Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ВНУТРЕННИЕ ЦЕННОСТИ ТЕОРИИ 3 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

В графическом представлении классификации наук квадрат, охватывающий все науки, делится диагональю на два треугольника, соответствующие наукам о природе и наукам о культуре. Если же попытаться изобразить графически идею Риккерта о подразделении всех наук на науки о природе и науки о культуре, то квадрат следует разделить вертикальной линией на два прямоугольника:

правый из них представляет науки о природе, левый — науки о культуре. Правый прямоугольник представляет науки о бытии, левый — науки о становлении.

Известная неясность подразделения всех наук на науки о природе и науки о культуре связана главным образом с неясностью лежащего в основе этого подразделения противопоставления природы и культуры.

Это противопоставление является одной из основных оппозиций в философии, культурологии, социологии культуры и др. Оппозиция «культура — природа» лежит в основе определения предметов социологии культуры, культурологии и т. д.

Самым общим образом культура может быть охарактеризована как все то, что создано руками и умом человека в процессе его исторической жизнедеятельности; соответственно, природа — это все существующее и не созданное человеком. Культура представляет собой то, что не имело бы места и не способно было бы удерживаться в дальнейшем без постоянных усилий и поддержки человека; природа — то, что не является результатом человеческой деятельности и может существовать независимо от нее. Очевидно, что с расширением сферы культуры область природы соответствующим образом сужается; если культура хиреет, съеживается и гаснет, сфера природного расширяется.

Культура включает материальную и духовную части. К культуре относятся как созданные человеком здания, машины, каналы, предметы повседневной жизни и т. п., так и созданные им идеи, ценности, религии, научные теории, нормы, традиции, правила грамматики и ритуала и т. п. Культура находится в постоянной динамике, она радикально меняется от эпохи к эпохе. Это означает, что постоянно меняется и понятие природы, противопоставляемое понятию культуры.

Широкое понимание культуры как противоположности природы необходимо при обсуждении общих проблем становления и развития культуры и, в частности, проблемы видения природы конкретными культурами. Это понимание является в известном смысле классическим, хотя оно не единственно возможное.

Еще Риккерт настаивал на том, что понятие природы может быть точнее определено только через противоположное ему понятие культуры. Продукты природы — то, что свободно произрастает из земли. Продукты же культуры производит поле, которое человек вспахал и засеял. Следовательно, природа есть совокупность всего того, что возникло само собой, само родилось и предоставлено собственному росту. Противоположностью природы в этом смысле

является культура как то, что или непосредственно создано человеком, действующим сообразно оцененным им целям, или уже существовало раньше, по крайней мере, сознательно взлелеяно им ради связанной с ним ценности.

Сходным образом позднее определял культуру П.А. Сорокин. В самом широком смысле культура, по Сорокину, обозначает совокупность того, что создано или модифицировано сознательной или бессознательной деятельностью двух или более индивидов, взаимодействующих друг с другом или воздействующих на поведение друг друга.

При широком понимании культуры как всего того, что создано человеком и существует только благодаря его деятельности, в культуру включаются, как отмечает Риккерт, религия, церковь, право, государство, нравственность, наука, язык, литература, искусство, хозяйство, а также нужные для его функционирования технические средства и т. д. По мнению Риккерта, расширение понятия культуры с включением в него начальных ее ступеней и стадий ее упадка позволяет сказать, что это понятие охватывает собой все объекты науки о религии, юриспруденции, истории, филологии, политической экономии и т. д., т. е. объекты всех «наук о духе», за исключением психологии.

