на

закате, ромашкой и маками на уединенной полянке, заросшим прудом с

колыхающимися при ветерке бело-желтыми чашечками ненюфар, вбирая в себя

тысячи картин природы, Исаак Ильич переваливал с горки на горку, скрывался в

осоках, камышах, в хлебном поле, ложась на меже и подстерегая легковерную

птицу. Кажется, Веста уставала раньше. Она бежала около охотника, высунув

красный, как кусок семги, влажный язык.

-- Ах, Веста, Веста, -- укорял и жалел Левитан, -- ты мнoro бегаешь.

Собачий век восемнадцать лет. Год собачий равен пяти человеческим. Значит,

ты все-таки проживешь до девяноста, а я, может быть, половину только...

Они много разговаривали, считали до десяти, забавлялись. Птица часто

улетала в недоступную высоту. Белый дымок выстрела опаздывал. Веста неслась

на своих упругих, точно летучих ногах, возвращалась разочарованная. Ей

некого было подбирать, даже искать.

Переплетчиков привык к уходам Левитана и больше не беспокоился за

судьбу товарища. Веста прибегала первая домой и ложилась у крыльца,

измученная, худая, с подтянутыми боками, с завивающейся, полупросохшей

шерстью от долгого купанья в озерках и болотах.

-- Хозяйка, -- кричал Переплетчиков, -- поставьте самоварчик. Охотничий

конь прискакал -- значит, всадник у околицы. Пить будет до седьмого пота.

В Саввиной слободе была поздняя осень. Великолепный убор звенигородских

краев, пламенеющий, яркий, резкий, потухал. Надвигалось в природе то, чего

Левитан не любил. Художник начал готовиться к отъезду. Одна осенняя охота

привязывала Левитана к порядком надоевшей избе. Исаак Ильич пропадал

дотемна. Оставалось немного пороху и дроби. И он решил все расстрелять.

Однажды пошел такой безнадежный, беспросветный, надолго дождь, что

Левитан с досадой вернулся домой к полудню, промокший и озябший, из

ружейного дула пришлось выливать воду, и Веста жалобно и горько скулила,

дрожа и ежась. Только художник немного опомнился, как дверь отворилась, и в

избу вошел в черном плаще с капюшоном Каменев. Он до сих пор, чуждаясь и

сторонясь, кланялся при встречах, не произнося ни одного слова, и Левитан

растерялся, увидев его у себя. На столе стояла плошка со вчерашней холодной

зайчатиной.

-- Ага, охотнички, -- сказал весело Каменев, -- мы зайчиков покупаем, у

них свои собственные. Под зайчика с чесночком очень приятно пить перцовку...

Ч-черт ее, не могу объяснить почему. Смерть люблю зайчатину. Напрашиваюсь,

напрашиваюсь, батюшка. Приглашайте скорее старика к столу.

Левитан засуетился. Чем-то неожиданно симпатичным, добрым,

привлекательным повеяло от Саввинского дичка. Усадив его, Исаак Ильич

помялся, покраснел и виновато извинился:

-- Простите, ни перцовки, ни водки у меня нет...

Старик удивленно поднял брови.

-- А... а зачем? -- пробормотал он.

-- Вы же... говорили... перцовку закусывают зайцем...

Каменев звонко засмеялся и нежно погладил Левитана по спине.

-- Я, милый коллега, не всегда хлещу водку. Нынче мне ее насильно не

вольете в рот. Я бы увидал у вас, не стал пить. Когда Каменев не в запое, он

трезвость проповедует.

Старик с аппетитом съел почти всю зайчатину из плошки, без умолку

говорил, хохотал, смешил и даже пел старинные песни, которые теперь

вывелись, а когда-то их пели в Саввиной слободе. Старик овладел Левитаном.

Они не хотели расставаться и через три часа. Каменев осмотрел дотошно,

молча, серьезно все этюды Левитана, альбомы с рисунками, быстро начал

собираться домой, неловко надел свой не просохший за долгий день плащ и

неожиданно обнял Исаака Ильича.

