Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Православные! Неумолим боярин!



СТИХИ ПОКАЯННЫЕ

 

 

№ 1

 

Слезы лил Адам, возле рая сидя:

«Рай, ты мой рай, о прекрасный мой рай!

Меня ради, рай, сотворен ты был,

А из-за Евы, рай, затворен ты был.

Увы мне, грешнику,

Увы ослушнику!

Согрешил я, господи, согрешил

И ослушался заповеди.

Не видеть мне больше райской пищи,

Не слышать архангельского гласа.

Согрешил я, господи, согрешил,

Боже милостивый, помилуй меня, падшего».

 

№ 2

 

Прими меня, пустыня,

Как матушка чадо свое,

В тихие и безмолвные

Недра свои.

Не пугай, пустыня,

Страшилищами своими

Беглеца из нечестивого

И заблудшего мира сего.

О прекрасная пустыня,

Веселая дубравушка!

Полюбилась ты мне

Больше царских чертогов

И золоченых палат.

Пойду по лужайкам

Дивного твоего сада

С различными цветами,

Где колышется воздух

От тихого ветерка,

Где деревья колеблют

Ветви свои кудрявые,

И буду жить как волк,

Одиноко скитаясь,

Избегая людей

И многомятежной их жизни,

Скрываясь, плакать и рыдать

Во глубоких и диких

Недрах твоих:

О владыка, о царь!

Усладил ты меня

Земными благами,

Не лиши же меня

Небесного царствия твоего.

 

№ 3

 

Чего ради я в нищете:

Землей не владею,

Двора своего не имею,

Сада не копаю,

В морском плавании прибытка не ищу,

С купцами не торгую,

Князю не служу,

Боярам не нужен,

В слуги не годен,

Книжному назиданию забывчив,

Церкви божией не держуся,

Отца своего духовного заповеди нарушаю,

Тем божий гнев навлекаю.

На всякие дела добрые не памятлив,

Нечестия исполнен,

Грехами увенчан.

Дай же мне, господи, прежде конца покаяться.

 

№ 4

 

Душа моя, душа моя,

Зачем во грехах обретаешься,

Чью творишь волю

И смятенно безумствуешь?

Восстань, оставь это все

И плачь о делах своих горько,

Покуда смертный час

Не похитил тебя:

Тогда поздно лить слезы.

Помысли, душа моя,

О горьком часе, страшном и грозном,

И о муке вечной,

Ожидающей грешников.

Но воспрянь, о душа,

Вопия непрестанно:

Милостивец, помилуй меня!

 

№ 5

 

О человек окаянный и убогий!

Век твой кончается,

И конец приближается,

И суд тебе страшный готовится.

Горе тебе, убогая душа!

Солнце твое заходит,

И день вечереет,

И секира лежит у корня.

Душа, душа, к чему о тленном попечение?

Душа, вострепещи,

Перед тем как явиться к создателю твоему,

И как выпить смертную чашу,

И как страдать от смрадных чертей

И от вечной муки,

От коей, Христе,

За молитвы родившей тебя

Избави души наши.

 

№ 6

 

Увидев корабль, внезапно появившийся,

Воскликнули Борис и Глеб, прекрасных два брата:

О брат Святополк, не погуби нас,

Еще мы оба совсем юны!

Не подрежь побегов, не давших плода,

Не сожни колосьев недозрелых,

Не пролей крови неповинной,

Не сотвори горя матери нашей!

Положили нас в Вышгороде, в Русской земле,

Боже наш, слава тебе.

 

№ 7

 

О душа моя, отчего не страшишься

Зрелища во гробах лежащих

Голых и смрадных костей?

Разумей и смотри:

Где князь и где владыка,

Где богатый и где нищий?

Где красота лица?

Где многоречие премудрости?

Где спесивые и кичливые?

Где красовавшиеся златом и жемчугом?

Где гордыня и где любовь?

Где корыстные поборы?

Где суд нелицемерный, виновным не мирволящий?

Где господин или раб?

Не все ли одинаково —

Прах и земля и грязь зловонная?

О душа моя, почему не трепещешь от ужаса?

Почему не страшишься Страшного судилища

И вечных мучений?

О убогая душа!

Вспомяни, как ты земного царя, тленного человека,

Словам с трепетом внимаешь,

А небесного создателя твоего

Заповеди не исполняешь.

Ты живешь в постоянных прегрешениях,

А книжные наставления ни во что не ставишь

И глумишься над ними.

О душа моя!

Зарыдай, вопия ко Христу:

Иисусе, спаси меня,

По молитвам всех святых твоих

Избавь меня от вечных и горьких мучений.

 

№ 8

 

Если хочешь преодолеть

Безвременье печалей,

То никогда не печалься

Из-за временных скорбей и бед.

Если и бит будешь,

Или обесчещен,

Или изгнан,—

Не печалься,

Но всегда радуйся.

Тогда лишь только печалься,

Когда согрешишь,

Но и тогда в меру,

Да не предашься отчаянию

И не погубишь себя.

 

№ 9

 

О житье моем, житье клирошанина,

Призадумался я, недостойный,

О печальном, право, и ненадежном,

Говоря: Увы мне!

Что предприму,

Где я живу

И что я терплю?

В монастыре-то игумены и экономы,

И келари и казначеи,

А с ними подкеларники и чашники,

И старцы монастырские кичливые,

Спесью все они одержимы

И сребролюбием охвачены,

В ненависти к ближнему стакнулись,

В скупости связалися

И в коварстве закоснели, окаянные.

Сами творят тьмы мерзостей,

Нас же за провинность одну некую малую

Крепко укоряют.

Сами не в пору вкушали

Разнообразные яства,

Нас же и негодной пищей

Кормить не хотели.

Вино же и всякое питие

Всегда они пили,

Оттого и пренебрегли нами,

Из-за своей сумасбродной скупости.

У самих всего предовольно,

Нас же ни единой чашей не попотчевали.

О безумная скупость!

О нелюбовь к ближнему!

Они не подумали,

Что божия благость одна для всех,

Забыли обеты монашеские.

А если и не забыли,

То во всем лукавили,

Утробы свои насыщая,

Одежд все больше запасая,

Красуясь и кичась

Богатством больше мирских людей,

Странников и бедных не милуя,

Но и обижая.