А. Кребер и К. Клакхон попытались проанализировать и расклассифицировать концепции и определения культуры. Все известные определения культуры (в обзоре их более 150) подразделяются на шесть основных типов (от А до F), большинство из которых подразделяется на подтипы. В частности, к типу Л относятся так называемые описательные определения, примером которых может служить определение Э. Тайлора: «Культура, или цивилизация, — это знания, верования, искусства, нравственность, законы, обычаи и некоторые другие способности и привычки, усвоенные человеком как членом общества». Очевидно, что это — очень узкое определение, охватывающее лишь часть духовной культуры. Узким является и определение культуры как социально унаследованного комплекса способов деятельности и убеждений (тип В, «исторические определения»). Еще одно крайне узкое определение опирается на идею образа жизни: культура— это совокупность стандартизированных верований и практик (тип С, «нормативные определения»). Узкими являются и «структурные определения» типа: культура— это сочетание сформированного поведения и поведенческих результатов, компоненты которых разделяются и передаются по наследству членами данного общества.

Все указанные определения касаются только духовной культуры и никак не затрагивают материальную культуру, с которой первая всегда неразрывна. Например, наука — это не только система идей и методов их обоснования, но и совокупность тех, иногда чрезвычайно сложных, устройств и приборов, без которых невозможно научное исследование; живопись и скульптура — это, кроме всего прочего, и определенные материальные объекты, и т. п.

Определения типа: культура — это то, что отличает человека от животного, или: культура — результат реализации специфической для человека способности символизации (типы F-VI и F-lll) являются попросту неясными.

Речь не идет, конечно, о том, что приведенные и подобные им определения культуры никуда не годятся. Они вполне могут оказаться полезными в каких-то узких контекстах, при обсуждении отдельных сторон культуры, не затрагивающем культуру как единое целое. Ситуация здесь аналогична попыткам определения, например, человека. Существуют десятки определений понятия «человек», но нет единственно верного и применимого во всех обстоятельствах определения данного понятия.

8. ЦЕННОСТИ И РАЦИОНАЛЬНОСТЬ

Рациональность, или разумность, — это характеристика знания с точки зрения его соответствия наиболее общим принципам мышления, разума. Поскольку совокупность таких принципов не является вполне определенной и не имеет отчетливой границы, понятие рациональности является неясным по своему содержанию и относится к размытому кругу объектов.

Понятие рациональности имеет многовековую историю, но только со второй половины XIX века оно стало приобретать устойчивое содержание и сделалось предметом острых споров. Во многом это было связано с рассмотрением теоретического знания в его развитии, с уяснением сложности и неоднозначности процедуры обоснования. Последняя никогда, в сущности, не завершается, и ни один ее результат, каким бы обоснованным он ни казался, нельзя назвать окончательным — он остается только гипотезой. Никаких абсолютно надежных и не пересматриваемых со временем оснований теоретического знания не существует; можно говорить только об относительной их надежности. В рациональности как оценке знания с точки зрения общих требований разума стали видеть

своеобразную компенсацию ставшей очевидной ненадежности процедуры обоснования. Переосмысление «классической» проблемы обоснования и отказ от фундаментализма выдвинули на первый план проблему рациональности.

Поскольку человек мыслит по-разному не только в разные исторические эпохи, но и в разных областях приложения разума, существенным является различие между двумя уровнями рациональности: универсальной рациональностью, охватывающей целую эпоху или культуру, и локальной рациональностью, характеризующей особенности мышления в отдельных областях теоретизирования конкретной эпохи или культуры.

Универсальная рациональность предполагает, в частности, соответствие требованиям логики и господствующего в конкретную эпоху стиля мышления.

Предписания логики составляют ядро рациональности любой эпохи, и вместе с тем даже они не являются однозначными. Прежде всего, не существует единой логики, законы которой не вызывали бы разногласий и споров. Логика слагается из необозримого множества частных систем; «логик», претендующих на определение закона логики, в принципе бесконечно много. Известны классическое определение логического закона и логического следования, интуиционистское их определение, определение в паранепротиворечивой, в релевантной логике и т. д. Ни одно из этих определений не свободно от критики и от того, что можно назвать парадоксами логического следования.

