Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

О перформативной теории пола



Проблематизация категории пола Юдит Батлер

Т. Пулькинен

Герменевтика и деконструкция / Под ред. Штегмайера В., Франка Х., Маркова Б. В. СПб.,1999. С. 167 - 181.

В последние годы работы Юдит Батлер служат богатым источником вдохновения для теоретиков пола [1]. В моей книге «Постмодерн и политическая деятельность» (1996) я связала ее работу с понятием постмодерна, особенно подчеркнув эффективность двух теоретических рычагов, которые она использует, а именно - генеалогии и перформативности. В этой статье мне хотелось бы дать краткий обзор понятий «постмодерн», «генеалогия» и «перформативность» с тем, чтобы сосредоточиться на тех аспектах мысли Батлер, которые мне представляются наиболее интересными. Тот заметный сдвиг, который в женских и феминистских исследованиях образует батлеровская перформативная теория пола, проистекает из и одновременно предвещает философское переосмысление, заслуживающее самого пристального внимания.

Постмодерн

С конца семидесятых накопилась огромная литература касательно различных использований и пониманий постмодерна и постмодернизма [2]. Я пользуюсь разницей между «модерном» и «постмодерном» только в определенном мной самой смысле и отличаю его от других многообразных теоретизирований по этому поводу. Я не пытаюсь предложить ответ на вопрос, что есть модерн и что есть постмодерн, как если бы у этих терминов имелись референты, - вместо этого я стремлюсь определить их значимое употребление. Кроме того, под модерном и постмодерном я не имею в виду исторические периоды, общественные формации или «-измы» истории искусств. Именно по этой причине я сознательно избегаю терминов «постмодернистское общество» и «постмодернизм» и употребляю только термин «постмодерн».

Я определяю модерн и постмодерн как способы мысли или культурные установки. В самом общем смысле, установка постмодернизма противоосновна. Способ мысли модерна, который сам стал различим только с появлением постмодерна, находится в поисках оснований: он несет с собой очищающий импульс, нацеленный на сердцевину. Однако этот поиск не ставит акцент на установление оснований - напротив, он представляет собой постоянное оспаривание оснований, взыскующее еще более сердцевинного. Постмодерн состоит в признании этого повторяющегося оспаривания оснований как жеста модерна и в отказе его совершать.

Иначе говоря, модерн соскабливает слои для того, чтобы раскрыть и выставить напоказ сердцевину и голую правду, тогда как интерес постмодерна сосредоточен именно на слоях. В постмодерне присутствует ясное сознание того, что сердцевины и голого основания, которые нужно выставить напоказ, под слоями нет, под слоями - другие слои.

Как уже было упомянуто, эти два способа мысли необязательно связаны с каким-то определенным периодом времени. Поэтому обсуждать, когда кончился модерн и начался постмодерн, малоинтересно. Я также не стала бы утверждать, что в настоящее время постмодерн является главенствующим способом мышления или даже что таковым когда-то был модерн. Скорее, я думаю, что отыскать чисто постмодернистских мыслителей довольно трудно, а четко и последовательно модернистский способ мышления всегда был довольно редким. В этом смысле, нет никакой «эры модерна», которая бы в определенный момент кончилась, открывая дорогу «эре постмодерна».

Для того чтобы более четко определить понятия модерна и постмодерна, я бы добавила, что модерн задействован в различениях типа «фундамент/фасад» - особенность, которую постмодерн оспаривает. Для модернистского способа мышления типично также множество различений типа «глубокое/мелкое», «основательное/поверхностное», «внутреннее/внешнее», различений, которые вводят оценку, расставляют акценты, объясняют или устанавливают причинно-следственную связь. Постмодерн выявляет такую задействованность и отклоняет ее. Можно упомянуть и другие различения того же типа: «действительное/деланное», «подлинное/искуственное», «естественное/неестественное», «оригинал/копия», «чистое/замаскированное», «видимое/скрытое», «истина/явление», «настоящее/сфабрикованное», «базис/надстройка», «тело/одежда», «врожденное/сконструированное», «отсылка/смысл», «реальность/интерпретация», «бытие/действие».