О владыка небесный царь,

Христос бог наш,

Дай нам, боже, терпение

Сносить их обиды,

Избавь от их насилия,

Спаси нас, господи,

Спаси, человеколюбец.

 

№ 10

 

Собирайтесь, люди христоносные,

Восславим страдания мучеников,

Вослед Христу пострадавших

И многие муки претерпевших,

Телом своим пренебрегших,

Единодушное упование возложив на господа.

Пред царями и князьями нечестивыми

Они Христа исповедовали

И душу свою положили за веру правую.

Так и мы ныне, друзья и братья, пострадаем купно

За веру православную,

И за святые обители,

И за благоверного царя нашего,

И за народ православный.

Воспротивимся же нашим гонителям,

Не посрамим своего лица,

Да не уклонимся, о воины,

Пойдем на враждебных и безбожных агарян,

Попирающих православную веру.

Приспело время

Смертью выкупить вечную жизнь.

И если погубят нас агаряне

И прольют кровь нашу,

То мучениками станем Христа, бога нашего,

Да увенчаемся венцами победными от Христа бога

и спаса душ наших.

 

№ 11

 

Пришел я в плачевную эту юдоль

Нагим младенцем,

Нагим и уйду отсюда.

Немощный, зачем утруждаю себя,

Нагой, зачем напрасно тревожусь,

Зная, что жизнь не вечна.

Дивно, как шествуем мы

Все равным образом

Из тьмы на свет,

А из света во тьму,

Из материнского чрева

С плачем в мир,

А из мира печального

В могилу.

Начало есть — плачь и конец — плачь,

Какая ж нужда в шествии?

Сон, и тень, наваждение —

Вот красота житейская.

Увы, увы очарования

Многообразной жизни!

Как цветы, и как пыль, и как тень минует.

 

В том же XVII веке свои «вирши» создает протопоп Аввакум; по мнению публикаторов, «в кульминационных моментах повествования, для большей экспрессивности, Аввакум вводит стихотворную речь, но ориентируется при этом не на «мерное» стихотворство школы Симеона Полоцкого, а на народный сказовый стих» (4) - т. е. опять-таки на фольклор, не знающий ни стиха, ни прозы.

Вот один из трех фрагментов, вошедший в состав прозы Аввакума:

 

СТИХ О ДУШЕ

 

О душе моя, что за воля твоя?

Иже ты сама в такой далней пустыни

Яко бездомная ныне ся скитаешь,

И с зверми дивими житие свое имеешь,

И в нищете без милости сама себе изнуряешь,

Жаждею и гладом люте ныне умираешь.

Почто создания божия со благодарениемъ не приимаеши?

Али ты власти от Бога не имеешь

Доступити сладости века сего и телесныя радости?

 

ЛИТЕРАТУРНОЕ АВТОРСКОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ ТРАДИЦИИ (уже без музыки).

Очевидно, здесь первенство принадлежит Собакину. Но куда доступнее опыты А. Сумарокова, который использует предверлибр в своих переложениях псалмов, опубликованных отдельной книгой в 1774 году. Он не случайно снабжает эти опыты (на самом деле - по преимуществу вольные белые ямбы) осторожным подзаголовком «точно как на еврейском»(10), снимая тем самым с себя ответственность за необычную для русской поэзии того времени форму стиха.

 

А. Сумароков

Из 29 псалма.

Вознесу тя Господи.

 

Вознесу тя Господи, яко извлек мя еси из глубины,

И не возвеселил о мне врагов моих,

Господи Боже мой, к тебе воззвах и исцелил мя еси,

Ты Господи возвел от ада душу мою,

И жива от нисходящих во рвы.

Пойте Господу преподобныя его,

И хвалите святое имя его;

Яко гнев его мгновенен;

Из его благоволения жизнь,

Ввечеру ночь начинается со слезами:

А по утру слышно радостное восклицание.

Чаял я, что мое счастие,

Никогда не поколеблется:

Гору мою Господи укрепил ты милостию твоею:

Отвратил лице свое, и ужасохся.

К тебе Господи воззвах,

И помолихся:

Кая польза во крови моей,

Когда сниду в ров?

Или перет возблагодарит тебя?

Или возвестит истину твою?

Услыши Господи! буди мне помощник,

И помилуй мя!

Превартил еси жалобы мои в лики:

Плачевное с меня вретище совлек,

И облек меня одеждою радости:

Да не умолкну, и воспою тебе песни;

Господи, Боже мой! во веки тебя благодарити буду.

 

В начале ХХ века: Семенов, Добролюбов, Кузмин, Вяч. Иванов, Бунин

А. Добролюбов


блаженны робкие, ибо только они будут мужественны,
блаженны любящие, ибо они возлюблены будут,
блаженны гонимые, ибо их гонят прямо в царство небесное,
блаженны молчаливые, ибо возвышают тайну Божью,
блаженны неумолкающие, ибо носят светильник Слова,
блаженны обличающие, ибо они старшие братья народов,
блаженны побеждающие, ибо только им откроется путь
непобедимый,
блаженны бодрствующие неусыпающие, ибо Сам
Бодрствующий за них бодрствует,
блаженны радующиеся, ибо так будет радоваться о тебе Бог
твой,
блаженны сочетающиеся с братьями и Богом, ибо это тайна
великая,
блаженны молящиеся друг за друга, ибо Сам Бог молится о
всех и за все.
Имя Его — Молитва Бесконечная и Благословенье
Всемирное.

 

 

ПЕРЕВОДЫ И КВАЗИПЕРЕВОДЫ

 

Двадцать семь лет назад в третьем номере академического журнала «Русская литература» за 1975 год вышла коллективная статья В. Баевского, К. Ибраева, С. Кормилова и В. Сапогова «К истории русского свободного стиха», ставшая этапной в изучении этого интереснейшего явления отечественной стиховой культуры.

Проблемам происхождения и природе раннего русского свободного стиха посвящено несколько серьезных исследований, в т. ч. и названная выше коллективная статья. Тем не менее, далеко не все здесь достаточно прояснено, более того – многие факты до сих пор не введены в активный исследовательский оборот. Связано это в значительной степени с серьезными, принципиальными спорами писателей и ученых по поводу различных вопросов, в том числе и о том, что же все-таки следует называть свободным стихом в русской поэзии(1). Цель наших заметок – по возможности дополнить и уточнить представление об основных источниках и возникающих в зависимости от них конкретных типов раннего русского свободного стиха.

