Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

БОСИКОМ ПО ОСКОЛКАМ ВОСПОМИНАНИЙ 2 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

— …Или мир растений. Творцы, возможно, с подачи самого мэтра Йалдабаофа договорились оставить его гармоничным — без взаимопожирания, без некрасивой смерти в судорогах и отвратительного тления. Деревья и трава питаются, не убивая — водой и солнцем (как в мире моей Гаадри, если ты помнишь), а цветы, органы размножения, символизируют все прекрасного и райское. Но пакостник "Локи" и тут не утерпел: сотворил цветочки, похожие на гниющее мясо, придумал растительных монстров, пожирающих плоть не хуже волков и людей…

Из щели в стене ко мне потянулось странное растение с двумя толстыми листьями, красными изнутри, напоминающее челюсти с тонкими зубами. Видно было, как за ворсинками-зубами бьется маленький лягушонок. Я опасливо отодвинулась и отвернулась.

— …Конечно, подобные наблюдения делались не только в джунглях. И пустыни, и прерии давали пищу для размышлений. Сами джунгли я не мог выносить долго: слишком уж плотно, изобильно, влажно и душно — хотя и познавательно. Всеобщий закон "сожри или убегай — пока тебя самого не сожрали" здесь особенно давит на психику. Не люблю хруст костей, запах свежих внутренностей и предсмертные стоны зайцев и антилоп. Сдается мне, именно там меня повернуло к вегетарианству: в один прекрасный день стало банально тошнить от тушенок, колбас и хот-догов. Сам организм, без влияния рассудка возжелал выйти из основанной на крови и содроганиях пищевой цепочки.

Рин помахал руками, словно разгоняя дым, и зеленое визгливое изобилие пропало. Повеяло соленой свежестью.

— По контрасту потянуло к прохладе, простору и покою… Но ты не спрашиваешь, каким образом я путешествовал, не имея за душой ни гроша, ни цента.

— И каким же образом?

— Банальным автостопом. Если было лень развлекать водителя разговорами, как полагается при таком виде путешествий, отделывался парой фокусов. Как правило, меня еще и кормили в дороге… Итак, из утомивших меня кенийских джунглей я подался на север, в Турцию. Кстати подвернулась яхта, шедшая в том же направлении. В качестве платы за проезд лепил на закате из кучевых облаков, как из розового пластилина, дворцы и замки. То есть взял на себя обязанности Фаты Морганы… В Турции отыскал забытое богом местечко на побережье. Был октябрь, туристский сезон закончился, и мою одноместную палатку в пяти метрах от прибоя никто не беспокоил — ни люди, ни птицы, ни квадроциклы.

Стены комнаты преобразились в сине-зеленую гладь моря. Обрывистый берег состоял из разноцветных слоев, напоминая срез торта, и венчался пушистыми от длинных иголок соснами. Палатка Рина казалась крохотной и яркой, как желто-зеленый стяг. Меня неприятно поразили груды мусора, выброшенного волнами на гальку: пластиковые бутыли, шлепанцы, банки из-под пива.

— …Я собирался прожить там до зимы, до дождей, но меня выжили. И кто бы ты думала? Ветер. Ветер принято любить — этакий романтический штамп: "вольный ветер", "веселый ветер", "белеет парус… ищет бури". Но я воспылал к этой воспетой на все лады стихии ненавистью — словно к одушевленному существу, наделенному злой волей и отвратным характером. Собственно, он и был таковым. Звали его красивым мужским именем Норд-ост. Море было спокойным и ясным — задувало с севера, из ущелья, но даже бродить по берегу было проблематично: сносило, словно осенний листок. А ночью невозможно было заснуть от рева и воя. Казалось, палатку вот-вот унесет прямиком в волны. Бармен в крохотном поселке в пяти километрах от моей стоянки "успокаивал": "Норд-ост задувает три дня, потом перестает. Если не перестает — дует еще трое суток. И так далее". На своей шкуре я ощутил, отчего, когда подолгу задувают самые злобные ветра — норд-ост, сирокко, пустынный самум, — люди скрипят зубами от тоски, а то и сходят с ума.

