Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ОЖИВШИЕ РОССКАЗНИ





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Ч А С Т Ь 1. ВЫДУМЩИК

 

ДОЖКИ

 

Ринат родился раньше меня на два года, десять месяцев и одиннадцать дней. Когда я еще только училась садиться и улыбаться, он уже перестал быть светловолосым и стал рыжим и прилично говорил: редко, но по делу. Лет до шести (моих) он не замечал моего существования вовсе. Так, мельтешит что-то под ногами — вроде не кошка, раз не пушистая и без хвоста. Порой совершает робкие попытки познакомиться поближе, которые безжалостно пресекаются: объект представляет нулевой интерес.

Может показаться странным, как два ребенка, живущие в одной семье, могут не общаться месяцами. Но у нас была просторная квартира, с широкими коридорами, высоченными потолками и отличной звукоизоляцией. Мне была предоставлена своя комната, Рину — своя. Даже нянь было две. Точнее, няня Рина, простая старушка, перешла ко мне по наследству, стоило мне появиться на свет. А для него наняли тетеньку с высшим образованием, чтобы с младых лет учила английскому и хорошим манерам.

Хотя родители старались заботиться и не ограничивать своих отпрысков ни в чем, ощущения семьи в нашем доме отчего-то не было. Ни мягкого гнезда, ни теплого очага, ни уютной норки. Просто несколько разных людей по какой-то причине обитали под одной крышей.

Родители много работали, постоянно были заняты, и виделись мы редко, даже по выходным. Даже завтракать, обедать и ужинать отчего-то полагалось в разное с ними время, хотя просторная кухня вполне могла вместить всех шестерых (вместе с нянями).

Самое печальное в мои рассветные смутные годы было то, что детское одиночество не сближало: единственный родной братик не желал меня замечать.

 

В девять лет Ринат серьезно заболел — что-то с легкими. Два месяца провалялся в больнице, а когда выписался, врачи порекомендовали свежий воздух и отдых от всех занятий. Обоих нянь быстренько спровадили в отпуск, а нас с братом отвезли в глухую деревню. В таковой очень кстати проживала мамина двоюродная тетя, а для нас — троюродная бабушка.

В деревню нас доставил папа на своем "москвиче". Всю неблизкую дорогу он хмуро молчал, видимо, обдумывая насущные проблемы. Мы с братом сидели на заднем сидении, и я страшно робела, впервые в жизни оказавшись с ним в таком тесном соседстве без посредничества нянь. Ринат был необыкновенно возбужден поездкой и пребывал в непрестанном движении. Хаотично взбрасывал в разные стороны кисти рук, забирался с ногами на сиденье, а потом сползал под него, крутил большой лохмато-рыжей головой на тонкой шее. То и дело он задевал меня — ступней, локтем, плечом, — не замечая этого. Даже глаза не оставались в покое: то расширялись, то сужались, и вообще вели себя настолько свободно, насколько позволяли лицевые мышцы — в компании с носом, губами и подбородком. Папа почти не делал замечаний, не оборачивался, сосредоточенно глядя в лобовое стекло. А я, наоборот, не спускала глаз с брата. Мне казалось, что весь он крупно дрожит или вибрирует, и словно перетекает из одной формы в другую. Это было захватывающе интересно, и я смотрела, не отрываясь, хотя и порядком трусила.

— Что вылупилась?

Он не выдержал наконец гнета моего внимания. Я тут же опустила глаза и весь оставшийся путь изучала узор своей новенькой клетчатой юбки.

 

Дом, в который мы были доставлены на исходе дня, оказался настоящим деревенским — из круглых бревен. Примерно так я его и представляла — по книжкам, но все равно было необычно и здорово: скрипящие доски выскобленного до желтизны пола, веселые полосатые половички, которые жалко было топтать ногами, железная громоздкая кровать с пирамидкой уменьшающихся подушек. Бабушка, она же тетя, оказалась грузной, шумной и деловитой. Баба-тетя — так стал называть ее брат с первых минут, и я следом за ним. Она поправила было пару раз, но быстро смирилась, что предложенный ею вариант — баба Таня — был нами отвергнут.

Нас с братом поселили вместе — в комнате на втором этаже. Там были зеленые в цветочек бумажные обои, шелушащиеся от ветхости, и столь же ветхая пожелтевшая тюлевая занавеска на пыльном окне. Спать мы должны были — о чудо! — прямо на полу, на старых соломенных матрасах. Белье, правда, присутствовало, но было все в швах и заплатках и расползалось от каждого движения.

Пристроив нас и дав исчерпывающие инструкции, чем и когда кормить, во что одевать и в какое время укладывать спать, папа с облегчением отчалил. И мы помахали ему вослед с не меньшей радостью. Точнее, помахала одна я — братик в момент отъезда "москвича" интенсивно исследовал двор и даже не оглянулся.

Баба-тетя тут же наплевала на инструкции, накормив в неурочное время вкуснейшими зелеными щами с домашней сметаной и посоветовав ходить босиком и одеваться так, "чтоб не запариться".

 

Днем я исследовала сад и огород и провела время насыщенно и приятно: в компании клубники, черной смородины, двух коз и выводка цыплят. Но поздним вечером, забравшись под одеяло с вылезающей отовсюду ватой, в незнакомом месте, наполненном странными шорохами и чужими запахами, струхнула. Долго крепилась и сопела, но не выдержала — разревелась. Сперва тихо, стараясь не нарушать ровный ритм дыхания быстро провалившегося в сон брата. Но страх не уходил, а нарастал. И я завыла в голос, уже не думая ни о чем и ни о ком.

Из-за собственного воя я не расслышала шагов. Фигура Рината, выросшая в темноте, вызвала еще больший приступ ужаса, а значит, и слез.

— Что ты ревешь?!

— М-м-мне страшно…

Брат присел на край моего матраса и тяжело, по-взрослому, вздохнул.

— И кого ты боишься? Здесь нет ни души, кроме нас с тобой.

— Я домо-ой хочу… Здесь все… все… шуршит и пахнет…

— Ну и пусть пахнет. Не серой ведь, как в аду. И не туалетом.

За дверью послышались тяжелые шаги, и Ринат мгновенно переместился на свое ложе.

— А кто это тут шумит? Кто ноет-воет, слезу пускает? — вошедшая баба-тетя, не зажигая света, прошествовала ко мне. — Ты, что ль, Иринка?..

— Я. Страшно…

— Сериал мне не дала досмотреть, на самом интересном месте завыла. Небось, братец пугает?

— Нет-нет!

— А то смотри у меня, — повернувшись к Ринату, она во тьме погрозила ему пальцем. — Не вой, девонька. Я тебе щас колыбельную спою.

Баба-тетя подоткнула на мне одеяло, взбила подушку (я еле сдержалась, чтобы не чихнуть от поднятой пыли) и низко заголосила:

— Баю, баю, баю, бай.

Приходил вечор бабай,

Приходил вечор бабай,

Просил: Ирочку отдай.

Нет, мы Иру не дадим,

Иру надо нам самим…

 

От колыбельной стало еще страшнее. Что это за бабай, которому во что бы то ни стало потребовалась Ирочка — то бишь я?..

— Ну, как? Засыпаешь? — поинтересовалась баба-тетя. — Не боишься больше?

— Нет, — пискнула я еле слышно.

— Ну, тогда я пойду седьмую серию досматривать. Спокойной вам ночи!

Баба-тетя тяжело поднялась и вышла, скрипя половицами.

А я опять заскулила, правда, тихо: бесформенный страх обрел имя — "бабай", похититель и пожиратель маленьких девочек.

— Ну что мне с тобой делать?!

— Тут баба-ай…

Рин вскочил и зажег свет — одинокую электрическую лампочку без абажура.

— Посмотри! Тут нет никого.

— А может, он спрятался, а потушишь лампу — вылезет! Тебе хорошо: он не Рината просил ему дать, а Ирочку…

Брат опять подошел ко мне и присел на матрас.

— Да уж. Лучше б она не пела.

Он на пару секунд прикрыл глаза, словно задумался. А когда открыл, они стали другими. Темно-серые, они резко посветлели и стали зеленоватыми. Но главное — рябь круговых волн разбегалась от зрачка до края радужки. В волнах поблескивали маленькие искры или светлячки. Немножко напоминало море — не у горизонта, а вблизи от берега. Было страшно и завораживающе. Позднее я поняла, что, когда его глаза становятся такими, вокруг начинают происходить странные вещи и случаются всяческие чудесности. Но тогда я этого еще не знала и так испугалась, что забилась в угол и даже перестала плакать.