-- Профессором будете, -- пробормотал он вполголоса, -- а нам...

умирать пора.

Он всхлипнул, выскочил в сени, громко хлопнул дверью и побежал по

гремучему полу на крылечко. По грому дверей Левитан понял: старик не хотел,

чтобы его провожали.

Через неделю Исаак Ильич уехал. Он нарочно трое суток бродил по полям,

пока не убил зайца. Накануне отъезда художник пришел к знакомой каменевской

двери. Попрощаться не удалось так, как представлял себе это прощанье

Левитан. На стук старик опять приоткрыл дверь, в щель пахнуло сильно и резко

спиртом, луком, глаза неприятно мигали. Молча Каменев просунул руку,

выдернул зайца из-под мышки у Левитана и заложил крюк осторожно, потихоньку,

чтобы не звякнул.

Наутро подали лошадей. Мужик-кучер перетаскал вещи художников, усадил

Переплетчикова и Левитана, закутал грязным брезентом и только после этого

снял шапку-вязанку и достал с донышка ее записку. Каменев дрожащей рукой

написал Левитану на обороте отрывного календаря за вчерашний день:

"Зову вас в Саввину слободу на весну. Вы едете с сыном того ямщика,

который когда-то привез меня сюда. Он и передаст..."

Левитан долго оглядывался на Саввину слободу, покуда не скрылась за

горой.

 

ГЛУХАЯ ЗИМА

 

 

С мечтой о Саввиной слободе встречал Исаак Ильич зиму. До сих пор она

бывала для него самым трудным временем года. Художник кочевал по

меблированным комнатам, дешевым, неказистым. Безденежье гнало его из одной

"меблирашки" в другую. Они были набиты битком. Везде окружал чужой,

беспокойный, часто скандальный люд. Тихое искусство Левитана требовало

деревенского покоя, тишины. Исаак Ильич работал, затыкая уши ватой,

навешивая на дверь изнутри все, что у него было мягкого и приглушающего.

В тот год он обосновался в меблированных комнатах "Англия" на Тверской,

прижился здесь, стал оставлять номерок за собой на лето, как это при скудных

средствах художника ни стесняло его. В "Англии" жило еще несколько

необеспеченных живописцев. Среди них общий любимец Школы живописи, ваяния и

зодчества талантливый анималист Алексей Степанович Степанов. В левитановской

комнате по вечерам частенько собирались друзья его -- братья Чеховы,

Степанов, Переплетчиков, Шехтель, Нестеров, Константин Коровин.

Довольно большой номер о трех окнах на Тверскую, но с перегородкой для

кровати и приплюснутым низким потолком мало походил на удобную студию. С

узкой улицы свет падал скупо. В полях, за городом, еще продолжался светлый и

ясный день, в "Англии" уже становилось сумеречно. Левитан пододвигал

мольберт к самому окну. Здесь художник усидчиво проводил все светлые часы.

Работу спасали летние этюды. Они вдохновляли как сама природа, сейчас

недоступная сквозь замерзшее зимнее окно. Исаак Ильич создавал при жалком

этом освещении свои лучшие картины. Антон Павлович Чехов назвал жизнь

Левитана в номерах "Англии" "английским периодом". Друзья художника охотно

подхватили эту шутку.

Зимний день короток, его недоставало Левитану, слишком быстро наступало

то время, когда краски переставали сверкать и гасли, словно потушенная

лампа. Зима выдалась облачная, темная, по неделям стояла серая мгла, нельзя

было взять в руки кистей. Исаак Ильич ходил между трех своих мольбертов с

начатыми на них картинами и скучал от безделья. Художники жаловались друг

другу на "убыточную" зиму.

Левитан год от году, чем становился совершеннее, работал медленнее. Он

подолгу не снимал с мольберта новой вещи, прежде чем она не удовлетворяла

его вполне. Передвижники часто обвиняли художника в "незаконченности"

пейзажей. Передвижники возвращали Левитану некоторые произведения, не

допуская их на выставки. "Незаконченность" была кажущейся. Левитан в картине

стремился к обобщению, к гармонии всего. Отдельные подробности пейзажа могли

и не выписываться до той "окончательности", по слову И. Н. Крамского, какая

требовалась по взглядам на пейзаж передвижников. Редкий из них понимал, что

проще отделать каждую деталь, чем выразить обобщенное.