И без рассказа Рина я чувствовала, как злобен и силен этот ветер. Сосны с шумом падали с обрыва, тщетно пытаясь удержаться, цепляясь корнями, словно темными кривыми пальцами, за каменистую почву. Одно дерево врезалось в гальку в метре от палатки. Тревожно вопили бакланы и чайки. Даже черные вороны — мудрые колдовские птицы — суетливо искали места, где бы укрыться.

— …Я пытался договориться с ним. Забирался на утес и орал, перекрывая его свист: "Хватит! Уходи прочь! Уходи по-хорошему!.." Как будет по-плохому, понятия не имел: брал его на понт. Но Норд-ост был крутым мужиком и на дешевые понты не велся. Он едва не сдул меня в море, он швырял мои вопли обратно мне в рот, и я давился ими, кашляя и сипя. На седьмой день я явственно понял, что мой вызов принят, и невидимая вражина не просто воет и дует, но борется со мной. И я сдался, позорно бежал на девятые сутки! Норд-ост победил. Сворачивая палатку, я бормотал, что мною движет сочувствие к бедным местным рыбакам, столько дней не могущим выйти в море из-за нашей дуэли. Но на самом деле меня просто сломали. Впрочем, и научили кое-чему…

Все стихло, к моему великому облегчению. Вместо побережья, скал и пластиковых бутылок заголубели и забелели острые горные пики.

— …Север Индии. В этой стране я побывал несколько раз и останавливался подолгу. Обычно зимой или осенью, в промежутках между жарой и сезоном дождей. После шума и злобы ветра хотелось тишины, предельной тишины. Такая бывает высоко в горах или в сердце пустыни. Видишь эти вершины? Темно-синее небо словно касается твоей макушки и наполняет сквозь зрачки вечностью. По ночам там так холодно, что слова замерзают у губ и падают вниз льдинками. А в полдень от белизны и простора кружится голова.

Я видела и синь, и белизну. В ушах шумело от перепада давления, а голова кружилась, словно я мчалась на карусели величиной с гору.

— …Говорят, что склоны Эльбруса, Эвереста и прочих раскрученных пиков покрыты человеческим мусором. Но я выбирал немодные вершины и наслаждался чистотой — такой нетронутой, словно человеческий вид еще не создан и ничего не порушено и не изгажено. Там, на турецком побережье помимо ветра меня доставали отбросы цивилизации в виде пластика, стекла и резины. В Тихом океане плавает целый континент из пластиковых бутылок, равный по площади паре американских штатов. Вдумайся: континент мусора! Только чтобы его убрать понадобились бы годы… В горах я очищался и отдыхал душой. Но совершенства в земной юдоли не предусмотрено, и в конце концов я банально замерз. И оголодал.

Ледяные горы сменились мириадом ярких звезд.

— …По мистичности и метафизической мощи с горами сравнится только пустыня. Ночная пустыня. Смерть стоит здесь за левым плечом и дышит в ухо, как и в джунглях — что возбуждает и бодрит. Только если в джунглях это смерть от клыков леопарда, зубов ядовитой змеюки или укуса малярийного комара, то в пустыне за тобой охотятся жажда и тепловой удар. Именно там, во время ночных бдений в сердце пустыни Калахари, я задумался об астрологии. Кто придумал это сложное и гармоничное диво? Шестеро ребят-творцов или их шеф Йалдабаоф? Кто бы ни придумал, снимаю перед ним гипотетическую шляпу. В одну из сияющих ночей вспомнились строки изысканной питерской поэтессы: "Для астрологов Марса иль Венеры Земля — недобрая звезда…" И дальше: "И знает лунный астролог — ему издалека видней — мрачнее ли она Сатурна, Урана ли холодней…"* Ведь и впрямь недобрая. Интересно, какой смысл для инопланетных астрологов несет наш воздушно-голубой — такой нежный и красивый с виду — космический шарик? Как думаешь, Рэна?

Вопрос застал меня врасплох: мне вовсе не хотелось думать, а только смотреть и внимать.

— Ну… если Марс для нас — олицетворение агрессии, Венера — любви, Меркурий — интеллекта, то Земля для марсиан может символизировать агрессию, для жителей Венеры — любовь, и так далее.