Ринат, казалось, не заметил моего состояния. Он наклонился и зашептал, словно в пустой комнате нас мог услышать кто-то посторонний:

— Ты умеешь хранить секреты?

— Что у тебя с глазами?! — Я же, напротив, говорила очень громко, почти визжала, напрочь позабыв о бабе-тете внизу с ее седьмой серией.

— А что с ними? — Брат подался было к зеркалу, висевшему на стене, но передумал, махнув рукой. — Ну, так — да или нет? Только шепотом, а то снова тебе споют про бабая.

— Что с твоими глазами? — упорствовала я, правда, уже потише.

— Глаза на месте. Значит, не умеешь? Ну, и фиг с тобой! Значит, я не расскажу тебе, что там шуршит и скребется. И ты и дальше будешь реветь и бояться, не зная, что они хорошие и совсем не злые.

Он поднялся, показывая, что разговор окончен. Любопытство во мне победило страх, и я ухватила его за край пижамы:

— Хорошие?.. Не злые?.. Кто?

Ринат милостиво улыбнулся и приземлился на прежнее место.

— Ты точно никому не скажешь? Я могу тебе доверять?

— Никому! Клянусь. Честно-честно!

— Дожки.

— Что?

— Это дожки. Которые шуршат на чердаке.

— А кто это? Я о таких ни разу не слышала. Они большие? Они кусаются?..

— Кто, дожки? Нет, конечно. Они маленькие, разноцветные и пушистые.

— Здорово! А я могу их увидеть?

От нетерпения я принялась подпрыгивать на матрасе, отчего из дыр полезла колкая солома.

— Прямо сейчас? Может, лучше завтра?

— Нет-нет-нет! Если я не увижу их прямо сейчас, то буду бояться и дальше. Потому что я тебе не очень-то поверила.

— Не поверила? Тогда точно не пойдем. Вот еще: ты мне не веришь, а я тебя за это должен с чудесными существами знакомить!

— Поверила-поверила! Давай сейчас.

— Ладно, уговорила. Но мы должны выбраться отсюда тихо-тихо, чтобы баба-тетя не услышала и не застукала нас в коридоре.

— Она сериал смотрит. Не услышит!

— Ладно, двигай за мной!

Переговариваясь шепотом, мы отправились в опасное путешествие на чердак. Нас ждали дремучие дебри коридора, лестница, логово чуткого хищника и, наконец, еще одна лестница, узкая и скрипучая.

Едва мы вышли за дверь, я крепко ухватила брата за руку. Пару раз он попытался выдернуть пальцы из моей потной ладошки, но безуспешно. На подходе к чердаку смирился и не предпринимал больше попыток к освобождению.

— Ну, мы пришли. Ты готова? — едва слышно прошептал он мне на ухо.

Не дожидаясь ответа, толкнул квадратную дверь. Она открылась на удивление беззвучно. За ней простиралась мгла, пахнущая пылью и старым хламом, и всеми детскими страхами.

— Включи свет, — попросила я жалобно.

— Нельзя. Пойдем!

Брат потянул меня в глубь опасной неизвестности, но я забуксовала.

— Мне страшно. Там темно!

Я подвыла в преддверье плача.

— Тихо! — Ринат зажал мне рот ладонью. Она была шершавой, как дощечка, и пахла так же — смолой. — Ну вот, знал же, что девчонкам верить нельзя, тем более, таким мелким! Прекрати сейчас же, иначе явится баба-тетя, и знаешь, как нам с тобой влетит?

Он насильно втащил меня через порог и закрыл дверь. Я принялась брыкаться и вырываться и догадалась наконец укусить зажимавшую рот руку. Брат зашипел от боли и отвесил мне свободной рукой подзатыльник.

— Смотри туда, — он развернул меня в сторону маленького окошка.

Я нарочно зажмурилась и замотала головой. Но когда меня пару раз тряхнули, решилась открыть глаза в надежде, что изверг от меня отстанет и перестанет взбалтывать, словно бутыль с кефиром.

Летняя ночь втекала сквозь мутное стекло, но отчего-то не могла наполнить собой помещение, а топталась, как незваный гость у порога. Нечто пушистое и светящееся шевелилось на полу. Свет был похож на лунный, но не серебристый, а разноцветный. Что-то вроде мерцающего ковра в ладонь высотой. Забыв про слезы, я осторожно шагнула вперед, чтобы поближе рассмотреть это диво. Вблизи "ковер" оказался не однородным, а состоящим из шарообразных комочков, живых и дрожащих. Я протянула к ним руку — и пушистая волна отхлынула от моих пальцев. Дожки (ведь это были именно они!) в панике заметались, карабкаясь друг на друга, стараясь заполнить собой все углы и щели.

— Но почему? — обернулась я к Ринату.

Брат рассматривал дожек с радостным изумлением. Похоже, он видел их в первый раз. Тогда откуда знал?.. Глаза его были во мраке, но по слабым искоркам было ясно, что по радужкам расходятся зеленоватые волны. Он выглядел крайне довольным — как человек, сотворивший нечто такое, чего сам от себя не ожидал.

— Ты кажешься им большой и опасной.

— Но я же маленькая! И добрая.

На это он не ответил. Подойдя, присел на пол, потянув и меня за собой, положил ладонь поверх моей. Его дожки отчего-то не испугались. Принялись стекаться отовсюду к его руке. Правда, забраться на нее решился только один (одна, одно) — лиловый и, как видно, самый отважный. Остальные шевелились возле, светясь и переливаясь, словно большие пушины одуванчика или маленькие персидские котята. Шевелились… а потом стали потихоньку расползаться в разные стороны и вдруг растаяли.

— Спать ушили, — шепотом объяснил брат.

Он осторожно пересадил оставшегося смелого пушистика со своей руки на мое плечо. Тот опасливо дернулся и подрожал с полминуты, а затем притих, смирился. Я скосила глаза и прижала плечо к подбородку, чтобы как следует его рассмотреть. Размером дожка был с теннисный мячик, но гораздо легче. Казалось, он вообще ничего не весил, как птичье перышко или тополиный пух. Тельце было не совсем круглым, а в форме яйца острым концом вверх. Кроме голой розовой макушки, все покрывала шерстка бледно-лилового цвета. Она светилась, но не равномерно, а словно пульсируя. В шерсти поблескивали черные бусинки глаз, как у мышки или хомячка. Лапки — по крайней мере, та их часть, что была видна из-под густой шубки, тоже походили на конечности маленького грызуна — с тонкими пальчиками и коготками.

— А говорить он умеет?

— Умеет. Но не так, как мы.

— А как?

— Если он привыкнет к тебе и начнет доверять, то будет тихонько насвистывать или пощелкивать язычком. А если будет совсем доволен, может даже спеть. Без слов, конечно. Ну что, пошли спать? Ты убедилась, что бояться нечего?

— А можно я возьму его с собой?

— Я бы разрешил, если бы был уверен, что ты никому не скажешь. Но, — он выразительно развел руками, — ты уже подвела меня сегодня.

— Я больше не буду! Никогда-никогда.

Ринат упорствовал, но смешинки не покидали уголков его губ — видимо, для него это было игрой, что я отлично чувствовала. Поэтому, несмотря на непреклонный тон, не теряла надежды. В конце концов, мы сошлись на том, что зверушку я заберу, но если проговорюсь кому-нибудь, то:

— Никаких дожек ты больше никогда не увидишь! Я перестану с тобой разговаривать до конца жизни и до конца жизни буду считать маленькой, глупой и вздорной девчонкой!

Когда мы со всеми предосторожностями вернулись в свою комнату, я пристроила дожку рядом с собой на подушке, вдавив кулаком ямку. Подушка была большой и просторной, и я не рисковала задавить зверька во сне. Он тут же распушился и округлился, засиял особенно ярко и… исчез.

Я горестно охнула.

— Он заснул, — объяснил Ринат. — Когда они спят, они невидимые.

Он сидел на своем матрасе, вытаскивая из дыр соломинки. Глаза стали обычными, только взгляд казался уставшим и взрослым. Мальчишки девяти лет так не смотрят.

— А завтра я его увижу?

— Конечно.

Я тихонько засмеялась и чуть было не подпрыгнула на матрасе, но вовремя осадила себя: дожка мог проснуться и испугаться.