Надо сказать, что одной из главных причин этих разногласий является сам термин, заимствованный из французской литературы. Излишне объяснять, какое значение имеет для русской ментальности само слово «свобода», тем более – в сочетании с не менее важным понятием «стих», традиционно смешиваемым в русской традиции со словом «поэзия». Поэтому трудно представить себе русского поэта, который согласился бы, что его стих лишен свободы, что он «несвободный». Недаром еще Фет назвал в свое время Пушкина «свободного стиха прославленный творец», разумеется, не имея в виду никакой стиховедческой реалии. А Тургенев, возможно, первым из русских литераторов обращается и к соответствующему французскому (и международному) термину «vers libre»: так озаглавлено его французское стихотворение из письма к Полине Виардо, датируемое июлем 1848 г. Правда, написано оно вполне традиционный размером, а слово «свободный» в его заглавии обозначает скорее интимную вольность содержания, чем что-либо иное.

Свободный стих в типологическом смысле – это тип стихосложения, подразумевающий принципиальное отсутствие (с точки зрения творческого процесса – отказ) всех так называемых вторичных стихообразующих признаков: слогового метра, изотонии, изосиллабизма, рифмы, регулярной строфики. Понятно, что как система такой стих становится возможным только на поздней стадии развития национальной стиховой культуры, при наличии необходимого фона, рядом с которым принципиальный характер этого отсутствия будет очевиден. Поэтому свободный стих в типологическом смысле появляется в европейских поэзиях (в том числе и в русской) достаточно поздно.

Характерно, что сторонники теории отечественного происхождения свободного стиха, отталкиваясь от положений силлабо-тонической теории русского стихосложения, ведут историю верлибра в нашей словесности от произведений древнерусской литературы (в первую очередь - от известного всем «Слова о полку Игореве») и даже от библейской поэзии, которые, действительно, в рамки силлабо-тонического стихосложения не укладываются. Более того: опубликованные в соответствии с сегодняшними правилами записи текста, многие произведения древней словесности действительно представляются современному читателю фактами свободного стиха. Однако поскольку в оригинальном виде они были созданы до создания письменности, а значит - до появления разграничения стиха и прозы, они, так же как произведения устного народного творчества, не являются ни стихом, ни прозой; применительно к произведениям дописьменной словесности, как справедливо писали М. Гаспаров и О. Федотов(3), следует говорить о текстах поющихся и текстах произносимых. В значительной степени ситуация остается непроясненной и по отношению к раннеписьменным источникам, в которых текст фиксировался без авторского разбиения на строки.

 

В этом же ряду следует назвать и анонимный подстрочный перевод стихотворного сочинения персидского поэта Атрефи, описывающего Петербург и посвященного Екатерине II. Книга издана в Санкт-Петербурге в 1793 году, это - билингва, русский перевод которого представляет собой подстрочник, выполнен вполне современным «описательным» верлибром с большим числом переносов.

 

 

Сюда же следует отнести и выполненный в 1817-19 гг. В. Жуковским перевод «Слова о полку Игореве», не было опубликовано при жизни поэта, а появилось в печати лишь в 1880 гг., и то в научном издании. Тем не менее, с типологической точки зрения это – безусловно свободный стих:

 

«…О ветер, ты ветер!

К чему же так сильно веешь?

На что же наносишь ты стрелы ханские

Своими легковейными крыльями

На воинов лады моей?

Мало ль подоблачных гор твоему веянью?

Мало ль кораблей на синем море твоем у

лелеянью?

На что ж. как ковыль-траву, ты развеял мое

веселие?"

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене,

припеваючи:

"О ты, Днепр, ты, Днепр, ты, слава-река!

Ты пробил горы каменны

Сквозь землю Половецкую;

Ты, лелея, нес суда Святославовы к рати

Кобяковой:

Прилелей же ко мне ты ладу мою,

Чтоб не слала к нему но утрам по зарям слез я

на море!"

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене

городской, припеваючи:

"Ты светлое, ты пресветлое солнышко!

Ты для всех тепло, ты для всех красно!

Что ж так простерло ты свой горячий луч

на воинов лады моей.

Что в безводной степи луки им сжало жаждой

И заточило им тулы печалию?"

Прыснуло море ко полуночи.

Идут мглою туманы:

Игорю-князю бог путь указывает

Из земли Половецкой в Русскую землю.

К златому престолу отцовскому.

Приугасла заря вечерняя.

Игорь-князь спит - не спит.

Игорь мыслию поле меряет

От великого Дона

До малого Донца.

Конь к полуночи,

Овлур свистнул за рекою,

Чтоб князь догадался.

 

Не быть князю Игорю!» (12).

 

В этом же ряду следует, как нам кажется, рассматривать ряд переводов с разных языков, выполненных А.Ф. Вельтманом и помещенных им в его книге-календаре «Картины мира», выпущенной в 1837 году. Наибольший интерес среди них представляет перевод начального фрагмента «22-го приключения» из «Песни о Нибелунгах». Еще четыре опубликованных в «Картинах» текста - переводы или стилизации, в основном с экзотических языков, небольшого размера. В отличие от перевода Атрефи, это - не подстрочники в полном смысле: Вельтман старается «украсить» их стиль, кое-где вводит и рифму. Очевидно, это один из первых опытов «восточного верлибра» в русской литературе. Подобным же образом поступают и другие поэты, экспериментирующие в XIX веке с различными освобожденными от норм силлаботоники формами.

 

В то же ряду – подстрочник, как бы мы сейчас сказали, Б-ка 1837

Роберт Борнс

 

ИВАН ЕРОФЕЕВИЧ ХЛЕБНОЕ-ЗЕРНЫШКО

 

БАЛЛАДА

 

«Были три царя на Востоке,

Три царя сильных и великих;

Поклялись они, бусурманы,

Известь Ивана Ерофеича Хлебное-зернышко.

 

И вырыли они глубокую борозду, да и бросли его в нее,

И навалили земли на его головушку;

И клялись они, бусурманы,

Что извели Ивана Ерофеича Хлебное-зернышко.

