Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ВНУТРЕННИЕ ЦЕННОСТИ ТЕОРИИ 4 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Очевидно, что такое расширительное толкование истины лишает ясного смысла не только те понятия, которые она призвана заместить, но и ее саму. При втором подходе уже сама многочисленность предлагаемых «суррогатов» истины, их неясность, их короткая жизнь, отсутствие у них корней в истории этики, необходимость для каждой формы отображения действительности, отличной от чистого описания, изобретать свой особый «заменитель» истины говорят о том, что на этом пути не приходится ожидать успеха.

Проблема обоснования моральных принципов связана с раскрытием их двойственного, дескриптивно-прескриптивного характера. Принцип морали напоминает двуликое существо, повернутое к действительности своим регулятивным, оценочным ликом, а к ценностям — своим «действительностным», истинностным ликом: он оценивает действительность с точки зрения ее соответствия ценности, идеалу, образцу и одновременно ставит вопрос об укорененности этого идеала в действительности1.

1 Можно отметить, что многое из того, что рождается в человеческой душе, является двойственным в том же смысле, в каком двойственна мораль. «Душа, — пишет К. Юнг, — это переход, и поэтому нужно ее рассматривать в двух аспектах. С одной стороны, она дает образ, составленный из обрывков и следов всех прошлых событий, с другой — набрасывает нам в том образе контуры будущих событий, поскольку душа сама создает свое будущее» (Jung С. G. On Psychological Understanding //Journal of Abnormal Psychology. 1915. P. 391). Исправляя теорию толкования снов 3. Фрейда, Юнг указывает, в частности, что каждое сновидение выражает желания, испытанные в прошлом, но обращено также к будущему и указывает на цели и стремления человека, видящего сон. Полное толкование сна должно включать "проспективное" и "ретроспективное" его истолкования.

Как указывалось, аналогичную дескриптивно-прескриптивную природу имеют и законы науки. Но если у моральных принципов явно доминирует прескриптивное, оценочное начало, то у научных законов ведущим обычно является описательный момент.

Таким образом, проблема не в том, чтобы в области этики заменить добро истиной, и не в том, чтобы заменить добро чем-то, что напоминало бы истину и связывало бы, подобно ей, мораль с действительностью. Задача в выявлении взаимосвязи и взаимного дополнения истины и добра, в выявлении их взаимоотношений с другими этическими категориями.

2. ВЫВОДЫ ИЗ ДВОЙСТВЕННОЙ ПРИРОДЫ МОРАЛЬНЫХ ПРИНЦИПОВ

Если под «обычным», или «естественным», значением утверждения понимается его описательное значение, то ясно, что моральные принципы, строго говоря, не имеют такого значения: они описывают, но лишь для того, чтобы эффективно оценивать, и оценивают, чтобы адекватно описывать. Функции описания и оценки — диаметрально противоположны. Однако вряд ли оправданно на этом основании приписывать какую-то особую «неестественность» значению моральных принципов. Двойственный, дескриптивно-пре-скриптивный характер имеют не только они, но и многие другие языковые выражения, включая и самые обычные научные законы.

Тем не менее, существует определенная потенциальная опасность, связанная с двойственностью моральных принципов. Она обнаруживает себя, если эти принципы истолковываются либо как чистые описания, когда понятие «описательное утверждение» оказывается настолько размытым, что «книга по этике» становится в известном смысле опасной для обычных научных книг; либо как чистые оценки (предписания), когда вместо «книг по этике» появляется перечень достаточно произвольных предписаний, связанных скорее с господствующей идеологией, чем с моралью.

Из сказанного о природе моральных принципов можно сделать некоторые выводы, имеющие отношение к теме моральной аргументации.