— Знаешь, Ринат, очень здорово, что мы с тобой наконец подружились! Раньше мне часто бывало грустно, а теперь не будет: ведь ты будешь со мной играть.

— А мы подружились?

Я растерялась.

— Не знаю, — я принялась тереть шрам на подбородке, как делала всегда, когда была крайне взволнована. Еще лучше в таких случаях помогало сосание большого пальца, но, если брат увидит меня с пальцем во рту, решит, что я совсем маленькая, и точно не будет дружить. — Я не знаю, но очень хочу, чтобы мы с тобой были друзьями. Мы ведь брат и сестра.

Ринат молчал какое-то время. Я так занервничала, что все-таки засунула палец в рот. Правда, тут же вытащила и спрятала руку под матрас, во избежание соблазна. Брат не обратил никакого внимания на мой маневр.

— Хочешь — значит, будем, — наконец заключил он. — Если ты не проговоришься и не станешь приставать ко мне со всякими девчачьими глупостями.

— Не стану и не проговорюсь!

От радости я взлетела, разметав одеяло. Тут же проявился-показался испуганный дожка. Ринат, засмеявшись, перескочил до меня одним прыжком и взял его в ладони, успокаивая, а я пульнула освободившейся подушкой в потолок. Из нее посыпался снегопад перышек.

Мне казалось, что все теперь пойдет по-другому. Словно кто-то распахнул двери внутри меня и впустил солнце и лето, расцветившее душу яркими красками. А может, я сейчас придумываю мои тогдашние мысли и эмоции. Ведь с тех пор прошло много лет, и я могу анализировать и теоретизировать. А тогда, верно, просто радовалась, как ликовал бы любой одинокий ребенок от забрезжившего счастья не-одиночества.

Когда Ринат сумел меня угомонить, и дожка был устроен с удобствами на прежнем месте, и я уже почти уснула, он заговорил еще раз:

— Слышь, сестра!

— Да?..

— Ты учти: ты больше не Ира. С Ирой я дружить не хочу и не стану.

— Почему?!

— Ир много. Куда ни кинь — обязательно попадешь в Иру. Ты теперь… — он задумался на пять секунд, — ты теперь Рэна, поняла?

— Поняла.

— И я не Ринат. Ринатов, конечно, меньше, чем Ир, но тоже порядочно. Я Рин. Поняла?

— Поняла.

— Повтори. Скажи: поняла, Рин.

— Поняла, Рин.

— Хорошо. Спокойной ночи, Рэна!

 

Когда я проснулась, дожка уже не спал. Собственно, он меня и разбудил, принявшись поглаживать крошечной когтистой лапкой мою щеку. При этом он тихонько насвистывал, словно птичка — щегол или малиновка. Я решила назвать его Фиолетик, или сокращенно — Филя.

К чести своей, я оказалась стойким партизаном и никому не проговорилась. Хотя искушение было велико. Особенно тянуло рассказать секрет бабе-тете, которая, как я и подозревала, при ближайшем знакомстве оказалась не огромным зубастым хищником, а добродушной — хотя и массивной и гормкоголосой — старушкой, и кладезем интересной информации в придачу. Уже на второй день я называла ее "баба Таня" и с удовольствием помогала в нехитрых домашних делах: выпалывала желтые одуванчики с грядок, рассыпала зерно и хлебные крошки курам, прогоняла со двора прутиком наглых соседских гусей. Выходить за ворота мне было строго-настрого запрещено, и иных развлечений не имелось. Попутно я с интересом выслушивала ее рассказы о том, как хорошо было раньше и никогда уже больше не будет.

Рин с ней практически не общался. Это было неудивительно — в тот период жизни он вообще мало нуждался в людях. Я его чем-то зацепила, и он периодически уделял мне время, но это было исключением. (Для меня — исключением замечательным, наполненным чудесами.)

Обычно брат убегал из дома сразу после завтрака, а возвращался к ужину — а то и позже, усталый, голодный и исцарапанный. Где был и чем занимался, оставалось его личной тайной.

 

— А братец-то твой — совсем дичок!

Баба Таня завела этот разговор как-то вечером, за вязанием мне толстых и колючих носков из козьей шерсти.

— А что это значит?

Я тоже не сидела без дела: распутывала клубок, который наша шалая кошка Дуня превратила в не пойми что.

— Ну, смотри. Есть яблони садовые, и яблоки у них красивые и сладкие. В саду у нас много таких, в августе полакомишься. А вон за забором, видишь? — деревце выросло. На нем яблочки такие мелкие и кислые, что лучше и не пробовать: рот оскоминой сведет. Наши яблоньки называются культурными, а та — дикая, или дичок. Так и Ринат — вроде того деревца. Хоть и в нормальной, культурной семье растет, и родители — не алкоголики какие.

— А кто такие алкоголики?

— Вырастешь — узнаешь. Уж такого-то добра!.. — Баба Таня махнула рукой, забыв про спицы. — Вот, петлю запутала из-за тебя… Я же не про это сейчас говорю!

— А это плохо — быть дичком?

— А что ж хорошего? Таких людей никто не любит. Если характер у твоего братца не изменится, вырастет из него бандит какой-нибудь или убийца. Кто в детстве никого не слушает, для того и законы потом не указ будут.

Обидевшись за брата, я принялась горячо его защищать:

— Неправда! Рин добрый и хороший! Не будет он бандитом. А ты, баба Таня, обиделась на него за то, что сегодня утром он на тебя огрызнулся, а вчера домой прибежал, когда ужин уже остыл. А позавчера Дуню акварельными красками раскрасил… — Я запнулась, осознав, что проказы Рина, о которых можно рассказывать бесконечно, вряд ли смягчат сердце бабы Тани. Затем добавила тихо: — Он же не знал, что краски такие вредные, и Дунька, помыв себя язычком, отравится и долго тошнить будет…

— Ох, герой! — усмехнулась баба Таня. — Хорошо все художества его описала.

Я вскочила, готовая убежать, швырнув клубок на пол.

— Обиделась за родную кровь? Да ладно, может, и не вырастет еще уголовник. Драть его надо, как сидорову козу. А некому, видно, драть. Слишком все культурные. Ох, намаются еще с ним мать с отцом…

Я села обратно и закончила свою работу, но уже кое-как, без огонька.

А перед сном пересказала разговор брату.

— Ну и что ж — что дичок? Так даже лучше! — Рин казался ни капельки не обиженным. — Зато ветки той яблоньки никто не обрывает, чтобы сорвать яблочко послаще. А птицам все равно — кислые они или сладкие, они и так клюют, и песенки распевают. И драть меня, как козу, не надо — все равно не поможет. Не стану я тихим паинькой, пусть не надеются. И убийцей не стану, можешь не бояться. Людей убивать неинтересно.

— Ты что, пробовал? — испугалась я.

— Нет. Но знаю. Разрушать всегда просто и неинтересно.

При этих словах голос его стал чужим — отстраненным, глуховатым. Но не успела я это осмыслить, как он снова стал самим собой.

— Хватит об этом. Завтра пойдем на речку! Да и Филю с собой прихватим.

Я взвизгнула от восторга и запрыгала на месте.

Мы жили в деревне уже больше месяца, а на речку я не выбиралась ни разу. Как, впрочем, куда-либо еще за пределы бабы-таниного сада-огорода.

 

Операцию мы держали в строгой тайне. Из дома вышли после обеда — в это время баба Таня обычно устраивалась подремать на свой кровати с пирамидой подушек (не потревожив их архитектуру, лишь сдвигая в сторону). За обедом она съязвила, что еды для Рината не приготовила — ведь в это время суток дома он не бывает. Брат и глазом не моргнул — тем более что миска борща и кружка молока для него все-таки нашлись.

До речки, прозванной местными жителями Грязнухой, было километра два. Под лучами припекающего солнца для меня, шестилетней и физически изнеженной, это было огромным расстоянием. Но я не ныла, зная, как раздражает это брата. Рин шагал молча, даже необязательной болтовней не скрашивая моих страданий. Лишь когда за кустами заблестела мутно-зеленая речная гладь, соизволил открыть рот:

— А ты вообще-то умеешь плавать?

— Нет, — я подошла к воде и опасливо пощупала босой пяткой. Она показалась ледяной по сравнению с раскаленным воздухом. — Меня же не водили в бассейн.