Постмодерн оспаривает те акценты, которые модерн расставляет в такого типа различениях. Он критически настроен к предпочтению основания поверхности, столь типичному для модерна, или к объяснению видимого на поверхности через базис, или к тому, чтобы предлагать внутреннее в качестве основания для внешнего. Постмодерн ставит под вопрос мышление в терминах таких различений.

Очень важно заметить, что это не означает того, что модерн больше ценит основание, а постмодерн - поверхность и пустоту (что является обычным непониманием). Суть дела в самом акценте на различениях типа «глубокое/мелкое». Постмодерн снимает акцент, который модерн ставит на дихотомиях типа «фундамент/фасад», или можно сказать, что он не придает черточке между фундаментом и фасадом того веса, который придает ей модерн.

Необходимо также отметить, что постмодерн не является противником дихотомий вообще (тоже общее непонимание). Он всего лишь ставит под вопрос дихотомии определенного рода, а именно дихотомии типа «фундамент/фасад», и проблематизирует саму возможность мыслить с их помощью в терминах объяснения и оценки. К тому же, «противник» - не вполне подходящее слово, потому что постмодерн всего лишь указывает на то, что модерн склонен выстраивать дихотомии типа «фундамент/фасад». Такое указание ведет к особого рода вопрошанию: что может показаться незначительным, но что на самом деле означает важные сдвиги в различных сферах мысли и практики.

В философии постмодерн был связан с лингвистическим поворотом. Один из главных философских проектов этого века состоял в попытке соскоблить лишние слои естественных языков, с тем, чтобы раскрыть основной слой, который предполагали найти в формальной структуре языка. Предприятие осуществлялось с верой в то, что такой слой действительно существует. Околологическая философия этого столетия - особенно в своем начале (Венский кружок) - была захвачена идеей серьезного обновления философии. Задача виделась в том, чтобы наконец-то прояснить старые философские проблемы, после того, как вся путаница, вызванная естественными языками (то есть случайными и поверхностными явлениями), могла быть отброшена. В этой связи лингвистический поворот должен был завершить движение соскабливания естественных языков и отказаться от веры в то, что основание ясности может быть найдено в сердцевине языка. Вместо этого философ после лингвистического поворота переключает свое внимание на сами языковые слои. С постмодерном приходит очень серьезная переоценка философии.

Подобный же заметный сдвиг в мышлении происходит в искусстве в связи с понятием постмодерна. Проект модернистского искусства был нацелен на то, чтобы соскоблить лишние декоративные слои, присущие всем предыдущим формам искусства, и найти ядро искусства, находится ли оно в чистой форме (треугольник, круг и т.д.), основных цветах, чистой функции или чистом звуке, а также в том, чтобы непрестанно оспаривать это основание, снова и снова ставя под вопрос пределы искусства. Постмодернистский способ мысли кладет конец такому повторяющемуся серийному движению поиска и оспаривания основания. Вследствие этого возникает искусство, которое не принимает установившиеся категории высокого и низкого и снимает запрет на декоративность и репрезентативность в искусстве.

Генеалогия

Юдит Батлер заимствует термин «генеалогия» у Мишеля Фуко, а тот, в свою очередь, берет его у Фридриха Ницше. Ницшевская «Генеалогия морали» является центральной среди тех работ, над которыми Фуко размышляет в своей статье «Ницше, генеалогия, история» [3]. В прочтении Фуко, ницшевская генеалогия оказывается подходом, который не озабочен поисками первоистока.

Идея генеалогии, как утверждает Фуко в своей статье, возникает в противовес обыкновенной истории. В историческом исследовании задача состоит в том, чтобы описать, что происходит в течение времени с той вещью, феноменом, созданием, сущим или чем-либо еще, что мы можем изучать, например, с «моралью», как в исследовании Ницше, или с «сексуальностью», как в проекте Фуко. Историк спрашивает, как эта вещь модифицируется, какие силы воздействуют на нее, как она изменяется с течением времени. Решающим здесь оказывается то, что историческое исследование предполагает, что изначальное «нечто», с которым все это происходит, существует. Предполагается изначальная идентичность этого «нечто». Если изучается история морали, предполагается существование изначальной «морали», с которой эта история происходит. Если предмет исследования сексуальность, предполагается существование изначальной «сексуальности», которая модифицируется во времени, подвергается воздействию и изменяется историей.