Первый вывод касается так называемой «логики морального рассуждения». Можно ли рассуждать логически последовательно и непротиворечиво о морально хорошем и плохом, обязательном и запрещенном? Можно ли быть логичным в области этики? Вытека-

ют ли из одних моральных оценок и норм другие моральные оценки и нормы? На эти и связанные с ними вопросы отвечают логика оценок и логика норм, показывая, что рассуждения о ценностях не выходят за пределы логического; их можно успешно анализировать и описывать с помощью обычных методов формальной логики. Несколько сложнее вопрос о логических связях двойственных, описательно-оценочных выражений, к числу которых относятся моральные принципы. Этот вопрос пока не обсуждался специально, но интуитивно очевидно, что моральное рассуждение, как и чисто оценочное рассуждение, подчиняется требованиям логики. Поскольку эти требования распространяются на весь класс описательно-оценочных утверждений, особой логики морального рассуждения не существует.

Второй вывод связан с разграничением этики и метаэтики. Оно было популярным в середине прошлого века, но сейчас используется все реже.

Этика (нормативная) истолковывалась как система моральных норм, предписывающих определенное поведение, и считалась ненаучной и не допускающей обоснования из-за отсутствия связи моральных норм и фактов. Описательная этика (метаэтика) понималась как совокупность описательных утверждений о таких моральных нормах, прежде всего об их существовании или «пребывании в силе», и трактовалась как обычная эмпирическая дисциплина.

Противопоставление прескриптивного и дескриптивного имело место в этике всегда, хотя и не в столь резкой форме противопоставления «ненаучного» и «научного». В основе противопоставления лежит двойственный характер моральных принципов: (нормативная) этика истолковывает их как чистые предписания, метаэтика — как описания или основу для них. Эти интерпретации морали односторонни и ущербны. Между двумя основными функциями моральных принципов нет четкой границы, даже контекст использования не всегда позволяет ее провести. Это означает, что (нормативная) этика и (описательная) метаэтика также не могут быть эффективно отграничены друг от друга при условии, что ни та, ни другая не оказываются искусственными построениями и сохраняют связь с реальной моралью. Этика и метаэтика — два крайних полюса, между которыми движутся и к которым с разной силой тяготеют конкретные этические теории.

Третий вывод основывается на том факте, что моральное рассуждение — весьма своеобразная разновидность гуманитарного рас-

суждения. Моральная аргументация обычно чрезвычайно свернута, а принятие морального решения нередко выглядит как спонтанное движение души.

«Далеко не все коллизии долга, а возможно, и ни одна, — пишет К.Г. Юнг, — на самом деле окажутся "разрешены", даже если о них дискутировать и аргументировать до второго пришествия. В один прекрасный день решение просто объявится, очевидно, как результат своего рода короткого замыкания»1. Причину того, что принимаемое моральное решение иногда трудно или даже невозможно мотивировать, Юнг видит в том, что глубинную основу морали составляют не поддающиеся рефлексии инстинкты.

«Инстинкты a priori представляют собой те наличные динамические факторы, от которых в конечном счете зависят этические решения, принимаемые нашим сознанием. Это есть нечто бессознательное, и о смысле его не существует никакого окончательного мнения. Об этом возможно иметь лишь предварительное мнение, ибо нельзя окончательно постигнуть свое собственное существо и положить ему рациональные границы»2.

Свернутость моральной аргументации и морального решения объясняется скорее не таинственными инстинктами, а тем, что их основу составляют моральные схемы, ушедшие в глубины сознания, действующие почти автоматически и не требующие размышления при своем применении. Человек, принимающий моральное решение, редко в состоянии внятно объяснить, чем именно он руководствовался и исходя из каких принципов одобрял или осуждал тот или иной способ поведения. Общие схемы морального решения, подобно законам логики, усваиваются стихийно и действуют, минуя сознание и размышление. Если такое рассуждение и приводится, оно нередко имеет к принятому решению внешнее отношение, оправдывая задним числом то, что принято независимо от него.

Именно на эту непосредственность и неразвернутость морального выбора и решения во многом опираются интуитивизм в этике, отстаивающий существование особой моральной интуиции, и сентиментализм, постулирующий наличие у человека особого морального чувства.