 

Но как скоро пришла светлая веснушка,

И полились теплые дождики,

Иван Ерофеич Хлебное-зернышко встал из могилы,

К великому страху нехристей.

 

А когда засветило летнее солнышко,

Он возмужал, стал толст и силен,

И голова его вооружилась острыми копьями,

Так, что он никого не боялся.

 

Но послали осенью цари бусурманские злую колдунью,

От колдовства которой он поблек и пожелтел:

Его подкосившиеся коленки, его поникнутая головка,

Показывали, что пришел ему конец.

 

Цвет его исчезал боле и боле,

Стал он, родимый, хил и стар:

Тогда-то враги его, бусурманы,

Напали на него с бешенством.

 

Взяли они, окаянные, меч кривой и острый,

И подрезали ему колени,

И, связав накрепко, бросили в телегу,

Как вора иль разбойника.

 

Положили его на спину,

И давай колотить дубинами;

А потом еще повесили его, беднягу,

И ворочали на все стороны.

 

Наконец налили большую кадку

Водою полно-полнехонько,

И бросили туда Ивана Ерофеича Хлебное-зернышко:

Пусть его утонет, сгинет, пропадет!

 

Но нет, раздумали: вынули его из воды,

И положили на доске, чтоб еще помучить:

Как вот он опять оживает!

Они начали его таскать и трясти;

 

Да жарить на огне, чтоб весь мозг

Иссушить в костях его.

Но один мельник более всех их сделал ему худа:

Он ему все косточки измял, изломал, меж двух камней.

 

Тогда выжали они кровь из его сердца,

И начали все пить кровь его:

И чем более пили его крови,

Тем веселее становились.

 

Потому что Иван Ерофеич был славный богатырь,

И рыцарь хоть куда!

И тот, кто вкусит его крови,

Мигом делается сам храбрецомъ!

 

Кровь его заставляет забыть все горе,

И радость будить в сердце:

От нее и вдова станет смеяться,

Хоть бы у ней были слезы на глазах.

 

Да здравствует Иван Ерофеич!

Наполним в честь ему стаканы,

И пожелаем, чтобы его потомство

Всегда жило и здравствовало в Шотландии.

 

У насъ, въ Россіи, нътъ недостатка въ поэтахъ изъ того же класса народа , къ которому принадлежалъ Борнсъ: почему бы имъ, папримхръ, не воспЪвать такъ мило славнаго богатыря Ивана ЕроФеича, въдьму Сивуху Карповну, и другихъ этого рода героевь, ко-

торыхъ похожденія гревосходно имъизвъстлы?......

Нътъ, они шішутъ эпиграммы, поклоняются Мечтъ, не думая о томъ, что для такихъ предпріятій нужио по-крайней-мъръ знать Русскухо грамматику !

 

Целая группа предверлибров появляется в переводах и подражаниях Гете и особенно Гейне; среди наиболее известных авторов русских переводных и подражательных предверлибров - М. Михайлов, Я. Полонский, А. Фет(13). Б.Я. Бухштаб писал: «Вместе с Тютчевым Фет - самый смелый экспериментатор в русской поэзии XIX века, прокладывающий путь в области ритмики достижениям XX века»(14). Значительная часть верлибров А. Фета связана с попытками найти ритмическое соответствие раскованному стиху Гете, а затем Гейне; недаром А. Григорьев назвал «важным и ощутительным» недостатком первого же из них, стихотворения 1840 года «Когда петух...», рабское копирование приемов Гете. Тем не менее первые из известных нам предверлибров, созданные поэтом в 1840-е годы, являются не переводами, а оригинальными произведениями. Правда, это – еще не вполне свободный стих, а астрофические двухиктные белые дольники с неурегулированной каталектикой – «Когда петух...» и «Художник к деве» - и двухстопный белый амфибрахий с преобладанием женских окончаний, двумя отступлениями в анакрузе (одна нулевая и одна мужская) и вольной строфикой – «Вакханка». В 1842 году Фет переводит стихотворение Гейне «Посейдон» и создает три своих наиболее свободных оригинальных предверлибра А. Фета: «Я люблю многое...», «Ночью как-то вольнее дышать мне...» и «Здравствуй! Тысячу раз...». 1847-м годом датировано стихотворение «Мой ангел», 1850 – «Нептуну Леверрье», 1857 – «Эпилог» из Гейне, 1877 – «Границы человечества» из Гете и 1885-м – «Зимняя поездка на Гарц»; всего Фет создат двенадцать оригинальных и переводных текстов, так или иначе соотносимых со свободным стихом в современном типологическом понимании; при этом переводные опыты не открывают, а наоборот, завершают историю взаимоотношений поэта с верлибром.

Очень важной отличительной чертой фетовских опытов со свободным стихом оказывается отсутствие в них традиционной строфической организации: четыре из двенадцати стихотворений астрофичны, остальные восемь состоят из произвольных с точки зрения силлабо-тонического канона строфоидов. В целом же можно сказать, что оригинальный русский предверлибр Фета оказывается значительно менее освобожденным по сравнению с маргинальными вариантами этой формы(15).

Пародируя в 1864 г. в «Соборном послании двум обитателям Степановки от смиренного Иоанна» (письмо А.А. Фету и В.П. Боткину от 6 (18) июня) стих «свободных» фетовских переводов из Гете и Гейне, И. Тургенев создает еще один широко известный «верлибр на случай»:

 

«На ваше рифмованное

И милейшее письмо

Отвечать стихами

Я не берусь;

Разве тем размером,

Который с легкой руки

Гете и Гейне

Появился у нас и сугубо

Процвел под перстами

Поэта, носящего имя

Фет!

Размер этот легок-

Но и коварен:

Как раз по горло

Провалишься в прозу -

И сиди в ней,

Как грузные сани

В весеннем зажоре!..»(20).

Характерно, что покончив со стиховедческой полемикой, Тургенев отходит и от верлибра - в остальной части «Послания» решительно преобладает амфибрахий, поэтому текст в целом правильнее всего рассматривать как вольный трехсложник с переменной анакрузой и рядом перебоев метра (или «вставок» фрагментов собственного свободного стиха). Интересно, что по сравнению с предверлибром А. Фета тургеневское послание более «свободно» от применявшихся Фетом средств компенсации отказа от силлаботоники. Особенно проявляется это в использовании переносов, насыщающих свободный стих паузами.