По контрасту с этим, генеалогический подход не предполагает существования того изначального «нечто», с которым случается история. Вместо этого, генеалогия понимает изучаемый феномен как эффект власти, то есть как полностью сконструированный в прошлом без какого-либо начального пункта или изначальной идентичности, которые модифицировались бы во времени. Другими словами, власть понимается не как переплавляющая оригинал, но как продуцирующая с самого начала изучаемый феномен.

Ницшевская мораль не имеет истории, нет никакой «морали», с которой бы в течение времени происходили какие-то приключения и которая бы только принимала различные образы. Вместо этого, мораль в своих различных формах всегда производится властью и не имеет никакой сущностной сердцевины. Для Фуко сексуальность только производится в конфигурациях знания-власти как исторический феномен. Это не то, что подавлялось властью или ею модифицировалось, это всегда уже продукт.

Генеалогическая теория предполагает понятие власти как вообще продуктивной (в смысле Ницше-Фуко). Власть, согласно этой концепции, одновременно ограничивает и самим этим ограничением продуцирует. Такая власть состоит в тесной связи со знанием: то, какова власть и что она производит, выступает как предел того, что о чем можно мыслить и что является умопостигаемым.

Легко увидеть, почему я хочу связать генеалогический подход с термином постмодерн. Генеалогия явно отвергает поиски истока или основания. Вместо этого она обращается к слоям, к власти, которая продуцирует, к конструкции. Все это очень важно для работ Юдит Батлер.

Sex и gender

В феминистском дискурсе на английском языке используется центральное различие sex/gender. В немецком или финском такого различия не существует и вместо двух имеется только одно слово, означающее и sex, и gender: в немецком Geschlecht, в финском sukupuoli [4]. В английском, который был и остается основным языком феминистского дискурса, sex - это понятие, которым обозначалось половое различие до того, как настали времена gender. Оно определено языком биологии и медицины и в своем применении основывается на понятии человеческого вида, который, точно так же, как и все остальные виды, разделен на два класса: мужской и женский.

Термин gender появился вместе с исследованиями гермафродитов в пятидесятые годы и распространился в связи с феминистской идеей о том, что мы не рождаемся женщинами, но социализируемся в них. Мы вырастаем в девочек и мальчиков, женщин или мужчин в культуре, которая включает в себя многочисленные нормы, ценности и институты, которые создают и поддерживают разницу между женщинами и мужчинами.

Осознание социальной природы пола росло вместе с феминистским движением, которое с прошлого века практикует сознательную манипуляцию полом. Несмотря на осознание пространства для перемен, различие sex/gender всегда оставалось понятным: можно играть со своим gender, но биологический пол остается тем, что он есть (если только вы не транссексуал, прошедший через серьезную медицинскую операцию и правовое вмешательство). Sex как биологическое обозначение и gender как социальное всегда имели строгую иерархию между собой, будь то в феминистском или не-феминистском дискурсе: sex как что-то основное и постоянное и gender как то, что накладывает на нас «только» культура и что, следовательно, можно очень легко изменить.

Различение sex/gender как различие между «действительным» биологическим полом и социальным институтом gender функционирует как типично модернистское в том смысле, который я обозначила выше. Оно обусловлено идеей о том, что существует некая поверхность (менее основательный социальный уровень вещей) и более глубокий биологический уровень порядка, который обусловливает социальные феномены и кладет им пределы. Gender рассматривается как почти что лишний слой, пришпиленный на биологический пол. Научная цель модерна - счистить gender и выставить напоказ sex. В то же время границы биологического пола постоянно ставятся под вопрос в том же смысле, в каком модернистский проект ставит под вопрос границы истины. К примеру, в исследованиях мозга разница между мужским и женским мозгом становится все меньше и меньше, но все равно нет ничего более интересного, чем все-таки обнаружить эту «разницу». Вопрос модерна: что есть пол? В чем разница между мужчиной и женщиной?

Наука задавала и продолжает задавать этот модернистский вопрос касательно пола. Если социальный gender - только покров действительного пола, тогда в чем состоит сердцевина реального полового различия? Состоит ли она в различии мускулов, мозга, гормонов, хромосом, генов, или в чем-то еще более глубоком?

Когда gender мыслится как что-то допускающее влияния, биологический пол оказывается тем, что не может быть произведено властью, но что изначально существует. Но так ли это?