1 Юнг К.Г. Феномен духа в искусстве и науке. М., 1992. С. 292.

2 Там же. С. 275.

15. 227

3. ОБОСНОВАНИЕ МОРАЛЬНОГО ПРИНЦИПА «НЕ УБЕЙ!»

Заключая рассмотрение принципов морали, обсудим те многообразные аргументы, которые в принципе могут быть приведены в поддержку конкретного морального принципа1.

Одним из наиболее категоричных принципов морали является норма, запрещающая лишать жизни другого человека. Социальное значение этой нормы не вызывает сомнений, и обычно она формулируется в виде лаконичного прямого приказа: «Не убей!» Другие возможные формулировки: «Человек не должен убивать другого человека», «Должно быть так, что человек не лишает жизни других людей» и т. п.2

Обоснование морального принципа должно начинаться с уточнения его значения, с определения тех ситуаций, на которые простирается его действие, и тех, к которым он не приложим. В частности, в нашем примере необходимо уточнить понятие убийства как насильственного лишения жизни. Шантаж, угрозы и т. п. могут оказаться причиной преждевременной смерти, но едва ли здесь можно говорить даже о неумышленном убийстве.

Существенную роль в прояснении и, следовательно, в дальнейшем обосновании принципа «Не убей» играет перечисление признаваемых исключений из него.

Во-первых, в современной Европе не принято морально осуждать как убийцу того, кто лишает жизни самого себя. Но в недавнем

1 Моральная аргументация и моральные поучения почти всегда требуют особого истолкования и понимания. «Христу, например, влагают в уста следующие слова: "Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби". Зачем нужна змеиная мудрость? И как относится она к голубиной чистоте? "Если не будете как дети..." Кто думает о том, каковы дети на самом деле? Какой моралью обосновал Господь узурпацию того осла, который понадобился ему, чтобы въехать, подобно триумфатору, в Иерусалим? И кто в конце концов высказывал прихоти, подобно ребенку, кто проклял смоковницу? Какая мораль следует из слов нечестивого домохозяина и какое глубокое и важное в нашем положении знание несут в себе слова Господа, содержащиеся в одном из апокрифов: "Человек, ежели ведаешь ты, что творишь, так праведен ты, а ежели не ведаешь, так проклят и нарушитель закона ты"? Что, наконец, означает признание Павла "Зло, коего не желал я, совершил я"?» {Юнг К.Г. Феномен духа в искусстве и науке. С. 277).

2 Об этом принципе см.: Ossowska M. Normy moraine. Proba systematyzacji. Warzawa, 1970. S. 31-50.

прошлом ситуация была иной: христианская религия осуждала самоубийство, убеждая, что только Бог, давший человеку жизнь, может ее отобрать, и во многих европейских странах попытка самоубийства считалась не только морально предосудительной, но и уголовно наказуемой. Некоторые античные философы рассматривали самоубийство как наиболее приемлемый способ ухода из жизни. В средневековой Японии акт харакири был обязанностью, выражающей верность своему господину, протестом против клеветы и др. И в современном обществе самоубийство может осуждаться, если человек, покончивший с собой, ушел тем самым от каких-то важных своих обязательств, выбрал, так сказать, более легкий путь.

Во-вторых, исключением из принципа «Не убей» считаются случаи насильственного лишения жизни другого человека в условиях защиты своей собственной жизни или жизни своих близких. При этом должна иметь место явная агрессия, уклониться от которой другим способом не удалось бы.

В-третьих, норма «Не убей» не распространяется на противника в случае войны. Однако это исключение применимо не ко всем культурам. Например, эскимосы, не имеющие политической организации, способной поставить всех граждан под ружье, вообще не понимают массового убийства одними людьми других.

В-четвертых, к убийству не принято причислять эвтаназию — умерщвление в случае неизлечимой, причиняющей большие страдания болезни. Однако здесь нет согласия: врачей, помогающих своим смертельно больным пациентам уйти из жизни, в некоторых странах отдают под суд.