 

В ритмических поисках самого Тургенева-переводчика особое место в занимают его переводы сцен из «Фауста» Гете (1843) и стихотворения У. Уитмена «Бейте, бейте, барабаны!» (1872). По свидетельствам современников, «Фауст» был особенно любим писателем (16). В 1843 г. он переводит, а на следующий год публикует последнюю сцену первой части гетевской трагедии. В результате появляется русский эквивалент немецкого «книттельферса» - рифмованный безразмерный стих, т.е. эквивалент русского раешника, причем в последних четырех репликах сцены теряющий рифму и фактически переходящий в свободный стих.

Еще больший интерес представляет предпринятый Тургеневым в 1872 г. перевод стихотворения У. Уитмена «Бейте, бейте, барабаны!», обнаруженный и впервые опубликованный И. Чистовой лишь в 1966 г.(17). Страстный пропагандист творчества американского поэта-демократа К. Чуковский пишет: «... переводы (И. Тургенева- Ю.О.) не появились в «Неделе», о чем, конечно, можно пожалеть: подкрепленный авторитетом Тургенева, Уитмен вошел бы в русскую литературу на 40 лет раньше, и кто знает, какое влияние оказал бы он на русскую поэзию»(18).

 

 

ФОЛЬКЛОР (МУЗЫКА)

 

Верлибром оказывается и народная лирическая песня, будучи оторвана от мелодии и опубликована с разбивкой на строки. Сборники русских песен, как известно, начали выходить с конца XVIII века; с этого времени в русской книжной словесности реально присутствует и этот вариант свободного стиха в типологическом (но не в историческом!) понимании. Например, № 2 из знаменитого собрания Львова-Прача (1790):

 

Высоко лебедь летает,

Повыше того белая лебедушка.

Слетался сокол с белою лебедушкой,

Спрашивал сокол,

Спрашивал сокол у белой лебедушки,

Где лебедь была. (5)


Первым ТВ были записи русского фольклора! Как только начали записывать, возникла проблема: стихом или прозой (как в книге Кирши Данилова).
Былины и песни – стихом. В лирических песнях – нередко ВЛ. Например, из сборника Львова-Прача «Собрание народных русских песен с их голосами на музыку положил Иван Прач. Спб., 1790.

Из собрания Киреевского (записи Якушкина 1847 г.): №501, с. 232

Воскреснеть наш господи, вознесется рука яво,
Спымянеть нас господи вы царствии вы небесным!
Со восточные стороны
Идуть души верные, идуть всё любезные.
Речеть им небесный царь:
- Пойдитя вы, верные, пойдитя, любезные,
Во свой во прекрасной рай.
Рай вам красуется, пища вам рядуется!
С заподные стороны идуть души грешные.
Речеть им небесный царь:
— Пойдитя вы, грешные, пойдитя, проклятые,
Во муку во грозную.
Будеть вам, грешный, огни невгасимьй,
Смола зла-кипущая, черви невсыплющие!
Припануть жа грешный кы матери-сырой земли,
Начнуть грешный слезно-горько плакати,
Спомянуть жа грешный отца, свою матерю:
— Ой вы наши отец и мать!
На что вы нас породили на сию муку вечныю?
Хотя б мы родилиси, сы малёшенька померли,
Не видали б мы, грешные, злой муки предвечные
И слова мы грозного от царя от небесныго!
Послушайтя, братия, писания божия:
Неложный нам суд будеть от царя от небесныва.
Вялико имя господнее!

Во светлом граде Ирусалимове
В третьем часу воскресения Христова
Из седьмова неба выпадши камень,
Камень ни огнян, ни стюден, ширины об аршины.
Тяготы яму не споведать никому.
Съезжалиса к камню цари, и патриархи,
Игумны, папы, священники,
Церковные причетники, християне православные,
Служили над камнем три дни и три нощи.
Камень распадохом на две половины:
В том же камне есть свиток,
Ирусалимский список.
Хто жь яво писал?
Ни патриарх и ни ангел божий,
Вопрети бог написал, господа нашего Исуса Христа,
Яво рукописание духом святым напячатано.
Речеть же ко всем истянно Христос:
— Чада вы мои! Горькя восплачите,
Об страшном вы суде помышляйте.

Как пишет Ремизов, В «Сказаниях русского народа» у И. П. Сахарова есть стих о Кикиморе. Этот стих — тема для музыки А. К. Лядова, автора «Бабы-Яги» и «Кикиморы».

Живет-растет кикимора у кудесника в каменных горах,
с-утра-до-вечера тешит кикимору кот-баюн
говорит сказки заморские.
С-вечера-до-бела-света качают кикимору
в хрустальчатой колыбельке.
Ровно через семь лет вырастает кикимора:
тонешенька-чернешенька та кикимора,
а голова-то у ней малым-малешенька, с наперсточек,
а туловище не спознать с соломинкой.
Стучит-гремит кикимора от-утра-до-вечера,
свистит-шипит кикимора с-вечера-до-полуночи;
с-полуночи-до-бела-света прядет кудель конопельную,
сучит пряжу пеньковую, снует основу шелковую —
зло на уме держит кикимора на весь люд честной.

 

Вслед за публикациями песен в сборниках они начинают активно цитироваться профессиональными литераторами в составе их оригинальных рассказов и повестей. Прежде всего, это относится к произведениям сентименталистов и романтиков. В этом же русле создает стихотворение «Масленица» (предположительно предназначенное для Пролога «Снегурочки») и А. Островский.

 

«МАСЛЕНИЦА

 

Здравствуйте, православные, здравствуйте!

Здравствуйте кругом, на все стороны здравствуйте!

Едет-плывет сама масленица,

Широкая масленица.

С блинами, с снятками, с оладьями,

С пивами, с медами сычеными

Широкая масленица.

С пляской, с пеньем да с погудками,

 

С гуслярами едет, с скоморохами

Широкая масленица.

Пришла - не минуешь, уйду - не увидишь;

Встречай бодрей, провожай веселей!

День веселье, три дня похмелье;

В голове шумит - а гляди козырем!

Ноги не ходят, а плясать надобно;

Рад не рад - а с ума сходить приходится.

Широкая масленица!