— И меня не водили, — хмыкнул Рин. — Здесь глубоко, — сообщил он, озирая Грязнуху. — И омуты.

— Значит, купаться нельзя?

— Наоборот. Проще будет научиться.

Он сбросил рубашку и джинсы.

— А ты уже здесь купался?

— Сто раз. Что застыла столбом? Сними Филю с плеча!

Дожка выглядел неважно. Жаркая прогулка не пошла жителю чердака на пользу: мокрая от пота шерстка облепила тельце, уменьшившееся в объеме раз в пять, бока тяжело вздымались, а макушка, выглядывавшая айсбергом сквозь лиловые дебри, была уже не розовой, но пугающе багровой.

Я послушно сняла зверька и опустила в траву. Он тут же заполз в тень от лопуха и с блаженным, как мне показалось, выражением прикрыл глаза-бусинки.

— Ты ведь не кинешь меня туда?..

— Конечно, нет. Разве могу я кинуть свою единственную маленькую сестренку в эту холодную мокрую воду?

Что-то в его тоне показалось мне подозрительным, и я, начав стягивать платье, замерла на полдороге. Но долго задумываться мне не дали: брат рывком завершил мною начатое, и тут же от толчка в спину я полетела со всего размаха в глубокую и быструю Грязнуху.

Говорят, таким варварским способом можно научить ребенка плавать: будто бы включается инстинкт самосохранения, и дитя автоматически начинает совершать правильные телодвижения. Полная фигня это все! На своей шкурке испробовав этот метод, говорю честно: научиться этим способом плавать невозможно, а вот получить нехилую психологическую травму — запросто.

Ко дну я пошла не сразу, не как топор. Сперва побарахталась на поверхности и даже попыталась выползти на берег, бывший поначалу совсем близко — стоит лишь ухватиться за нависшую над водой ветку или корень куста. Рин наблюдал за моими попытками спастись с видом естествоиспытателя, ставящего опыт над очередной лабораторной крыской. Порой подавал голосовые команды: "Греби руками, а не молоти воду!", "Ногами, ногами работай!", или комментарии: "Машешь руками, как глупая ветряная мельница". Большинство его реплик я, правда, не слышала — не до того было. Сильное течение относило все дальше от берега и тянуло вниз. Еще приходилось бороться с липкой волной страха, затопившей голову и внутренности.

Боролась я минут пять, пока не выдохлась. Сложив, образно говоря, лапки на груди, отдалась течению и принялась погружаться в зеленоватую муть, намереваясь пополнить ряды местных утопленниц. Последнее, что я увидела — как Рин, размахнувшись, швырнул что-то в мою сторону. Дальше были тьма и вода, заполнявшая ноздри и горло. Отвратительное ощущение, но, верно, последнее…

И тут что-то упругое ткнулось мне в бок и поволокло вверх — к воздуху, к солнцу, к жизни. Когда я отдышалась, отплевалась и обрела способность соображать, поняла, что происходит нечто удивительное. Я сидела верхом на чем-то большом, теплом и гладком, быстро несшимся против течения. Дельфин? Видеть дельфинов мне не доводилось, только слышала, что они очень добрые и водятся в южных морях. Ну а этот, видимо, был речным.

Я помахала Рину. Он прыгнул в воду, вызвав фонтан брызг, и крупными гребками поплыл ко мне.

— Это ведь дельфин?

— Какой дельфин?! — захохотал он, отфыркиваясь. — Это твой дожка, глупая! Филя! Не узнала?..

То было самое изумительное купание в моей жизни. Видоизменившийся Филя подбрасывал меня высоко вверх и отскакивал в сторону — так, что я шлепалась в воду, не больно, но весело. Или Рин, схватив меня за ноги, утаскивал к самому дну, а оттуда дожка, изгибаясь всем телом, выталкивал нас обоих. При ближайшем рассмотрении он больше напоминал не дельфина, а морского змея, только с лапами и густыми усами.

Но все прекрасное быстро кончается. Не прошло и получаса, как брат потянул меня обратно на берег. Как я ни упрашивала, как ни капризничала, он был непреклонен. Мы выбрались на сушу, где Филя тут же съежился до своего обычного размера и принялся активно сушиться на солнышке

— Ну почему, почему мы так мало купались?..

— Я устал.

— А почему я совсем не устала? Я же младше!

— Потому.

Он словно выплюнул это слово. Выглядел Рин и впрямь изрядно уставшим: кожа посерела, под глазами залегли тени. Недоумевая, я прекратила расспросы и, мрачно сопя, натянула платье.

Вновь раскрыла рот лишь на полпути к дому:

— А когда ты научился плавать?

— Я не учился. Просто всегда умел.

Решив, что он заливает, как все мальчишки (верно, в тайне от меня ходил в бассейн), я дипломатично сменила тему:

— Мы ведь придем еще сюда, правда? Еще будем много раз купаться?

— Почему нет?

— Завтра?

— Лучше послезавтра. А то быстро надоест.

 

ОЖИВШИЕ РОССКАЗНИ

 

Но послезавтра на Грязнуху мы не пошли — зарядил дождь. И не летний ливень — короткий, бурный и теплый, — а основательный и монотонный. Тучи накрепко заволокли небо, без единого просвета.

— Ну, это надолго, — заключила баба Таня. — Не на день и не на два. — Заметив уныние на моем вытянувшемся лице, бодро добавила. — Зато грибы пойдут! Полные лукошки притаскивать будем. Возьму тебя в лес, так и быть, как распогодится.

— Мне не нужны грибы! Мне нужно солнце! И прямо сейчас!

Она усмехнулась.

— Солнце ей нужно — ишь, какая… Ну, так попроси у Боженьки. Может, тебя, невинного ангелочка, и послушает.

 

Но никто меня не послушал. На следующее утро дождь шумел с той же неутомимостью. Печаль ситуации заключалась не только в том, что невозможно было повторить столь понравившееся мне купание. Нечем было заняться. Вообще!

Телевизор у бабы Тани был старый, тусклый, и показывал лишь одну программу. Днем он был выключен, а по вечерам баба Таня смотрела бесконечные бразильские сериалы. Видика не было. Пластинок со сказками тоже.

Рин нашел для себя выход, нарыв на чердаке стопку старых журналов вроде "Огонька" и "Крестьянки", в которые и уткнулся. Когда я попросила поискать для меня детские книжки, вручил совсем малышовые, состоявшие из одних картонных картинок. "Курочка Ряба", "Репка", "Красная Шапочка" — уже в три года я знала это наизусть.

Я приставала к бабе Тане с просьбами рассказать сказку или волшебную историю. Но она знала только те же "Репку" с "Колобком", а на мое замечание, что я давно из них выросла, ехидно предложила:

— Раз ты такая большая, можешь смотреть со мной "Рабыню Изауру". Я расскажу, что было в первых сериях, хочешь?

Но "Рабыня Изаура" меня не прельщала…

 

На третий или четвертый день уныло-дождливого прозябания, когда мы с Рином спустились к ужину, обнаружили гостью.

— Маруська зашла, — объяснила баба Таня. — Подружка моя давняя-задушевная. Ваньку помянуть.

Маруська была крохотной — ниже бабы Тани на две головы — и совсем ветхой старушкой. Но голос у имела звонкий, как у молодой, и повадки тоже. На столе красовались кружки и ополовиненная бутыль с чем-то мутно-белесым. Поминали неведомого Ваньку слишком несерьезно, на мой взгляд. Обе подружки были раскрасневшиеся и оживленные.

— Ой, а ужин-то я дитю приготовить забыла! — всплеснула руками баба Таня.

— Не дитю, а детям, — поправила, хихикнув, Маруська. — Их же двое, протри глаза!

— Да малец-то не пропадет! Он часто без ужина или без обеда — носят черти незнамо где. А вот Иринку надо бы покормить. Сплоховала я…

— Пусть сами покормятся, чай не грудные! — Маруська повела рукой над столом. — Кушайте, детки дорогие. Кушайте все, что найдете!

Мы нашли миску со скользкими маринованными маслятами и тарелку с хрустящими солеными груздями. Еще была горка желтоватых малосольных огурцов. С хлебом оказалось не так плохо и даже сытно.

— Помню, я еще молодушкой была-а-а… — тоненько заголосила Маруська, откинувшись на стуле и развязав под подбородком платок. — Ванька эту песню любил. Подпевай, подруженька!..