В-пятых, к убийству иногда не относят безболезненное лишение жизни детей, появившихся на свет с такими физическими пороками, которые заведомо сделают невозможной их нормальную жизнь. Этот случай вызывает еще больше споров в современном обществе, чем предыдущий. Вместе с тем хорошо известны культуры, в которых практика лишения жизни не совсем нормальных детей была обычной.

В-шестых, убийством, как правило, не считается прерывание беременности, хотя в разных странах отношение к нему является разным. В частности, христианская традиция относится резко отрицательно к прерыванию беременности.

В-седьмых, к убийству не причисляется приведение в исполнение вступившего в законную силу смертного приговора. Как представляется многим, существуют веские аргументы против включения в законодательство норм, позволяющих выносить подоб-

ные приговоры. Но если соответствующие нормы все-таки приняты, приведение приговора в исполнение не должно относиться к убийству.

Перечисленные исключения — обычные ограничения рассматриваемого принципа. Они действуют в определенных регионах и во вполне конкретный период времени. В других местах или в другие отрезки времени исключения могут быть иными, а некоторые из них небесспорны даже для конкретного места и времени. Все это показывает, что принцип «Не убей» не является точным: граница тех ситуаций, в которых он приложим, лишена четкости, размыта. Соответственно, аргументация в поддержку данного принципа всегда будет оставаться в той или иной мере нечеткой и будет, кроме того, требовать конкретизации места и времени, на которые распространяется действие этого принципа.

Рассмотрим приложимость обычных способов обоснования к обсуждаемому моральному принципу.

Обоснование с помощью внутренней перестройки теории

Уточнение понятия убийства и анализ случаев насильственного лишения жизни, не подпадающих под это понятие, — это одновременно и один из важных способов аргументации в поддержку общего принципа, запрещающего убийство. Каждое из указанных исключений может рассматриваться как попытка опровержения данного принципа. Неудавшееся опровержение какого-то положения является доводом в поддержку последнего.

Далее, уточняя и ограничивая понятие убийства, вводят дополнительные соглашения относительно рассматриваемых объектов, устраняют внутреннюю несогласованность разных принципов морали, уточняют сами эти принципы, меняют их иерархию и т. д. Иными словами, используется специфический способ обоснования какой-либо системы утверждений — внутренняя перестройка теории. Теория оказывает определенную поддержку входящим в нее утверждениям. Чем яснее и последовательнее становится теория, тем большей оказывается эта системная поддержка.

Весомость системной поддержки существенно возрастает, если указывается, что принцип «Не убей» принадлежит не к «периферии» целостной системы морали, а к ее ядру. В иерархии моральных принципов он занимает, пожалуй, самое высокое место. Отказ от него способен разрушить всю систему морали, любое его ограничение или новое толкование ведет к ограничению и переистолкованию всей морали. Принцип «Не убей» — краеугольный камень того

прочного свода, каким является мораль. Изъятие этого камня неминуемо ведет к уничтожению всего свода. Вместе с тем данный камень надежно удерживается на своем месте всеми другими камнями свода.

Дедуктивное обоснование

В теории морали — но не в обычной моральной жизни — первостепенное значение придается дедуктивному обоснованию моральных принципов. Последние пытаются логически вывести из некоторых общих положений, касающихся природы человека, природы общества, человеческой истории и т. п.

Если такие положения носят описательный характер, они — в силу принципа Юма — не пригодны для обоснования принципов морали: от «есть» невозможно с помощью одной логики перейти к «должен». Общие утверждения, претендующие на роль основоположений морали, должны иметь, как и сами моральные принципы, двойственный, описательно-оценочный характер.

Теория морали не дает достаточно ясного ответа, какие именно общие положения могут использоваться при дедуктивном обосновании принципа «Не убей».