— Логично, но скучно.

Звезды погасли. Сразу стало очень темно: огоньки в печи уже не тлели и не светили. Рин откинулся на спину. Он дышал тяжело, со свистом. Затеплив свечу, я встревожено подалась к нему. Прикрытые веки дрожали, на лбу и переносице блестели горошины пота. Нашарив на полу черные очки, брат неуклюже надел их. На мой невысказанный вопрос объяснил:

— В таких случаях глаза начинают болеть от света. Даже такого крохотного — от свечи. Я надеялся, что твое присутствие поможет — ведь ты была неплохим катализатором.

— И как, помогло?

___________

* стихотворение Е. Шварц

Он отрицательно повел головой.

— Видимо, я и впрямь исчерпал отпущенное мне.

Я молчала, зная, что слова утешения будут звучать фальшиво.

— Не переживай, сестренка. В детстве я боялся боли, с ума сходил при виде капельки крови, а теперь даже самая сильная боль — временная помеха, и только. Самого важного я тебе не показал — не успел. Ничего, если я сейчас отдохну, а завтра просто расскажу оставшееся, без демонстрации? Сил осталось на донышке, и хотелось бы их сохранить для заключительного аккорда.

— Конечно, братик! Отдыхай. Прости, что не заметила, как тяжело тебе это дается: ты меня совсем заворожил.

— Я и себя заворожил, если честно. Смотрел, как любимое кино.

Рин с трудом поднялся и вышел, пошатываясь. В сенях загрохотало опрокинутое ведро — видно, в черных очках, да еще ночью, ориентироваться было трудновато. Вернувшись, он закурил сигару и устроился на своем лежбище из циновок и тряпок.

— Знаешь, что еще мне не нравится в нашем мире? В чем еще сплоховали творческие разумы, помощники старины Йалдабаофа — помимо взаимо-пережевывания и прочих несимпатичных вещей?

— Что?

Закрыв дверцу печи, я вытянула усталые кости в гамаке. Если ощущаю такую усталость и головокружение, будучи лишь зрителем, то каково Рину?..

— То, что человек не может уйти в иной мир красиво. Он вынужден сбросить свою плотяную одежонку, прежде чем воспарить — а она, лишившись души, начинает разлагаться. Плохо выглядеть и плохо пахнуть.

Я фыркнула.

— Вообще-то, сброшенную плотяную одежонку хоронят или кремируют до того, как она начинает плохо выглядеть и пахнуть. Больше того: усилиями гримеров нередко лежащий в гробу выглядит краше, чем при жизни.

— Ты не понимаешь. Не хочешь меня понять. Служители морга, гримеры, могильщики — они, так или иначе, вынуждены возиться с лишенными души телами. А мне бы хотелось, чтобы мою сброшенную оболочку не видел никто и не трогал никто. Не закрывал веки, не подвязывал челюсть, не мыл, преодолевая брезгливость, и не обряжал с циничными шуточками в строгий костюм. Не целовал в ледяной лоб, стараясь не показать, как противно это занятие. Потому что это уже не я, а нечто пошлое, холодное и неэстетичное, тем не менее, упорно отождествляемое со мною. Эта мысль пришла ко мне в морге, в окружении уродливых окоченелых оболочек. Помнишь, мы проживали там последние миги успоших?

— Еще бы не помнить. Б-ррр!..

— Б-ррр? А я думал, было весьма познавательно.

— Как все твои опыты, братик.

— Спасибо. Так вот. Хорошо бы научиться испарять свою плоть — одновременно с уходом.

— Оставляя только скелет?

— Скелет симпатичнее трупа, и он не пахнет, но навевает неприятные ассоциации. По крайней мере, в западной культуре. Нет, полностью — никаких скелетов, ни даже ногтей и волос. Мне бы хотелось, чтобы это стало последним моим чудом. Чудесностью, как говорила ты в детстве.

— Ты обязательно освоишь эту чудесность, Рин, и твой верный катализатор тебе поможет. Лет через сорок. Но никак не раньше! Тебе ведь столько еще предстоит. Ты даже с моими мальчишками еще не знаком. Ну, куда это годится: дядя, не видевший ни разу своих племянников! Своих маленьких рыжих копий…

Рин не отозвался — видимо, задремал. И я тоже смолкла.