— Семерых я девок замуж отдала-а, — подхватила баба Таня, низко, почти басом.

Пели они недолго, быстро выдохлись. Маруська озорно осклабилась и кивнула нам с Рином.

— Теперь ваша очередь! Спойте что-нибудь или станцуйте! Поразвлеките двух старых развалин!..

— Да куда им! — махнула рукой баба Таня. — Себя-то развлечь не могут. Как дождь зарядил, так и началось нытье: "Баб Тань, расскажи что-нибудь, а то ску-у-учно…"

Рин вздернул брови, готовясь возразить, что к указанному нытью отношения не имеет, но неугомонная Маруська не дала ему вставить слово.

— Так и расскажи! А хотите, я расскажу?..

Я радостно закивала, а Рин воздержался от ответа.

— А что ты рассказать-то можешь?.. — засомневалась баба Таня. — У тебя и телика нет…

— И не нужен мне твой телик — мозги засорять!.. Про нечисть всякую расскажу. Нынешние дети об этом и не слышали, а в наше с тобой время — каждый младенец знал. Про домового хотите?.. Или про лешего?..

— Хотим-хотим! — И в этот раз мой вопль оказался в единственном числе.

— Кто не хочет — насильно не держим, Может покинуть честную компанию!.. — Маруська стрельнула бедовым глазом в Рина, но тот не отреагировал, сосредоточенно передвигая вилкой по тарелке последний оставшийся гриб.

 

В тот раз мы с братом уснули далеко за полночь. После увлекательных россказней Маруськи нас погнали в постель, но подружки долго еще то пели, то громко вспоминали связанные с Ванькой смешные истории, и заснуть мы, естественно, не могли. Помимо доносившихся снизу звуков, мне мешало уснуть радостное возбуждение. Оно было вызвано словами Рина, брошенными перед тем, как нырнуть под одеяло:

— Завтра будет кое-что интересное.

— Что? Что?!

Но уточнять он не стал.

 

Наутро я первым делом напомнила брату о его интригующем обещании.

— Потерпи. Вот баба-тетя заснет после обеда…

Время тянулось страшно медленно. Наконец, после сытной еды в виде сырников со сметаной, заслышав скрип пружинной кровати и почти сразу за тем негромкое похрапывание, мы с Рином выскользнули из дома. Пришлось надеть резиновые сапоги и плащи с капюшонами, поскольку дождь и не думал ослабевать.

— Мы куда?

Рин решительно шагал в направлении края деревни.

— …Не в лес, я надеюсь?

— В лес тоже. Но не сейчас, — непонятно ответил он.

Мы дошли до покосившейся избушки на самой окраине. Сразу за забором из прутьев начинался сосновый бор. Дверь в избу была подперта бревном, которое Рин отодвинул.

— Ты что?! Придет хозяин и подумает, что мы зашли воровать!

— Хозяин не придет. Входи, — он открыл дверь и пропустил меня в сени.

Избушка была гораздо меньше бабы-таниной: только сени и комната, половину которой занимала печь с пучками сушеных травок и грибов. В углу висела старая потемневшая икона, окруженная бумажными цветочками.

— Откуда ты знаешь, что не придет? Он даже дверь не закрыл на замок. Вот-вот явится!

— С того света? — усмехнулся брат. — Хозяин умер три дня назад. Вчера хоронили.

— Ты что?! — Я не на шутку перепугалась. — Умер? Тогда зачем мы к нему пришли? Это Ванька, да?..

— Ванька, кто же еще. Не к нему, успокойся. И не воровать. Воровать тут, кроме горшков и старого ватника, нечего. — Он стянул плащ и присел на лавку. — Раздевайся и усаживайся.

Мне очень не хотелось усаживаться в доме недавно умершего, но ослушаться брата не посмела. Рин достал из кармана маленькую баночку с молоком, нашел на столе грязноватое блюдце и, наполнив его, опустил на пол рядом с печкой.

— Ты это для кошки? Хозяин умер, и некому ее накормить, бедную! — догадалась я.

— Для мышки. Тебе понравилось то, о чем рассказывала вчера подружка бабы-тети?

— Конечно. Еще бы!

— А хотела бы ты познакомиться с этим народцем?

— Как?

— Не как, а с кем. С домовым, к примеру. С лешим, с кикиморой. Как — это уже моя забота. Проще всего начать с домового, — он показал на угол за печкой. — Сейчас он прячется там. Приглядывается к нам, боится.

— Так это ему молоко! А если его там нету?

— А где ж ему еще быть? — пожал плечами Рин. — В доме бабы-тети домовой вряд ли живет. Там телевизор, радио, очень шумно. А главное — она не верит во все это. Она и в Бога-то не верит. А этот народ обитает только у тех, кто знает, что они есть, что они — не сказки.

— А откуда ты знаешь, что Ванька верил?

— Предполагаю. Но сейчас ты лучше помолчи.

Я закрыла рот и постаралась дышать как можно неслышней.

— Не бойся, — тихо сказал Рин, глядя в угол за печкой. Глаза его посветлели и заискрились. — Нас не надо бояться… Мы друзья…

Сначала ничего не происходило. Затем послышался шорох, и из-за печки показалось странное существо. Зверек-старичок: ростом не больше меня, сгорбленный, весь заросший шерстью, больше похожей на клочья свалявшейся пыли или паутины, чем на звериную шкуру. Он стрельнул в нас желтоватыми, слезящимися от старости глазами (вместо ресниц тоже была шерсть, темнее и длиннее остальной), поднял с пола блюдце и принялся пить молоко — не лакать, как собака или енот, а именно пить, держа блюдце лохматыми пальцами.

Допив все до капли, домовой скользнул обратно за печь.

— Ты куда? — разочарованно пискнула я. — Не уходи, поболтай с нами!..

— Боится, — объяснил Рин. — Можно попробовать его приручить, но это долго.

 

Мое следующее утро началось с того, что я выклянчила у бабы Тани разрешение выходить за пределы двора. Она долго упиралась, но вряд ли искренно: думаю, ей до зеленых чертиков надоела моя унылая физиономия и просьбы развлечь.

— Только вместе с братом, и за околицу — ни-ни! — строго велела она. — И чтоб обедать приходила! И до сумерек — чтоб дома была.

Это было счастье! Больше не требовалось ждать ее послеобеденного сна, не нужно было таиться. Я быстренько налила в баночку молока, в другую плеснула густой желтой сметаны, натянула плащ и была неприятно удивлена, когда Рин заявил, что не пойдет со мной навестить домовушку. Ему, видите ли, это неинтересно.

— Так и быть, выйду с тобой из дома, чтобы баба-тетя думала, что мы вместе. Но в избушку пойдешь одна! У меня найдутся дела поважнее.

Вторым разочарованием была реакция Фили. Мне очень хотелось познакомить дожку со старенькой нечистью, подружить их, но Филя не только не слез с моего плеча, когда из-за печки выполз и припал к угощению житель избушки, но сильно затрясся и заполз за пазуху. Он покинул убежище лишь по дороге домой. Устроился под капюшоном, вцепился лапками с коготками в край уха и звонко зацокал. И в голоске его чудился упрек.

Когда я поведала об этом Рину, он ничуть не удивился.

— Все правильно. Они очень разные, их не нужно сводить вместе. Сильно разные, понимаешь? Ну, как если бы один был из дерева, а другой из пластмассы.

— Из пластмассы мой Филя? — уточнила я, обидевшись за друга.

— Это я фигурально. Запомни: Филю больше таскать с собой не надо. Я запрещаю! Дома с ним играй, сколько хочешь, а за калитку не выноси.

— Почему-у?..

— Потому. Он очень нежный и чувствительный — психику ему поломаешь.

 

Домовушку я стала навещать каждое утро — благо козьего молока в доме хватало. Жаль только, приручался он медленно. На второй день, перед тем как скрыться в своей щели, выдал скрипучим голоском: "Спасибо, Машенька!" Я сообщила, что зовут меня Ирой, но в следующий визит услышала ту же "Машеньку". Еще он пробурчал — так тихо, что еле разобрала — что неплохо было бы к молоку добавить кашку или вареных яиц. Все мои просьбы рассказать что-нибудь — о себе, своем прошлом, своих сородичах — оставались без ответа. Возможно, он был таким стареньким и ветхим, что плохо ворочался язык. Да и с памятью могли быть проблемы.