Допустим, мы принимаем следующий «принцип всеобщей гуманности»: «Всякий человек должен быть гуманным». Примем, далее, в качестве посылки утверждение «Всякий гуманный человек не должен убивать». Сформулируем «моральный» силлогизм:

Этот силлогизм представляется логически обоснованным (правильным).

Рассуждение можно переформулировать:

Должно быть так, что, если человек гуманен, он не убивает.

Должно быть так, что человек гуманен.

Следовательно, должно быть так, что человек не убивает.

Данное рассуждение является обоснованным с точки зрения логики оценок (с «хорошо, что» вместо «должно быть так, что»). Его логическая структура:

«Если хорошо, что если А, то В, и хорошо, что А, то хорошо, что 5».

Однако логическая правильность этих двух рассуждений мало что значит. Их заключение, что человек не должен убивать, обосно-

ванно лишь в той мере, в какой обоснованны те посылки, из которых оно выводится.

Принцип «Всякий человек должен быть гуманным» расплывчат и неясен так же, как и положение «Гуманный человек не должен убивать». В частности, не очевидно, что эти общие утверждения вообще как-то связаны с рассмотренными исключениями из принципа «Не убей». Выведение последнего из данных общих утверждений делает его в той же мере расплывчатым и неясным, как и они сами.

Сходным образом обстоит дело с дедукцией принципа «Не убей» из общих положений: «Не делай в отношении других того, что ты не хотел бы, чтобы это было сделано в отношении тебя», «Поступай только так, чтобы правило твоего поведения могло стать предметом всеобщего законодательства» и т. п.

Роль дедуктивной аргументации в обосновании принципа «Не убей», как и других ключевых моральных принципов, не может быть существенной. Конечно, это не означает, что вообще не найдется аудитории, для которой выведение рассматриваемого принципа из абстрактных пожеланий «всеобщего человеколюбия», «универсального альтруизма» или «разумного эгоизма» не покажется убедительным. Однако моральное убеждение, основывающееся на дедукции, вряд ли будет сколько-нибудь прочным. Посылки, на которые оно опирается, недостаточно ясны, они не способны выдерживать даже умеренную критику.

То, что дедуктивная аргументация не играет важной роли в обосновании моральных принципов, не означает ограничения применимости ее в морали. Обычное моральное рассуждение касается не столько обоснования общих принципов, сколько их приложения к конкретным ситуациям и понимания конкретных поступков на их основе. В обоих этих случаях значение дедукции несомненно.

Целевое обоснование

И в теории морали, и в обычной моральной практике широко распространено целевое обоснование моральных принципов и моральных решений. Такое обоснование включает ссылку на ту цель, имеющую очевидную позитивную ценность, которая достигается благодаря реализации обосновываемого принципа или принятого решения.

Приводимые далее упрощенные рассуждения ставят своей задачей не убедить кого-то в приемлемости обсуждаемого морального принципа, а продемонстрировать, что для этого может использоваться и целевое обоснование.

Применительно к принципу «Не убей» целевое обоснование, взятое в упрощенной его форме, может выглядеть так:

(1) То, что человек не убивает, является необходимым условием существования общества. Общество должно существовать. Люди должны не убивать друг друга.

Здесь первая посылка устанавливает связь между реализацией рассматриваемого принципа и существованием общества и является, очевидно, чисто описательной. Вторая посылка выражает определенную социальную цель и представляет собой оценку. Таким образом, рассуждение — это разновидность модального силлогизма, в котором из описательной и оценочной посылок выводится оценочное заключение. Если вторая посылка истолковывается как описательно-оценочное утверждение, заключение также будет иметь описательно-оценочный характер.

Рассуждение (1) можно переформулировать так, чтобы связь цели и средства ее достижения выражалась, как обычно, условным утверждением:

Обе посылки рассуждения (4) являются оценками, заключение также представляет собой оценку. Как и ранее, если посылки истолковываются как двойственные, описательно-оценочные утверждения, заключение должно иметь также описательно-оценочный характер. Рассуждение (4) является типичной индукцией, его заключение вытекает из посылок не с необходимостью, а только с некоторой вероятностью.