«Что имеется в виду, когда требуется соответствие логике?» — задается вопросом П. Фейерабенд. Существует целый спектр формальных, полуформальных и неформальных логических систем: с законом исключенного третьего и без него, с законом недопустимости противоречия и без него (логика Гегеля); с принципом, что противоречие влечет все что угодно, и без него, и т. д.

Особенно сложно обстоит дело с требованием рассуждать непротиворечиво, фиксируемым законом противоречия. Аристотель называл данный закон наиболее важным принципом не только мышления, но и самого бытия. И вместе с тем в истории логики не было периода, когда этот закон не оспаривался бы и дискуссии вокруг него совершенно затихали. Относительно мягкая критика требования (логической) непротиворечивости предполагает, что если перед теоретиком встала дилемма: заниматься устранением противоречий из теории или работать над ее дальнейшим развитием, обогащением и проверкой на практике — он может выбрать второе,

оставив устранение противоречий на будущее. Жесткая критика требования непротиворечивости отрицает универсальность этого требования, приложимость его в некоторых, а иногда и во всех областях рассуждений.

В частности, диалектика, начавшая складываться еще в Античности, настаивает на внутренней противоречивости всего существующего и мыслимого и считает такую противоречивость основным или даже единственным источником всякого движения и развития. Для коллективистических обществ (средневековое феодальное общество, тоталитарное индустриальное общество и др.) диалектика является необходимой предпосылкой решения ими ключевых социальных проблем; индивидуалистические общества (древнегреческие демократии, современные либеральные демократии) считают диалектику, постоянно тяготеющую к нарушению законов логики, интеллектуальным мошенничеством.

Это означает, что рациональность коллективистического мышления, взятого с обязательными для него экскурсами в диалектику, принципиально отличается от рациональности индивидуалистического мышления, и что в рамках каждой эпохи намечаются два типа универсальной рациональности, различающиеся своим отношением к требованиям логики.

Рациональность не оставалась неизменной на протяжении человеческой истории: в Античности требования разума представлялись совершенно иначе, чем в Средние века; рациональность современного мышления радикально отличается от рациональности мышления Нового времени.

Рациональность, подобно искусству, аргументации и т. д., развивается волнами, или стилями; каждой эпохе присущ свой собственный стиль рациональности, и смена эпох является, в частности, сменой характерных для них стилей рациональности. Сам стиль рациональности эпохи, складывающийся стихийно-исторически, укоренен в целостной ее культуре, а не в каких-то господствующих в конкретный исторический период идеях, философских, религиозных, научных или иных концепциях.

Социально-историческая обусловленность стилей рациональности опосредствуется стилем мышления эпохи, представляющим собой систему глобальных, по преимуществу имплицитных предпосылок мышления эпохи.

В истории рациональности отчетливо выделяются четыре основных периода ее развития, соответствующих главным этапам развития общества: Античность, Средние века. Новое время и

ilil

современность. Первобытное мышление не является рациональным и составляет только предысторию перехода в осевое время от мифа к логосу.

Глубокие различия между стилями рациональности разных исторических эпох можно проиллюстрировать, сравнивая, например рациональность Нового времени и современную рациональность. Мышление Нового времени подчеркнуто антиавторитарно, для него характерны уверенность в том, что всякое («подлинное») знание может и должно найти со временем абсолютно твердые и неизменные основания (фундаментализм), кумулятивизм, аналитичность, бесконечные поиски определений, сведение обоснованности к истинности, редукция всех употреблений языка к описанию, отказ от сравнительной аргументации, стремление ко всеобщей математизации и т. д. Современное мышление не противопоставляет авторитеты («классику») разуму и считает аргумент к авторитету допустимым во всех областях, включая науку, не ищет окончательных, абсолютно надежных оснований знания, не истолковывает новое знание как простую надстройку над всегда остающимся неизменным старым фундаментом, противопоставляет дробности восприятия мира системный подход к нему, не переоценивает роли определений в структуре знания, не редуцирует обоснованность (и в частности обоснованность оценок и норм) к истинности, не считает описание единственной или ведущей функцией языка, использует, наряду с абсолютной, сравнительную аргументацию, не предполагает, что во всяком знании столько научности, сколько в нем математики, и т. д. Многое из того, что представлялось мышлению Нового времени естественными, не вызывающими сомнений предпосылками правильного теоретизирования, современному мышлению кажется уже предрассудком.