На третий день Рин встретил меня, когда я возвращалась от домовушки, и потащил в лес. Завел в ельник, такой густой, что слой иголок под нижними ветвями был сухим — дождинки на него не попадали. Усадил в это подобие шатра, а сам вышел на открытое место, откинул с головы капюшон и звонко позвал:

— Дяденька Леший, хозяин лесной, выйди-покажись!

И Леший показался. Он был такой огромный — ростом с ель, что я сжалась в своем укрытии, стараясь стать как можно более незаметной. А Рин ничуть не испугался, застыв на том же месте. Правда, кроме величины, в Лешем не было ничего особо зловещего: ни длинных клыков и когтей, ни красных горящих глаз. Глаза были ярко-зеленые, круглые, без бровей и ресниц. Седая борода с прозеленью, напоминавшая древесный мох, спускалась до колен. Из нее выглядывали маленькие птички и пугливые мышки. На Лешем был старинный потертый кафтан и кроссовки, надетые неправильно: левая на правую ступню и наоборот, отчего носы смешно смотрели в разные стороны. Лесной хозяин оглядел Рина с головы до ног и не произнес ни слова. Только хмыкнул презрительно. И исчез в струях дождя.

— Он самый главный в лесу, — объяснил брат, протиснувшись в мое укрытие. — Потому и важничает.

— Такой огромный!..

— Ты плохо слушала Маруську. Он в лесу огромный, рядом с деревьями. А на открытом пространстве становится маленьким.

— И еще он злой!

— Злой?.. Нет, пожалуй. Хитрый, лживый, игривый. Самый злой… — Брат на две секунды задумался. — Наверное, Водяной.

 

Каждый день Рин знакомил меня с кем-то из нечисти. То, о чем рассказывала разудалая Маруська, становилось явью: видимой, слышимой, даже осязаемой (если кто-то разрешал себя потрогать). В иные дни знакомств было не одно, а два-три.

В камышах, растущих по берегам озера, в которое впадала речка Грязнуха, жили шишиги. Вид у них был не слишком симпатичный: величиной с кошку и очень пузатые. Лапки же, наоборот, костлявые и скрюченные, похожие на конечности насекомых. Шишиги были невероятно прожорливы. В свои большие безгубые рты, напоминавшие края полиэтиленового пакета, они забрасывали все подряд: ягоды, грибы, камышиный пух, улиток, рыбок. Когда Рин ради шутки протянул им валявшийся на тропинке старый сандаль, проглотили и это. Шишиги смешно перекатывались по траве, прижав к телу ручки и ножки, совсем как мохнатые мячики. Ещё они умели, нырнув в воду, пускать огромные переливчатые пузыри.

Крохотные лесавки, обитавшие в хижинах из прошлогодней листвы, суетливые, как мыши-полевки, постоянно пищали. Шерсть — словно пух только что вылупившихся птенцов, глаза — маленькие и бирюзовые. Черные кожаные носики непрестанно двигались, как и пальцы, в которых они держали спицы из еловых иголок. Что именно они вязали, носки или шапочки, рассмотреть было невозможно — настолько крохотными были изделия.

В озере, как выяснилось, жили не только пузатые шишиги, но и Русалка. Правда, она оказалась очень пугливой, и мы видели ее мельком: высунулась из камышей голова — то ли облепленная тиной, то ли заросшая зелеными, свисавшими, точно пакля, волосами. Мигнули глаза — две влажные изумрудины, усмехнулись бескровные губы. Плеск хвоста — и Русалка ушла под воду, и больше уже не показывалась. Напрасно Рин, стоя на берегу, звал ее и убеждал не бояться — только промок больше прежнего.

Их было много — тех, о ком поведала разговорчивая Маруська, а Рин призвал к жизни. Луговички, шуликуны, кикиморы, болотницы, жердяи… Правда, разговаривать с нами на человеческом языке никто не пожелал. За исключением Ауки — младшего брата Лешего. Этот старичок сперва пытался заманить нас вглубь леса, выкрикивая звонко и жалобно, как заблудившийся ребенок: "Ау! Ау!.." А когда Рин, разгадавший его хитрость, стал громко кричать в ответ: "Ау, Аука! Выходи — не прячься, не бойся!" — вышел из кустов и подошел к нам, под развесистые ветви ясеня, где мы прятались от дождя.

Он был очень похож на Лешего, только нормального роста, и борода не до колен, а до пояса. В ее зарослях жила суетливая белка. Поначалу он доброжелательно поведал, что белка служит на побегушках, а также очищает от скорлупы орехи, помогая его старым зубам. А потом вдруг разгорячился и рассердился и принялся поносить "неразумное и жадное" людское племя:

— Вы, люди, идете на нашего брата войной! Лес вырубаете, реки мутите, болота осушаете!.. Куда ни взглянешь — все разорено, порублено, перерыто. Чтоб вам пусто было — человеческому народцу!..

Я не на шутку струхнула. А Рин остановил бурную речь одной фразой:

— Ты прав, старик, во всем прав.

Аука покосился на него разгоревшимися, как у кошки ночью, зелеными глазами, шумно фыркнул, топнул об землю ногой в неправильно одетом шлепанце и исчез.

 

Из своих увлекательных прогулок мы возвращались когда к обеду, а когда и к ужину, промокшие насквозь, несмотря на плащи и капюшоны. Баба Таня, ворча, но втайне радуясь нашим оживленным и веселым лицам, развешивала гирлянды носков и рубашек у заранее протопленной печки.

И однажды дождь кончился! Иссяк, выдохся, ушел. Проснувшись от солнечных лучей, ласкавших лицо, мы с Рином встретили новый день ликующим воплем.

Конечно, первым делом мы побежали на Грязнуху. К сожалению, Филю взять с собой брат не разрешил. Но все равно мы вволю побарахтались в мутно-зеленой воде. Я даже научилась плавать! Оказывается, главное в этом деле — ничего не бояться и не дергаться.

Набултыхавшись и обсушившись на солнышке, мы побрели вдоль берега. Рин остановился у круглой заводи, вода в которой была не зеленой, а черной. Желтые кувшинки и белые лилии своей красотой подчеркивали таящуюся под ними тьму и холод.

— Здесь живет Он…

— Водяной? — Я тут же вспомнила слова брата, что он самый злобный из всех. — Рин, пожалуйста, не зови его!..

— Не трясись. На берегу он нам ничего не сделает.

Рин пристально уставился в самую сердцевину омута. Губы зашевелились в беззвучном шепоте, в посветлевших глазах зарябили искристые волны.

— Рин-ин… — продолжала я хныкать, — пожа-алуйста, мне страшно…

— Заткнись.

К моему великому облегчению, Водяной к нам не вышел. Лишь забурлила вода, и в ее толще смутно проявилось что-то темно-зеленое, лохматое и тянущееся — то ли волосы, то ли водоросли. Еще почудился тяжелый взгляд из-под нависших бровей (или водорослей). Все это продолжалось лишь несколько секунд, и снова гладь омута стала черной и непроницаемой.

— Это из-за тебя, — зло бросил брат. — Из-за тебя он не захотел показаться. Трусиха!..

— Рин, если бы он показался, я бы никогда больше не смогла купаться в Грязнухе! И без того теперь буду бояться залезать в воду…

— Не будешь. Больше ни разу в нее не залезешь.

— Почему?!

Брат не ответил. Он выглядел очень усталым. Он всегда уставал после своих чудес, я к этому привыкла, но в этот раз особенно. Рин раскинулся на траве навзничь и тяжело дышал, прикрыв веки. Не решаясь беспокоить его расспросами, я тоже улеглась, наблюдая за облаками и покачивающимися над лицом травинками.

— Пошли!

Голос был бодрым, но каким-то ожесточенным.

Я послушно вскочила. Всю обратную дорогу мы молчали, лишь когда показались первые избы, я осмелилась подать голос:

— Мы ведь и завтра туда пойдем, правда? Я не буду бояться плавать: только к омуту подплывать не стану.

— Нет.

— Но почему?!

— Завтра приедут родители и заберут нас отсюда.

— Откуда ты знаешь?

Он промолчал.

— Ты не можешь этого знать, ты врешь! Не буду с тобой разговаривать!

Брат лишь пожал плечами.

 

Всю оставшуюся часть пути я тихонько плакала, прощаясь с летом, с речкой, с чудесными существами. Что бы я там ни говорила, в глубине души знала: Рин прав. Он не может ошибиться.