Рассуждение (4) можно переформулировать с использованием условного утверждения в качестве посылки:

(5) Должно быть так, что, если человек не убивает, он становится гуманнее.

Должно быть так, что человек становится гуманнее. Должно быть так, что человек не убивает.

Схема рассуждения (5):

Должно быть так, что если А, то В. Должно быть В. Значит, должно быть А.

Это — типичная индукция с оценочными (или описательно-оценочными) посылками и оценочным (или описательно-оценочным) заключением.

Ссылка на образец

Такая ссылка представляет собой еще один вид индуктивного обоснования моральных принципов.

Рассуждение протекает в форме обычной неполной (популярной) индукции, использующей оценочные (или описательно-оценочные) посылки:

(6) L должен воздерживаться от убийства. М должен воздерживаться от убийства. N должен воздерживаться от убийства. L, М, N являются людьми.

Каждый человек должен воздерживаться от убийства.

Убедительность популярной индукции во многом зависит, во-первых, от того, насколько аудитория уверена, что поведение упомянутых в нем лиц достойно подражания, а во-вторых, от того, имеются ли явные контрпримеры выводимому общему положению. В случае принципа «Не убей» такие контрпримеры сразу же приходят на ум: если Аристотель не убивал, то его ученик, Александр Македонский, повинен во многих убийствах, и т. п. Ссылка на образцы вряд ли способна сколько-нибудь существенно поддержать обсуждаемый принцип.

Вместе с тем она может казаться достаточно убедительной в случае других моральных принципов, таких, скажем, как «Не лги», «Уважай чужое достоинство» и т. п.

Понимание

Каждый акт понимания сообщает дополнительную поддержку той общей оценке или норме, на основе которой он осуществляется. Понимание того, что конкретные люди или группы людей не должны убивать, — индуктивный аргумент в пользу того, что вообще никто не должен этого делать:

(7) Каждый человек не должен убивать. Александр Македонский был человеком.

Значит, Александр Македонский не должен был убивать.

(8) Все люди, хотя бы немного считающиеся с моралью, не должны убивать.

Средневековые рыцари были людьми, дорожащими принципами

морали.

Следовательно, средневековые рыцари не должны были убивать.

Здесь речь идет о понимании поведения определенной группы людей. Вместе с тем, если такое понимание имеет место, оно является доводом в поддержку общего положения, что ни один человек не вправе убить. Понимание представляет собой дедукцию частной оценки или нормы, касающейся определенного индивида или сообщества, из общей оценки или нормы, относящейся к каждому индивиду или сообществу. Если свершившийся акт понимания истолковывается как аргумент в поддержку такой общей оценки или нормы, рассуждение оборачивается и превращается в индукцию. Однако убедительность индукции, отправляющейся от понимания, обычно не особенно высока.

Условие совместимости

Указание на хорошую согласованность моральных принципов не только между собой, но и с другими принципами человеческого общежития, относится к теоретическим способам их обоснования. В частности, принцип «Не убей» хорошо отвечает идее гуманности человека, положению о возможном моральном прогрессе человеческого общества, идее жизни как высшей человеческой ценности и т. п. Этот принцип также согласуется с системой права, рассматривающей убийство как одно из самых тяжких преступлений.

Системное обоснование

Мораль — не только сложная, но и стройная, достаточно последовательная система норм, образцов, идеалов и т. п. Эта система

прочно укоренена в человеческой жизни, и указание на то, что конкретный принцип поведения входит в качестве неотъемлемого элемента в эту первостепенной важности систему, представляет собой важный аргумент в поддержку данного принципа.

Системная поддержка становится особенно сильной, когда указывается, что рассматриваемый моральный принцип входит, подобно принципу «Не убей», в самое ядро моральных требований. Попытка отказаться от такого принципа означала бы отказ от всей существующей системы морали и ее неминуемое разрушение. Даже частичный пересмотр принципа «Не убей» путем изменения перечня исключений из него может иметь фатальные последствия для системы морали в целом.