«Вневременная рациональность», остающаяся неизменной во все эпохи, очень бедна по своему содержанию. Требования универсальной рациональности, меняющейся от эпохи к эпохе, довольно аморфны, даже когда они относятся к логике. Эти требования историчны; большая их часть носит имплицитный характер: они не формулируются явно, а усваиваются как «дух эпохи», «дух среды» и т. п.

Универсальная рациональность действует только через локальную рациональность, определяющую требования к мышлению в исторически конкретное время и в некоторой частной области.

Характерным приемом локальной рациональности является научная рациональность, активно обсуждаемая в последние деся-

тилетия и представляющая собой совокупность ценностей, норм и методов, используемых в научном исследовании.

От стихийно складывающейся научной рациональности необходимо отличать разнообразные ее экспликации, дающие более или менее полное описание эксплицитной части требований к разумному и эффективному научному исследованию. В числе таких экспликаций, или моделей, научной рациональности можно отметить индуктивистскую (Р. Карнап, М. Хессе), дедуктивистскую (К. Поп-пер), эволюционистскую (С. Тулмин), реконструктивистскую (И. Лакатос), анархистскую (П. Фейерабенд) и др.

Важно отметить, что локальная рациональность предполагает определенную систему ценностей, которой руководствуются в конкретной области мышления (науке, философии, политике, религии, идеологии и т. д.). Такая рациональность предполагает также специфический набор методов обоснования, применяемых в конкретной области и образующих некоторую иерархию; систему категорий, служащих координатами мышления в конкретной области; специфические правила адекватности, касающиеся общей природы рассматриваемых объектов, той ясности и точности, с которой они должны описываться, строгости рассуждений, широты данных и т. п.; определенные образцы успешной деятельности в данной области.

Универсальная рациональность вырастает из глубин культуры своей исторической эпохи и меняется вместе с изменением культуры.

Два трудных вопроса, связанных с такой рациональностью, пока остаются открытыми. Если теоретический горизонт каждой эпохи ограничен свойственным ей стилем рациональности, то может ли одна культура осмыслить и понять другую? Существует ли прогресс в сфере рациональности и может ли рациональность одной эпохи быть лучше, чем рациональность другой?

О. Шпенглер, М. Хайдеггер и другие мыслители полагали, что предшествующие культуры непроницаемы и принципиально необъяснимы для всех последующих.

Сложная проблема соизмеримости стилей рациональности разных эпох, относительной «прозрачности» предшествующих стилей для последующих близка проблеме соизмеримости научных теорий. Можно предположить, что историческая объективность в рассмотрении рациональности возможна лишь при условии признания преемственности в развитии мышления. Отошедший в прошлое способ теоретизирования и стиль рациональности может быть понят, только если он рассматривается с позиции более позднего и более

высокого стиля рациональности. Последний должен содержать в себе, выражаясь гегелевским языком, «в свернутом виде» рациональность предшествующих эпох, представлять собой, так сказать, аккумулированную историю человеческого мышления. Прогресс в сфере рациональности не может означать, что, например, в Средние века более эффективной была бы не средневековая рациональность, а допустим, рациональность Нового времени и тем более современная рациональность.

Если рациональность является порождением культуры своей эпохи, каждая историческая эпоха имеет единственно возможную рациональность, которой не может быть альтернативы. Ситуация здесь аналогична истории искусства: современное искусство не лучше древнегреческого искусства или искусства Нового времени. Вместе с тем прогрессу рациональности можно придать другой смысл: рациональность последующих эпох выше рациональности предшествующих эпох, поскольку первая содержит в себе все то позитивное, что имелось в рациональности вторых. Прогресс рациональности, если он и существует, не является законом истории.