Баба Таня, встретившая нас у калитки с грозно открытым ртом, готовая к громам и молниям по поводу пропущенного обеда, взглянув на мое зареванное лицо, осеклась.

— Родители телеграмму прислали. Завтра забирают назад, — она устало махнула рукой и прошаркала тапочками в дом.

 

Еще горше стало вечером, когда брат велел отнести на чердак Филю. На все мои слезы и мольбы повторяя, что место дожки — здесь и в город его брать нельзя. Я упиралась, и меня потащили на чердак силком. Там неожиданно стало полегче — когда все дожки, вместе с Филей, окружили меня разноцветным облаком и тихонько зацокали, запели, без слов, но что-то грустное и красивое.

На следующий день приехал папа. Он переговорил с бабой Таней, вручил ей белый конвертик и велел нам собирать вещи. Я собралась накануне, поэтому успела пробежаться к избушке на краю деревни. Задыхаясь от бега, извинилась перед домовушкой, что ничего не принесла ему в этот раз, не успела, и настоятельно велела перебираться в дом бабы Тани. Пусть она смотрит телевизор и не верит в него, ну и что? Зато она добрая, и кошке Дуне наливает столько молока, что Дуня вполне может с ним поделиться.

Домовушка ничего не ответил, только поморгал слезящимися желтыми глазами и скрылся в своей щели. Даже не назвал "Машенькой"…

Прощаясь с бабой Таней, я заплакала, утыкаясь лицом в передник, а она гладила меня по голове, утешительно бормоча, что это не насовсем, что мы еще приедем к ней следующим летом. Но я знала, отчего-то знала точно, что не приедем больше никогда.

Рин же лишь коротко кивнул бабе Тане и первым запрыгнул в машину.

Слезы не оставляли меня и в пути. Чтобы не слышать моего нытья, папа включил погромче радио и все дорогу с нахмуренной и важной физиономией глядел прямо перед собой. А брат казался ничуть не расстроенным и даже подпевал и подергивал левой ногой в такт веселым песенкам.

 

Моя комната за время отсутствия стала просторной и неуютной. Сил на слезы и истерики уже не было, поэтому, сидя в одиночестве на полу среди кубиков и игрушек, я тихонько подвывала, ощущая себя самым несчастным существом на свете.

— Ревешь?

Рин просунул в дверь голову. Это было неожиданно — никогда прежде он не заходил в мою девичью светелку.

— Знал бы ты, как мне дожек жалко!.. И домовушку.

— Глупая, — он вошел целиком. — Дожки там дома. Здесь им было бы плохо. Они бы болели и грустили. Их бы вместе с пылью в пылесос всосали!

— Мне тоже плохо без моего Фили. Я тоже буду болеть от горя.

— А знаешь, — брат присел рядом со мной на ковер и зажмурился, — дожки, конечно, могут жить лишь там, где природа, где рядом лес и вода. Всякая нечисть — тем более. Но есть существа — не менее сказочные, но городские. Их зовут… — Он задумался на мгновение. — Их зовут госки.

Рин распахнул глаза. По радужкам разбегались зеленоватые волны, в которых прыгали светлячки. И я уже этого не боялась…

 

ИГРЫ С ТЕНЯМИ

 

Мы дружили. Правда, в его понимании этого слова.

Рин был не по-детски самодостаточен и ни в ком не нуждался. Я же привязалась к нему накрепко. Брат мог не разговаривать со мной неделями — и не потому, что мы были в ссоре: просто увлекшись чем-то своим, куда мне не было доступа. В такие времена я ходила снулая и потерянная. Знала, что трогать его нельзя — чревато большими неприятностями. Заняться же в свободное время мне было практически нечем. Точнее, все возможные занятия и развлечения казались пресными — в сравнении с тем, что мог придумать Рин.

Когда же брат одаривал меня вниманием, следовало беспрекословно ему подчиняться и соблюдать множество негласных правил. Главное было таким: "Я всегда прав, и даже если я говорю, что земля не круглая, а имеет форму чемодана, ты должна не возражать, а безоговорочно верить. Иначе — катись на все четыре стороны".

Подобное положение вещей очень жестко дисциплинирует. Зато и воздавалось мне с лихвой. Вряд ли у кого-то еще было столь яркое и необыкновенное детство, какое повезло иметь мне. Я бы многое могла рассказать. И о том, что можно пить солнечный свет и по вкусу он напоминает лимонный сироп, смешанный с солью и мятой, и в процессе питья сам начинаешь светиться — так, что в темной комнате возле тебя можно читать в течение получаса… И о том, что можно оживить ненадолго снежную бабу, и она будет играть с тобой в салочки, смешно переваливаясь на своих шарах и то и дело теряя нос-морковку… И о многом другом.

Но рассказ обо всем получился бы толщиной с "Войну и мир", и вы устали бы читать, повторяя то и дело: "Так не бывает", "Это немыслимо!" Поэтому (и еще потому, что мне жалко своего времени) поведаю лишь о самых запомнившихся чудесах. Например, об игре с тенями.

 

Мне было в то время лет девять. Год назад наши родители неожиданно разбогатели. Тогда было странное, особое время — кто-то резко богател, а кто-то, наоборот, исследовал помойки, чтобы не умереть с голода.

Из квартиры мы переехали в новенький особняк на окраине, среди таких же особняков и подстриженных газонов и парков. В новом доме было целых три этажа и множество комнат. Обоих нянь сменили воспитатели и гувернеры.

Мама перестала ходить на службу, но интереса к собственным детям у нее все равно не возникло. Когда мы случайно сталкивалась — в холле, гостиной, на лестнице — она в первый момент терялись, будто не знала, что полагается делать в таких ситуациях. Затем принимались поправлять мне бантик или лямку комбенезончика, задавать необязательные вопросы, не требующие ответов: о самочувствии, настроении, съеденной накануне пище. В такие моменты мне хотелось провалиться сквозь начищенный паркет от неловкости и стыда.

Папа в подобных случаях поступал проще (и честнее): важно кивал, словно шапочному знакомому, и шествовал мимо. Правда, он — надо отдать ему должное — подробно расспрашивал наших гувернеров о моих с Рином достижениях и промахах, достоинствах и пороках. (Они, надо сказать, трепетали при этой еженедельной процедуре.) Как правило, папа оставался недоволен их профессионализмом, и наемные воспитатели быстро менялись. Я не успевала толком ни привязаться — и хотя бы от чужой тетеньки получить столь недостающее душевное тепло, ни невзлюбить. Детская малограмотная няня и баба Таня из глухой деревушки вспоминались с ностальгическими слезами.

Ринату, как мальчику и первенцу, родительского внимания доставалось больше. Папа даже порой беседовал с ним, вразумляя и наставляя. Но и это было искусственным, не настоящим. Не раз я видела брата выскакивавшим из папиного кабинета с выражением величайшего облегчения на физиономии.

Мы оба с ним были предельно одинокими маленькими зверенышами. До сих пор, будучи давно взрослой и рассудительной, не могу ответить себе на вопрос: зачем наши родители завели детей. Из стадного чувства? Чтобы как у всех? Чтобы кто-то заботился в старости?..

 

Итак, я ходила тогда в третий класс и уже год — с тех пор как перешла в новую престижную школу, имела настоящую подругу. Звали ее Аленкой. А обзывали Тинки-Винки — за сходство с телепузиком. Я жалела, что мы общаемся только в школе: к себе в гости позвать ее не могла — родители имели не тот социальный статус (как объяснила очередная гувернантка). Рин отчего-то Аленку на дух не переносил, называя толстой и глупой, как подушка.

Очередной наш с братом период молчания выпал на осенние каникулы. Мне было так одиноко и скучно, что я решилась нарушить негласный запрет и напомнить ему о своем существовании. Тем более что он был, на мой взгляд, ничем не занят и скучал, как и я, почти не выползая из своей комнаты.

Я поймала его за рукав, когда он спускался на завтрак.

— Рин, ты очень занят?

— Очень!

— Пожалуйста, поиграй со мной — а то мне совсем нечего делать!

— Отстань, Рэна, не до тебя! — Он раздраженно дернул плечом, пытаясь стряхнуть мои пальцы.

— Отстану, — я была цепкой, — только скажи, чем мне заняться. А иначе, — я выдала самую страшную из своих угроз, — я зареву!

Брат брезгливо поморщился и разогнул мои пальцы по одному.