Загремела сковродами,

Застучала тарелками (музыка),

Поехала, здравствуйте!»(6).

 

ЗДЕСЬ СОШЛИСЬ МУЗЫКА И ФОЛЬКЛОР. Параллель – ОПЕРНЫЙ ВЕРЛИБР

В русском либретто появляются даже отдельные фрагменты, иногда достаточно протяженные, стиха, который иначе чем верлибр интерпретировать невозможно;

 

ИЗ ЭПИЛОГА ЖИЗНИ ЗА ЦАРЯ

Трио и хор.
Антонида.
Все та же тоска-печаль в души.
Ваня.
Та же тоска.
Антонида.
Што, нам еще тяжеле здесь!
Собннин.
Здесь, где нам скрыть бы грусть!
Вайя.
В людях чужих

2-й хор.
О чем у вас
Тоска-печаль,
Когда вся Русь
В весельи,
Да в радости?


Мусоргский (По Пушкину и Карамзину).

 

Из знаменитой арии «Достиг я высшей власти…»

Окрест лишь тьма и мрак непроглядный...
Хотя мелькнул бы луч отрады!
И скорбью сердце полно;
Тоскует, томится дух усталый,
Какой-то трепет тайный...
Все ждешь чего-то...
Молитвой теплой к угодникам божьим
Я мнил заглушить души страданья...
В величье и блеске власти безграничной,
Руси владыка, у них я слез просил мне в утешенье.
А там донос, бояр крамолы,
Козни Литвы и тайные подкопы,
Глад и мор, и трус, и разоренье...
Словно дикий зверь, рыщет люд зачумленный,
Голодная, бедная, стонет Русь!..
И в лютом горе, ниспосланном богом
За тяжкий мой грех в испытанье,
Виной всех зол меня нарекают,
Клянут на площадях имя Бориса!
И даже сон бежит, и в сумраке ночи
Дитя окровавленное встает...
Очи пылают, стиснув ручонки, молит пощады...
И не было пощады!
Страшная рана зияет, слышится крик его предсмертный.
О господи, боже мой!

 

особенно много таких фрагментов в «Борисе Годунове», написанном на основе классического пятистопного ямба Пушкина.


Еще чаще верлибр возникает в опере ХХ века, где основой либретто становится проза – например, в «Катерине Измайловой» Шостаковиче и «Игроке» Прокофьева. Характерно при этом, что Мусоргский, первым в России начавший писать оперы на прозаические тексты, ни «Женитьбу», ни «Сорочинскую ярмарку» в свободный стих не переводил.

 

ЭПИТАФИИ

 

Эпитафии, которые С. Кормилов относит к самостоятельной маргинальной системе стихосложения. В недавнюю антологию этого жанра, составленную для «Большой серии» «Библиотеки поэта» Т. Царьковой, вошло полтора десятка миниатюр, которые можно рассматривать как свободный стих.

С эпитафиями происходит примерно то же, что и молитвословным стихом и народной песней: пока они находятся в естественной среде функционирования, то есть начертаны на могильных плитах – это действительно маргинальные по отношению к словесности тексты, стиховая или прозаическая принадлежность которых неустановима. Стоит, однако, им появиться в печати, на страницах книги, как положение в корне меняется: теперь перед нами тексты, записанный тем или иным (обычно стихотворным) способом.

Самая ранняя из них – анонимная эпитафия Сергию Радонежскому, датированная второй половиной XVII века.

СЕРГИЮ РАДОНЕЖСКОМУ
Гроб, его же зриши, путниче,
Златом, сребром, драгими камении
Гроб никако,
Но столп яко Давидъский он.
Тысящи щитов, тысящи мечей,
Тысящи броней, тысящи стрел
Висят из него.
Отзде святыня оттуду трепетство,
Тая своим, сия чюждим,
Обоим же ужас, удивление.
Тому притекут начальницы, царие и господне,
Всякий же его отдаст обет верный.
Молящии
Обретают благополучный
В бедах исход.
В плаче —
Сладкое утешение,
В пагубе — спасение,
В брани — победы,
В печалех всех — вся благость.
Хвалится, возносится, воздвижится
Божественный сей муж
Сергий.
И всякий язык отдаст славу Богу,
Иже дивный, иже хвалится
Во святых своих.
Сей блаженнаго Сергия гроб,
Смиренно зело тое и устроено место,
Небо его, а не земля содержит.
В нем же яко звезда
Просиявает в севере северная,
Неподвижимая всегда, присно непреложная,
На кую зряще, держащий
Северная кормила царства
Ведет на правыя пути
Государства великаго корабль.
Прием же добрыя из нея крепости,
Обилия исполнится и благополучения,
Аще же левая дойдет некогда пакость,
Сия от нея приидущая,
Не злая
К вышнему всегда доброму бывает.
Да озарит ея потом больше свет,
Да лучи ея теплейшия искусится.
Тако солнце скудостию наипаче светит,
Тако облаки наветующия проидущая
Луна
Светы ея пресветло стреляет.
Соблюдитеся, супостаты, и накажитеся.
Доселе толкуется смелость
И главы тому смиряйте ваши.
Вы же, скверная татарская стада,
Будите прочее, абие оскудейте.
Земленый вышних сильнейший никто.
Вторая половина XVII в.

По мнению Царьковой, Э. написана в редком для рус. лит.жанре элогиума – неметрического поэтического произведения (с.477).

379. <А. Л. НАРЫШКИНУ>
Внемли, мимоходяй!
Есть бо чудно,
Внегда сияюшу полуденному солнцу свет сокрыся,
Ибо
Первый час пополудни изъяви человеческого жития
запад.
О печальные нощии!
осударственных премудр сый в советех
Действительный тайный советник
От временного совета преиде.
Что ж весело?
В горний совет внииде.
Обоих российских орденов быв кавалер.
Но что ж вечно?
Житие и добродетель достопамятная.
Сенатор российский
От славна рода
Александр Львович Нарышкин
В вышнем присудствовати нача чертозе,
Который Жития своего возиме начало
1694 года апреля 26 дня,
Преукрасив сие добродетелию и заслугами
преизящными,
Оконча достопамятно в Санкт-Петербурге.
Дух предаде в руде Богу,
Тело же погребению на сем оставив месте
1746 года генваря в двадесят пятый день.
Всех же лет жития его пятьдесят едино бе лето.
О, коль краткий дние лет наших!
Яко крин увядают.
Обаче добродетель его и слава вечно пребудут,
Ибо незабвенны.
Самая же краткость жития его показа бессмертие,
Понеже
Образ всем остави,
Како вечно жити.
1746?