Разум не представляет собой некоего изначального фактора, призванного играть роль беспристрастного и безошибочного судьи. Он складывается исторически, и рациональность может рассматриваться как одна из традиций.

Рациональные стандарты и обосновывающие их аргументы, говорит П. Фейерабенд, представляют собой видимые элементы конкретных традиций, которые включают в себя четкие и явно выраженные принципы и незаметную и в значительной части неизвестную, но абсолютно необходимую основу предрасположений к действиям и оценкам. Когда эти стандарты приняты участниками такой традиции, они становятся «объективной» мерой превосходства. В этом случае мы получаем «объективные» рациональные стандарты и аргументы, обосновывающие их значимость.

Необходимо, однако, подчеркнуть, что разум с характерной для него рациональностью — особая традиция, отличная от всех иных. Он старше других традиций и пропускает через себя любую из них; он универсален и охватывает всех людей; он гибок и критичен, поскольку имеет дело, в конечном счете, с истиной.

Из того, что разум — одна из традиций, Фейерабенд делает два необоснованных вывода: во-первых, рациональность как традиция ни хороша, ни плоха — она просто есть; во-вторых, рациональность кажется объективной лишь до тех пор, пока она не сопоставляется с другими традициями.

Позиция Фейерабенда представляет собой, в сущности, воспроизведение старой, отстаивавшейся романтизмом трактовки традиции как исторической данности, не подлежащей критике и совершенствованию. Традиции проходят, однако, через разум и могут оцениваться им. Эта оценка является исторически ограниченной, поскольку разум принадлежит определенной эпохе и разделяет все ее «предрассудки». Тем не менее, оценка с точки зрения рациональности может быть более широкой и глубокой, чем оценка одной традиции с точки зрения какой-то иной традиции, не универсальной и некритической. Разные традиции не просто сосуществуют друг с другом. Они образуют определенную иерархию, в которой разум занимает особое, привилегированное место.

Слово «рациональность» многозначно, но, пожалуй, во всех своих значениях рациональность связана с ценностями. Помимо рациональности как соответствия правилам и стандартам разума, рациональность может означать соответствие средств избранной цели (целесообразность, или целерациональность, по М. Веберу), способность всегда выбирать лучшую из имеющихся альтернатив (по Р. Карнапу, действие рационально, если его характеризует максимально ожидаемая полезность), сравнительную оценку знания, противопоставляемую его абсолютной оценке, или обоснованию, и т. д.

9. «КЛАССИЧЕСКИЕ ПРЕДРАССУДКИ»

Чтобы нагляднее представить роль ценностей в научном познании, полезно рассмотреть так называемые «предрассудки», разделявшиеся научным сообществом в определенный период развития науки.

Предрассудок — мнение, казавшееся когда-то самоочевидным, разделявшееся всеми и сохраняющееся в дальнейшем, после обнаружения его ошибочности, по инерции или по привычке.

Беспредпосылочного, ничего не предполагающего и никаким горизонтом не ограниченного мышления не существует. Мышление всегда исходит из определенных, эксплицитных или имплицитных, анализируемых или принимаемых без всякого исследования предпосылок. Суждения, оказывающиеся со временем предрассудками, частично связаны с господствовавшим ранее и являвшимся по преимуществу имплицитным стилем мышления, а частично представляют собой весьма общие содержательные

предпосылки мышления и деятельности, безоговорочно принимавшиеся когда-то.

С течением времени предпосылки, т. е. то, что автоматически ставится перед посылками почти всякого рассуждения, неизбежно меняются. Новый социально-исторический контекст навязывает новые предпосылки, и они, как правило, оказываются несовместимыми со старыми. И если последние продолжают все-таки удерживаться, они превращаются в оковы мышления, в пред-рассудки: выше разума ставится то, что он способен уже не только осмыслить, но и подвергнуть критике.