— Слушай, найди себе какое-нибудь развлечение, а? С тенью поиграй, что ли!

— Я тебе что — котенок, с тенью играть? Тени же ничего не умеют — только движения повторяют. Это скучно!

— А ты мою тень возьми. Она явно поумнее твоей будет!

С этими словами он перемахнул сразу через три ступеньки и ворвался в столовую, оставив меня в недоумении.

— А как? Как мне ее взять — я ведь не умею! — крикнула я вдогонку.

Ответа я не удостоилась. Весь завтрак Рин строил мне ехидные рожи, игнорируя бубнеж гувернера, а на выходе из столовой смилостивился:

— Бегом в твою комнату!

Плотно прикрыв дверь, брат выдал мне лаконичную инструкцию:

— Значит, так. Надо встать на нее обеими ногами и сказать: "Пойдем со мной!" А потом — чтоб я тебя больше не видел! По крайней мере, в ближайшие десять дней.

Не переспрашивая и не уточняя, я поспешно сделала, как он велел: встала обеими ступнями на тень от его головы и, запинаясь от волнения, выкрикнула: "Пойдем со мной!" Рин коротко хохотнул и испарился.

Две тени лежали у моих ног: моя собственная и брата. Обе не шевелились — разве что моя чуть подрагивала.

— Ну, и что мне теперь делать? Как с тобой играть?..

Я сошла с пойманной тени и присела рядом с ней на корточки. И тут темный силуэт на ковре зашевелился, подернулся рябью. Я опасливо огляделась по сторонам. Хотя знала, что бояться нечего: моя гувернантка явится лишь после обеда, а родителей нет дома. Да и будь они дома, что им делать в комнате единственной дочери?..

Тень Рина, пока я разведывала обстановку, продолжала меняться. Она уплотнилась и вспучилась, и напоминала теперь мешок из жесткой ткани в форме человеческого тела. Затем стала приподыматься, приобретая все большую схожесть с человеком. И вот передо мной ("как лист перед травой"!) встал мальчик, по виду — ровесник Рина, но ни капельки на него не похожий. Белокурые волосы, блестящие и аккуратно причесанные, снежно-белая рубашка, на черных брюках со стрелками, как у взрослых, ни одной пылинки. Да еще ботинки, начищенные до зеркального блеска. Просто маленький лорд или принц!

— Здравствуйте!

— Привет!

Я слегка опешила от вида тени Рина. При любом раскладе не могла представить ее таковой: белобрысым отутюженным ангелочком.

— Вас ведь зовут Ирина? Приятно познакомиться! — Он церемонно протянул мне ладонь.

Я машинально ее пожала, а затем зачем-то присела в реверансе.

— Я вас часто видел. Правда, с иного ракурса.

— Очень приятно, — невпопад бросила я. И покраснела: — В смысле, познакомиться.

— Я могу составить вам компанию. Я знаю множество игр и развлечений.

— Это хорошо! Только давай на "ты", а то непривычно как-то.

Он задумался, наморщив лоб. Затем неохотно кивнул.

— Мне как раз на "ты" непривычно, но ради нашего знакомства постараюсь.

Я потащила его в угол с игрушками. Он шел медленно, глядя себе под ноги и аккуратно переставляя ступни в сверкающих ботинках. А я — вприпрыжку, переполненная радостным возбуждением. Но очень скоро мой энтузиазм поутих. А часа через два свело скулы от скуки. Маленький лорд (он попросил называть себя Таниром) оказался на редкость занудным. Он отверг все предложенные мной варианты развлечений. Его заинтересовал лишь старенький, доставшийся от папы альбом с марками. Танир принялся листать его, рассказывая о каждой стране, откуда была марка, причем вещал такую нуднятину, что слушать без спазмов зевоты — которую я прилично прикрывала ладошкой, было невозможно.

Когда он растолковывал мне принципы государственного устройства Уганды, в дверь заглянула горничная и позвала обедать. Я испугалась, что гость вызовет ненужные расспросы, но она отчего-то даже не посмотрела в его сторону.

Весть об обеде была радостной — не только из-за голода: она давала предлог улизнуть от маленького "профессора". Я вежливо поинтересовалась, не принести ли ему что-нибудь с обеденного стола: фрукты или десерт. А может, парочку бутербродов?

— Большое спасибо. Но не стоит утруждать себя: я вполне могу обходиться без пищи.

Я была настолько измочаленной, что почти не могла жевать (даже мое любимое малиновое желе со взбитыми сливками). Будь я лет на десять постарше, определила бы случившееся примерно так: "Надо мной изрядно надругались, в жесткой форме изнасиловав мой мозг".

Рин, как назло, на обед не явился. Такое порой случалось: когда он не желал никого видеть, пробирался на кухню и насыщался там, пользуясь расположением кухарки. Мне пришлось изрядно побарабанить в его дверь, пока он не удосужился открыть. Взъерошенный, с кривой от злости физиономией, брат открыл рот, но я затараторила первой, стараясь как можно быстрее передать суть проблемы, пока он не обрушил на меня свои молнии:

— Рин, не сердись, я знаю, что виновата, только очень тебя прошу! Хочешь, буду за тебя уборку в комнате делать или половину карманных денег отдавать — только убери его куда-нибудь! Он такой скучный, такой зануда — сил моих больше нет!

Выпалив это, я улыбнулась как можно умильнее и просительнее.

— Моя тень — зануда? — грозно переспросил брат. — Ответишь за оскорбление!

Я непритворно задрожала.

— Не сердись, Рин, я не хотела тебя обидеть! Он совсем-совсем на тебя не похож!

Тут я заметила, что гнев наигранный. Брат расхохотался.

— Странно, если бы было не так! Если б он предложил тебе убежать в Южную Америку или разобрать по винтикам часы в гостиной. Значит, он оказался жутко скучным?

Я закивала, да так, что зазвенело в ушах.

— Да-да-да! Ты не сердишься? Ты его куда-нибудь сплавишь?

— Сплавь сама. Не маленькая.

— А как?

— Проше простого: положи руку ему на плечо и скажи, чтобы он возвращался, откуда пришел. Только построже!

— И все?

— И все.

— Спасибо! — Я расплылась в широчайшей улыбке.

— Не за что. Кстати: в этом доме не у меня одного есть тень! — Рин подмигнул, а затем нахмурился. — И не испытывай больше моего терпения, поняла? Насчет карманных денег — неплохая идея. Мы обсудим ее попозже.

 

Сплавить мистера Зануду удалось без труда. Вылизанный ангелочек не выразил протеста — ни звуком, ни словом, когда я шлепнула ладошку на его плечо и, строго глядя в зрачки, потребовала:

— Возвращайся к своему хозяину! Быстро!

Он вежливо попрощался, бесшумно упал на пол, поерзал какое-то время, превращаясь в тень, и выполз из комнаты сквозь щель под дверью. А я, ликуя, изобразила индейский боевой танец.

И в тот же день приступила к экспериментам.

Тень моей гувернантки, которую я присвоила, прощаясь с ней после урока французского, оказалась разбитной леди в джинсовых шортах и ярком топике. Она начала с того, что соорудила на моей прилично-прилизанной голове сногсшибательную прическу из сорока косичек, а потом учила играть в покер и танцевать джигу. С ней было здорово.

А вот тень кухарки, выцарапанная мной за шумом соковыжималки, оказалась на редкость желчной и злобной худющей каргой, и я прогнала ее спустя несколько минут.

 

В первые же дни я заметила несколько особенностей, связанных с этими существами. Во-первых, напрасно я поначалу боялась, что кто-то из домашних наткнется на моих гостей и возникнут проблемы. Их никто не замечал! И родители, и прислуга проходили мимо, а тени, в свою очередь, воспринимали это как должное. За исключением Рина — он кривил иронично рот, сталкиваясь с кем-нибудь из этой публики в холле или коридоре. Кожа у теней была прохладной — не холодной и противной, как у лягушек, и не теплой, как у людей — а где-то посередине, и касаться ее было приятно. Они были не просто непохожи на своих хозяев, но резко от них отличались — и внешне, и характером.

Но был и огорчительный момент: если я засыпала, не прогоняя их, за ночь гости исчезали сами и больше не возвращались. Как я ни звала, как ни наступала на силуэты тех, кто особенно пришелся по душе, тени оставались плоскими и темными, покорно повторяющими все движения своих хозяев и не реагирующими на мои страстные призывы.

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.