Расширение сферы приложения

Ссылка на то, что моральный принцип имеет более широкую сферу приложения, чем та, которая прямо в нем упоминается, — еще один теоретический аргумент в его поддержку.

Можно предполагать, что принцип «Не убей» справедлив не только в отношении других людей, но и в отношении всех высших животных. Нельзя убивать без особой, крайней необходимости ни одно такое животное. По всей вероятности, не следует насильственно лишать жизни не только высших, но и любых животных. Быть может, вообще любое живое существо — как животное, так и растение — не может быть лишено жизни без крайней нужды. Кроме того, животным, в первую очередь высшим, не должны причиняться неоправданные страдания. Именно с попыткой распространить принцип, запрещающий убийство человека, на высших животных, в первую очередь на домашних, так или иначе связаны споры по поводу кастрации домашних животных, негуманных форм их забоя, | вивисекции и т. п.

Все теоретические аргументы, если их рассматривать с логичес-1 кой точки зрения, являются — за исключением логического] обоснования — индуктивными рассуждениями.

Значимость дедукции в аргументации в поддержку принципов I морали невелика. Индукция также не играет заметной роли в их обосновании. Но кроме дедукции и индукции, других форм рассуж- [ дения нет. Из этого можно сделать общий вывод, что само по себе рассуждение не способно обеспечить устойчивость и действенность | моральных принципов.

Проблема обоснования морали, если таковая, конечно, существует, не решается путем приведения особых — дедуктивных или

индуктивных — аргументов в поддержку отдельных ее принципов или системы морали в целом. В конечном счете, мораль опирается не на рассуждение, а на что-то иное. В этом она подобна родственным ей по происхождению естественному языку и религии: они устойчивы и эффективны вовсе не благодаря особо удачным и веским аргументам в их поддержку.

Аргумент к авторитету

Перейдем к рассмотрению контекстуальных способов аргументации, которые используются в поддержку принципов морали.

Аргумент к авторитету не особенно употребителен, когда речь идет о моральных принципах. Он может показаться убедительным для тех, кто полагает, что мораль создана какой-то конкретной личностью, деяния которой имеют особое значение для человека. Но аргумент не окажет позитивного воздействия на тех, кто убежден в естественноисторическом происхождении морали. А тем, кто полагает, что моральные законы имеют божественное происхождение, данный аргумент представляется излишне прямолинейным. Бог создал человека и дал ему моральный завет. Но завет не столько навязывается человеку силой и угрозой наказания, сколько раскрывает его предназначение и должен исполняться в первую очередь потому, что выражает его природу как специфического творения и способствует постоянному его совершенствованию.

Интуиция

Аргумент к моральной интуиции — более употребительный и веский, чем аргумент к авторитету. Для моральной интуиции, т. е. прямого усмотрения морального добра, постижения его без рассуждения и доказательства характерны непосредственная очевидность и неосознанность ведущего к ней пути. Однако для нее нетипичны неожиданность морального прозрения и тем более невероятность ведущего к нему пути. Результаты «непосредственного морального видения» обычно кажутся ожидаемыми и само собой разумеющимися.

Моральная интуиция существует, но она не является особым чувством и мало чем отличается от других разновидностей интуиции.

Ссылки на моральную интуицию играют важную роль в моральной аргументации, особенно в запутанных и неоднозначных моральных ситуациях.

Вместе с тем моральная интуиция вряд ли особенно существенна при обсуждении значимости общих моральных принципов, подобных принципам «Не убей», «Не укради» и т. д.

Традиция

Аргумент к традиции — наиболее употребительный довод, используемый в моральном рассуждении. Этот аргумент представляется также наиболее важным, если речь идет об основополагающих принципах морали. «Привычка — душа держав» (АС. Пушкин. Борис Годунов), исторически сложившаяся и тысячелетиями эффективно действовавшая моральная привычка, или моральная традиция, — душа морали.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.