Исаак Ильич "делал" свои вещи трудно, и бессолнечная зима стоила ему

дорого. Антон Павлович Чехов приносил заказы на рисунки из сатирических и

юмористических журналов "Стрекоза", "Будильник", "Зритель". Левитан был

блестящим рисовальщиком. Ему охотно давали работу. Антон Павлович придумывал

тексты под рисунками и самые темы их. В веселую минуту он позировал для

рисунков Левитана и брата. Впоследствии Левитан написал хороший и сердечный

портрет Антона Павловича. Чехову платили в журналах копейки за рассказы, еще

меньше -- художникам.

Исаак Ильич трудился, как поденщик, и не мог прокормиться. В поисках

заработка он принял заказ написать этюд Москвы-реки с замерзшими в ней

баржами у Краснохолмского моста. Левитан писал в сильные морозы, на ветру,

плохо одетый и простудился. Болезнь нашла слабое место: с воспалением

надкостницы художника уложили в лечебницу Кни. Потом близкие друзья

перевезли его в номера "Англии". Художники Степанов, Нестеров, архитектор

Шехтель, братья Чеховы попеременно дежурили у постели больного. Терпеливого

и гордого Левитана болезнь сломила. Он громко стонал от невыносимой боли и

оправдывался перед товарищами в своей слабости.

Когда Исаак Ильич поднялся, ему не на что было купить хлеба. Давно было

занято-перезанято у всех. Шатающийся после болезни художник пошел в один

богатый дом, где раз в неделю по четвергам принимали художников, писателей,

актеров. Левитан пользовался особыми милостям" хозяйки. Его допускали в

"салон" среди немногих гостей, еще не успевших стать знаменитыми.

Был только вторник, и неурочное появление художника к обеду удивило. Но

он принес несколько этюдов, как будто желая узнать мнение о них хозяйки.

Польщенная любительница искусств вещей не купила, но Левитана из вежливости

оставили "откушать".

Исаак Ильич протянул кое-как с неделю. Работа не ладилась. Художник

явился на аукцион Общества любителей художеств с недоконченными вещами.

Кроме выставок и частной продажи с рук, только здесь могли сбыть нуждающиеся

художники свои произведения, сбыть за бесценок, при удаче -- скоро, и

Левитан рассчитывал на быстроту. Исаак Ильич приходил ежедневно справляться.

Но вещи залежались. День на пятый художник покраснел и опустил глаза. Над

частым посетителем улыбнулась молоденькая девчонка, дававшая справки.

На Арбате жил учитель рисования Ревуцкий. Левитан уныло пошел к нему, в

ту отвратительную по воспоминаниям квартиру, которую приходилось посещать в

самые безвыходные дни своей школьной жизни. Ревуцкий поденно нанимал молодых

художников, задавая им тему картины. Делец пользовался большой известностью

в мещанских и обывательских кругах, сбывая им дешевый товар.

Поденщик-художник заканчивал свой безрадостный труд. Ревуцкий расплачивался,

подписывал своим именем картины и отправлялся по невзыскательным клиентам.

Вещи Ревуцкого висели во многих купеческих особняках, по трактирам, даже в

борделях.

Левитан не работал у Ревуцкого уже больше двух лет. Упитанное сладкое

лицо мошенника самодовольно засияло при виде знакомого художника, об успехах

которого он знал из газет.

-- А-а-а, -- протянул он насмешливо, -- я думал, вы забыли, в каком

арбатском переулке проживает некто, спасающий художников от голодной

смерти... Москва, ведь она неприветливая, черствая, скопидомная... Один

Ревуцкий готов служить искусству.

-- Давайте тему, -- перебил его Левитан.