Характерным примером философских предрассудков, относящихся прежде всего к философии науки, могут служить так называемые «классические предрассудки» — те общие схемы подхода к исследованию реальности, которые сложились в рамках «классического» мышления Нового времени и которые и сейчас нередко воспринимаются как классика всякого мышления, совершенно независимая от времени. Это то, что ставится перед рассуждением («перед рассудком») и определяет общее его направление, но также то, что из необходимой и естественной в свое время предпосылки мышления успело превратиться в сковывающий его предрассудок.

Одним из «классических предрассудков» является фундаментализм — уверенность в том, что всякое («подлинное») знание может и должно со временем найти абсолютно твердые и неизменные основания. Эта уверенность связывалась в «классическом» мышлении с убеждением в особой надежности данных чувственного познания или определенных истин самого разума.

Другим «классическим предрассудком» является кумуляти-визм — уподобление познания процессу бесконечного надстраивания знания, постоянно растущего вверх, но никогда не перестраиваемого. Кумулятивизм очевидным образом предполагает фундаментализм, ибо знание не может бесконечно надстраиваться, если оно не опирается на безусловно надежный фундамент.

С кумулятивизмом тесно связана еще одна опять-таки являющаяся предрассудком идея последовательного, идущего шаг за шагом приближения к истине: накопление знаний все более приоткрывает завесу над истиной, которая мыслится как предел такого «асимптотического приближения».

Устойчивости убеждения в существовании абсолютного оправдания и абсолютных оснований научных теорий во многом способствует математика, создающая, как отмечает И. Лакатос, иллюзию

раз и навсегда обоснованного знания. Математика ошибочно истолковывается также и как образец строгого кумулятивизма.

Наиболее распространенный и сейчас «классический предрассудок» — стремление ко всеобщей математизации. Оно опирается на убеждение, что в каждой науке столько знания, сколько в ней математики, и что все науки, включая социальные и гуманитарные, требуют внедрения в них математических идей и методов. Нет достоверности там, говорил на заре Нового времени Леонардо да Винчи, где нельзя применить одну из математических наук, или у того, что не может быть связано с математикой. Г. Галилей был твердо убежден, что «книга природы написана на языке математики» и что этот язык представляет собой универсальный язык науки. До сих пор повторяется как нечто само собой разумеющееся, что наука «только тогда достигает совершенства, когда ей удается пользоваться математикой» (К. Маркс).

Однако уже в самом начале прошлого века В.И. Вернадский писал, что нет никаких оснований думать, что при дальнейшем развитии науки все явления, доступные научному объяснению, подведутся под математические формулы или под так или иначе выраженные числовые правильные отношения; нельзя думать, что в этом заключается конечная цель научной работы.

Глава 8. ПРИНЦИПЫ МОРАЛИ

1. ОПИСАТЕЛЬНО-ОЦЕНОЧНЫЙ ХАРАКТЕР МОРАЛЬНЫХ ПРИНЦИПОВ

Тема моральной аргументации, никогда не уходившая из поля зрения философии и теории аргументации, по-прежнему остается неясной и, судя по всему, такой останется еще долго.

Далее будут сделаны общие замечания относительно своеобразия моральных принципов и стандартных способов аргументации в их поддержку. Как отмечает Р. Хэар, начать с природы этической дискуссии — значит войти в самое сердце этики'.