НАДГРОБНАЯ НАДПИСЬ НАД В. ТРЕДИАКОВСКИМ 1768 ГОД АВГУСТА 6 ДНЯ

Богом сотворенный,
В Бога веровавший,
Богу поклонявшийся,
На Бога трисвятого уповавший,
К Богу отцу и сыну и святому духу отшедший
О Господе едином животворящем
Чающий воскресения мертвых
И жизни будущего века.
Стих научивший вновь стопой прежде всех в России,
Мертв уже есмь и погребен в земны недры сии.
Я был Третьяковский, трудолюбивый филолог,
Как то уверяет с мерой и без меры слог.
Почести лишить меня страсть коль ни кипела,
Но воздать мне злак венка правда преуспела.
Бог да упокоит душу грешну, помолись,
Всяк сего читатель, помни долг и удались.
Гостиница мир есть,
А жизнь — путь к дому весть —
Прибыть,
Побыть,
Отбыть,
Во мзду иль должно вместе,
Той бы сподобиться мне, сей же избавиться вечно!
Аминь.

Екатерина Великая 1790
1110
С тройною силою шли шведы на него.
Узнав, он рек: «Бог защитник мой!
Не проглотят они нас».
Отразив, пленил и победы получил.
Екатерина II
(к бюсту Чичагова)

Н. Ф. Эмин.
578. ЭПИТАФИИ
Прочь, зависть!
Здесь покоится прах Героя севера,
Спасителя Отечества:
Здесь лежит князь Кутузов Смоленский.
1813

 

Сюда же относится, например, принадлежащая перу Д. Давыдова эпитафия Багратиону (1839), которая, будучи записана на листе бумаги, воспроизводящем форму плиты памятника, тоже неизбежно воспринимается, как свободный стих (позднее такой верлибр, о котором невозможно определенно сказать, появился он случайно или по воле автора, получил название типографского)(9).

 

ТРУДНО ОТДЕЛИТЬ ОТ КВАЗИ.

 

399. НАДГРОБНАЯ НАДПИСЬ ВЕНЬЯМИНА ФРАНКЛИНА, КОЮ ОН САМ СЕБЕ СОЧИНИЛ, БУДУЧИ ТИПОГРАФОМ В БОСТОНЕ

Здесь лежит тело
Типографа Веньямина Франклина,
Как переплет старой книги,
Лишенный своего сочинителя, своей надписи
и позолоты,
В снедь червям.
Но сочинение само не пропало:
Оно, как он уповает, когда-нибудь
Паки в свет покажется
В новом и лучшем издании,
Исправлено и украшено
Сочинителем.
<1780>

ЭПИТАФИИ АНТИПУ СКРИПАЧУ
6.
Богу правосудному
и милостивому —
для исправления нас, грешников,
прежде нашествия антихристова —
было благоугодно ниспослать в мир беззаконный
Антипа, не пламенем вооруженного,
но скрипкою,
слуха ради истязания
не внемлющего заповедей Господних.
И сей предшественник антихристов
паче чумы, меча и глада,
гнев смертным явил небесный.
Но Бог не до конца прогневался:
Антип изгинул
и скрипкою
уж нас не терзает!
Слава тебе, Человеколюбче!

 

Характерно, что нередко в журналах и книгах, наряду с реально существующими на памятниках, печатались также чисто литературные, не предназначенные для высечения на камне эпитафии, а также стихотворения, стилизованные под эпитафии. Например, такие стихи переводчика и ученого Никиты Ивановича Попова (1720-1782), «публикация» которых на могильной плите принципиально невозможна:

 

«НАДГРОБНАЯ НАДПИСЬ НА ПРОШЕДШИЙ ГОД

 

Читателю,

Не проходи без удивления мимо сего места.

Ты видишь надгробную надпись,

Где ни мертвеца, ни гроба нет,

но оба были вместе.

Я умирал всякую минуту,

Потому что всякая минута часть от

меня отнимала

И я в самых еще моих пеленах умирать начинал.

Я прибывал и убывал в одно время

И сделался напоследок сам себе

гробом,

Из которого я никакого воскресения

себе не уповаю.

Я летал без крыл быстрее всякого орла

И бегал без ног скорее всякого гонца.

Я был циркуль, из центра колыбели

описанный.

Я был корабль, который на море времени

От недель, дней и часов, как от

быстрых волн

И ветров гоним был, так что никакого

следу после меня не оставалось.

Детей, зачатых и рожденных мною,

Я поедал сам и напоследок съел и

сам себя.

Мимохожий!

Я оставляю тебе мои крылья,

Чтобы ты с неторопливою осторожностию

на них ходить умел.

<1757>»(8).

 

НАДПИСИ

 

Ломоносов НАДПИСЬ 49

 

СЕ ЕЛИСАВЕТА
ПЕТРА ВЕЛИКАГО ВЕЛИКАЯ ДЩЕРЬ,
благочестивая, щедрая,
МУЖЕСТВЕННАЯ ВЕЛИКОДУШНАЯ,
ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ САМОДЕРЖИЦА;
МОЯ ИЗБАВИТЕЛЬНИЦА,
ЗАЩИТНИЦА ПРОСВЕТИТЕЛЬНИЦА;
слава моя, вознесшая главу мою,
ВО ГРОБ НИЗХОДИТ!
Рыдайте области
Насладившиеся кроткою ЕЯ державою,
в слезы обратитесь
великия мои моря и реки!
все верные мои чада
К Бoгу возoпите!
Упокой Спасе в вере к тебе преставившуюся,
царствия твоего сопричастницу сотвори,
на тя бо упование возложи, человеколюбче

 

И. Хемницер

 

НА КОННОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

Вместо всех похвал подписать только:

Петр.

Пример 2. Жуковский. Слово.

«…О ветер, ты ветер!

К чему же так сильно веешь?

На что же наносишь ты стрелы ханские

Своими легковейными крыльями

На воинов лады моей?

Мало ль подоблачных гор твоему веянью?