-- Ах, что вы! -- выкрикнул Ревуцкий манерно. -- Ах, посмею ли

признанному мастеру докучать подсказками! Да и подойдете ли вы теперь к

моему ателье? Не знаю, не знаю... У вас свои почитатели, у нас, бедных, тоже

свои... Впрочем... раздевайтесь... Предупреждаю; плата у меня та же. Может

быть, вы задорожитесь? Вы же на пороге к знаменитости... А знаменитость, это

значит куши, кушики, кушищи...

Левитан сказал резко и прямо:

-- Платите - что хотите. Тему?

Он торопливо скинул свое пальто, размотал шарф с шеи и начал тереть

руки, разогревая их с мороза. Ревуцкий задумался, поднял глаза на старинную

хрустальную люстру и кстати оправил на ней одну висюльку, выбившуюся из

ряда. Исаак Ильич невольно подумал, что, наверно, чьими-то слезами облита

эта люстра, попавшая от разорившегося человека в грязное гнездо хищника.

-- Слушайте, -- приказал Ревуцкий, -- речка, на бережку домик, вокруг

домика плетень, развешано разноцветное белье, сушится на солнышке, кругом

лес... Ах да, по воде плывет лебедь с лебедятами. Это ходкий мотивчик у моих

покупателей. Старушка с корзинкой идет по грибы от домика. За углом его, в

кустах, молодая красавица обнимает и целует молодого человека,

подстриженного горшочком... Понимаете, купеческий признак, домостройчик,

намек-с на сословие... Нанимаю на три дня. Размер -- аршин с четвертью на

три четверги. Да, да... Небо делайте фиолетовое, воду темную, у

девицы-красавицы пышные груди, каравайчиками, чтобы из-под кофточки

выпирали. Прошу к мольберту. Эй, Степка, -- крикнул он прислуживающему в

мастерской рыжему веснушчатому парню, -- принеси господину Левитану из

кладовой подрамник с натянутым холстом. Да осторожнее, гляди, дуралей, не

продави холст лапой, как с тобой это бывает.

В конце третьего дня Левитан закончил картину. По привычке он чуть не

подписал ее и, морщась, остановился. Заказчик мельком взглянул, стал искать

свою кисть и недовольно забормотал:

-- Какая несмелая рука! Никакого размаха! Вы раньше писали более

подходяще. Вот я сейчас "пройдусь" по ней и все заиграет. Смотрите, молодой

человек, что значит опытность.

Левитан не смотрел, испытывая страшную тоску и отвращение к развязному

нанимателю. Художник невольно вспомнил продающего картины на Сухаревском

рынке Саврасова. Сначала учитель, теперь ученик. Левитан получил деньги и

опрометью бросился на улицу.

Он убежал не простившись, чего не следовало делать. Ревуцкий не забыл

этого. Он любил почтительность. Когда нужда снова привела Исаака Ильича в

знакомый переулок на Арбате, Ревуцкий сначала не узнал Левитана, потом

попросил прийти завтра, на следующий день повторилось то же, и только пятый

скромный визит удовлетворил прощелыгу.

-- А что бы вы делали без меня, господа начинающие художники? --

спросил этот нагло прищурившийся человек. -- Я настоящий меценат, а не

какие-нибудь там Третьяковы... Я даю работу каждому, кто хоть сколько-нибудь

марать умеет. Попробуйте, господин Левитан, c картинкой прогуляться в

Лаврушинский переулок. Знаете, как Третьяков составляет галерею? По

с-п-и-с-к-а-м... Умные советчики угодных им художников переписали столбиком,

в алфавитном порядке. Третьяков заглянет в эти святцы, вас там нет, ну,

значит, не висеть вам в галерее, нос не дорос, приходите с бородкой, с

чином, с газетными вырезками в карманах. А я... да я с улицы любого пущу и

дам хлеба ковригу. Пишите-ка вы сегодня лунную ночь. Сад. В зелени павильон.

Пустите какую-нибудь китайскую чертовщину для красоты. Над прудом скамья. На

ней сидит барыня в белом платье, собачка рядом, на коленях возле скамьи

стоит молодой стрекулист, умоляюще протягивает к барыне руки, а она собачку

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.