Этика, в отличие от, скажем, математики или физики, не является точной наукой. Бытует мнение, что она в принципе не может быть такой наукой. Многие современные философы убеждены, что этика вообще не является наукой и никогда не станет ею. Вот как выражал эту мысль Л. Витгенштейн в уже упоминавшейся лекции по этике: «Когда я задумываюсь над тем, чем действительно являлась бы этика, если бы существовала такая наука, результат кажется мне совершенно очевидным. Мне представляется несомненным, что она не была бы ничем, что мы могли бы помыслить или высказать... Единственное, что мы можем, — это выразить свои чувства с помощью метафоры: если бы кто-то смог написать книгу по этике, которая бы действительно являлась книгой по этике, эта книга, взорвавшись, разрушила бы все иные книги мира. Наши слова, как они используются в науке, являются исключительно сосудами, способными вместить и перенести значение и смысл, естественные значения и смысл. Этика, если она вообще чем-то является, сверхъестественна»2.

Язык морали — особый язык. Своеобразие морального рассуждения связано прежде всего с тем, что в нем используются моральные оценки и нормы. Действительно ли эти специфические составляющие имеют значение, несовместимое с обычным, или естественным, значением слов?

1 См.: Hare R.M. Language of Morals. Oxford, 1952. P. 3.

2 Wittgenstein L. Lecture on Ethics//Philosophical Review. 1965. Vol. 17. № 1. P. 7. 222

Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, нужно прояснить основные особенности моральных оценок и норм.

Моральные оценки, как и все другие, могут быть абсолютными и сравнительными («Ложь морально предосудительна» и «Морально простительнее лгать дальнему, чем ближнему»).

Моральные принципы относятся к двойственным, описательно-оценочным (дескриптивно-прескриптивным) выражениям. Они содержат описание сферы моральной жизни и опосредствованно тех сторон жизни общества, одним из обнаружений которых является мораль. Эти же принципы предписывают определенные формы поведения, требуют реализации известных ценностей и идеалов.

Нередко противоречивое единство описания и предписания разрывается, и моральным принципам дается либо дескриптивная, либо прескриптивная интерпретация. Споры по поводу истинности данных принципов ведутся с давних пор.

Сторонники первого подхода считают моральные принципы описаниями, или прежде всего описаниями, и убеждены, что понятия истины и лжи приложимы к ним точно в том или же несколько модифицированном смысле, что и к остальным описаниям. Нередко выдвигается дополнительный аргумент: если бы моральные принципы не были связаны с истиной, то ни одну моральную систему нельзя было бы обосновать, и все такие системы оказались бы равноправными.

Эта ссылка на угрозу релятивизма и субъективизма в морали очевидным образом связана с убеждением, что объективность, обоснованность и тем самым научность необходимо предполагают истинность, а утверждения, не допускающие квалификации в терминах истины и лжи, не могут быть ни объективными, ни обоснованными, ни научными. Это убеждение — характерная черта устаревшего стиля теоретизирования, присущего XVII-XVIII вв.

Сторонники второго подхода подчеркивают регулятивную, проектирующую функцию моральных принципов; они считают главным не дескриптивное, а прескриптивное их содержание и полагают, что к этим принципам неприложимо понятие истины. Нередко при этом, чтобы избежать релятивизма и иметь возможность сопоставлять и оценивать разные системы морали, взамен истины вводится некоторое иное понятие. Его роль — быть как бы «заменителем» истины в сфере морали и показывать, что хотя понятие истины не приложимо к морали, она тем не менее как-то связана с действительностью и в ней возможны некоторые относительно твердые основания.

В качестве таких «суррогатов» истины предлагались понятия «правильность», «значимость», «целесообразность», «выполнимость» и т. п.

Ни один из этих подходов к проблеме истинности моральных принципов нельзя назвать обоснованным. Каждый из них представляет собой попытку разорвать то противоречивое дескриптивно-пре-скриптивное единство, каким является моральный принцип, и противопоставить одну его сторону другой. Первый подход предполагает, что в терминах истины может быть охарактеризована любая форма отображения действительности человеком, а там, где нет истины, вообще нет обоснованности и все является зыбким и неопределенным. С этой точки зрения добро и красота — всего лишь завуалированные формы истины.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.