Мало ль кораблей на синем море твоем у

лелеянью?

На что ж. как ковыль-траву, ты развеял мое

веселие?"

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене,

припеваючи:

"О ты, Днепр, ты, Днепр, ты, слава-река!

Ты пробил горы каменны

Сквозь землю Половецкую;

Ты, лелея, нес суда Святославовы к рати

Кобяковой:

Прилелей же ко мне ты ладу мою,

Чтоб не слала к нему но утрам по зарям слез я

на море!"

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене

городской, припеваючи:

"Ты светлое, ты пресветлое солнышко!

Ты для всех тепло, ты для всех красно!

Что ж так простерло ты свой горячий луч

на воинов лады моей.

Что в безводной степи луки им сжало жаждой

И заточило им тулы печалию?"

Прыснуло море ко полуночи.

Идут мглою туманы:

Игорю-князю бог путь указывает

Из земли Половецкой в Русскую землю.

К златому престолу отцовскому.

Приугасла заря вечерняя.

Игорь-князь спит - не спит.

Игорь мыслию поле меряет

От великого Дона

До малого Донца.

Конь к полуночи,

Овлур свистнул за рекою,

Чтоб князь догадался.

 

Не быть князю Игорю!».

 

Фет. Пример 2.

 

Посейдон

Солнце лучами играло
Над морем, катящим далеко валы;
На рейде блистал в отдаленьи корабль,
Который в отчизну меня поджидал;
Только попутного не было ветра,
И я спокойно сидел на белом песке
Пустынного берега.
Песнь Одиссея читал я — старую,
Вечно юную песнь. Из её
Морем шумящих страниц предо мной
Радостно жизнь подымалась
Дыханьем богов,
И светлой весной человека,
И небом цветущим Эллады.
Благородное сердце моё с участьем следило
За сыном Лаэрта в путях многотрудных его,
Садилось с ним в печальном раздумье
За радушный очаг,
Где царицы пурпур прядут,
Лгать и удачно ему убегать помогало
Из объятия нимф и пещер исполинов,
За ним в Киммерийскую ночь, и в ненастье,
И в кораблекрушенье неслось
И с ним несказанное горе терпело.
Вздохнувши, сказал я: «Злой Посидаон,
Гнев твой ужасен,
И сам я боюсь
Не вернуться в отчизну!»
Едва я окончил —
Запенилось море,
И бог морской из белеющих волн
Главу, осокою венчанную, поднял,
Сказавши в насмешку:
«Что́ ты боишься, поэтик?
Я нимало не стану тревожить
Твой бедный кораблик,
Не стану в раздумье о жизни любезной тебя
Вводить излишнею качкой.
Ведь ты, поэтик, меня никогда не сердил:
Ни башенки ты не разрушил у стен
Священного града Приама,
Ни волоса ты не спалил на глазу
Полифема, любезного сына,
И тебе не давала советов ни в чём
Богиня ума — Паллада Афина».
Так воззвал Посейдон
И в море опять погрузился,
И над грубою остротой моряка
Под водой засмеялись
Амфитрита, женщина-рыба,
И глупые дщери Нерея.

 

Особая роль перевод молитвословных начала ХХ века. Пример 3.

Симеон Новый Богослов (11 век, Византия; пер. Дм. Поликарповича Успенского (1886-), 1917 г).

ГИМН 8
О смирении и несовершенстве

Дай мне, Христе, целовать Твои ноги,
Дай мне лобызать Твои руки,
Руки, произведшие меня через слово,
Руки, без труда сотворившие всё.
Дай мне ненасытно насыщаться ими.
Дай мне видеть лицо Твое, Слове,
И неизреченной красотой наслаждаться,
И созерцать (Тебя),
и радоваться от Твоего видения,
Видения неизреченного и невидимого,
Видения страшного.
Однако дай мне поведать
Если не сущность его, то хотя действия.
Ибо выше природы и всякой сущности
Весь Ты, Сам Бог мой и Создатель.
Видится же нам отблеск
Божественной славы Твоей,
Свет простой и приятный,
И Свет то скрывается, то соединяется
Весь, как мне кажется, со всеми нами,—
Твоими рабами,
Свет, духовно созерцаемый в отдалении,
Свет, внутри нас
внезапно обретающийся,
Свет, подобный то воде текущей,
то огню возжигающему,—
То сердце, которого он,
конечно, коснется.
Им, Спасителю мой, как познал я,
охвачена
Бедствующая и смиренная душа моя,
Воспламенена и горит...
Ибо огонь, получив горючее вещество,
Как не возгорится,
как не истребит (его),
Как не причинит неизбежных страданий
При возжжении? [о нем] дай мне
поведать, Спасителю!
Неизреченное видение
необычайной красоты
Он представляет, и увеселяет меня,
и пламя любви
Нестерпимое возжигает.
Как я снесу (его)?
Или как поведаю об этом великом чуде,
Которое во мне, блудном, бывает?..

Мусоргского и Бориса. Пример 4.

 

Из знаменитой арии «Достиг я высшей власти…»

Окрест лишь тьма и мрак непроглядный...
Хотя мелькнул бы луч отрады!
И скорбью сердце полно;
Тоскует, томится дух усталый,
Какой-то трепет тайный...
Все ждешь чего-то...
Молитвой теплой к угодникам божьим
Я мнил заглушить души страданья...
В величье и блеске власти безграничной,
Руси владыка, у них я слез просил мне в утешенье.
А там донос, бояр крамолы,
Козни Литвы и тайные подкопы,
Глад и мор, и трус, и разоренье...
Словно дикий зверь, рыщет люд зачумленный,
Голодная, бедная, стонет Русь!..
И в лютом горе, ниспосланном богом
За тяжкий мой грех в испытанье,
Виной всех зол меня нарекают,
Клянут на площадях имя Бориса!
И даже сон бежит, и в сумраке ночи
Дитя окровавленное встает...
Очи пылают, стиснув ручонки, молит пощады...
И не было пощады!
Страшная рана зияет, слышится крик его предсмертный.
О господи, боже мой!

ЩЕЛКАЛОВ.

Православные! Неумолим боярин!

На скорбный зов Боярской Думы и Патриарха,

И слышать не хотел о троне царском.

Печаль на Руси...




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.