 

ЙЕЛЛОУ

 

На следующее утро я проснулась первой. Рин спал беспокойно — раскинувшись и ворочаясь. Во сне постанывал и что-то бормотал.

Стараясь не шуметь, выпила чаю с хлебом, а затем натянула лыжи — благо погода была столь же дивной, что и накануне. Жмурясь от солнца и смакуя морозец, сбегала до магазина и набила рюкзак овощами. Заодно полюбовалась издали на голубую покатую спинку моей малышки.

Когда я вернулась, Рин уже не спал, что было видно по изменившемуся дыханию. Но глаза оставались закрытыми, и я не решилась окликать его и тревожить разговорами. Растопила печь, запихнула в нее чугунок с овощами, сходила за водой к колодцу во дворе. За всеми бытовыми делами не оставляло чувство вины: что я за нелепая эгоистичная дурочка! Два дня подряд Рин развлекает меня, отдавая последние силы, сжигая и тело, и душу, а мне и в голову не пришло умерить аппетиты, запретить ему убивать себя на моих глазах…

 

От еды брат отказался, и пришлось уплетать тушеные овощи — не самое любимое блюдо, в одиночестве. Лишь когда за окошком стемнело, Рин зашевелился в своем углу. Попросил крепкого чаю и сигару.

— Извини, Рэна, что заставил любоваться на собственную немощь. Но это уже недолго. Если хочешь, я расскажу то, что не успел вчера, но одними словами, без картинок и запахов.

— Конечно, хочу. Только если тебе не будет больно или трудно. Кляну себя последними словами, что позволила вчера так изнурить себя ради моего любопытства.

— Не кляни. Нечто большее, чем любопытство, насыщал я вчера и позавчера. И не только ради тебя напрягался. — Рин выпустил слой лилового дыма и задумался. Затем заговорил медленно и негромко: — Дольше всего я прожил в Индии, как уже упоминал. Тяжелая для физического выживания — от удушливой жары и многодневных ливней до изобилия экзотических болезней, эта страна удивительно легла на душу. И древней культурой, и современным добродушием и жизнелюбием, что излучают даже бездомные нищие, и полным отсутствием страха смерти. Чего бояться, о чем печалиться? Крутится-вертится колесо сансары, и если очень постараться, можно выпрыгнуть из него прямо сейчас, а если стараться лень, то отчего бы не отложить освобождение еще на сотню или тысячу оборотов?..

С ледяных вершин я спускался в джунгли, бродил по берегам океана. В горах хорошо не думать и просто быть, на побережье — общаться со стихиалями и наблюдать за людьми, в джунглях — творить. Жаркое солнце выжгло немало узоров на моей душе, и я воплощал их в окружавшей меня густой и пестрой реальности. Разрисовывал слонов во все цвета радуги, творил крылатых обезьян, поющих ящериц и саблезубых попугаев…

Вспоминая это время, могу сказать, что оно было самым безмятежным и радостным, самым блаженным в моей жизни. Рана, нанесенная самолюбию злосчастной выставкой, затянулась и не напоминала о себе даже во снах. Творчество, став полностью бескорыстным — я ведь уже никого не хотел поразить, завлечь или повести за собой, — приносило столь же чистую и невинную радость, как ребенку его мазня новыми яркими красками, или дельфину — его причудливые прыжки. Если что-то в окружающем мире и царапало (тот же закон взаимопожирания или неэстетичный финал всего живого), то мало-помалу я научился абстрагироваться от этого, взирая на несовершенства земного творения с надмирной прохладной высоты.

Я уже стал подумывать, что хорошо бы избавиться от эго — докучного источника желаний и обид, раздражения и тоски. Растворить в окружающем, словно кристаллик соли в воде. Долгие медитации на вершине горы или в сердце пустыни существенно продвинули по этому пути, классическому пути буддийских странников. Лишившись самости, заодно затыкаешь рот назойливому рассудку, долбящему изнутри темя бесконечными "почему?", "за что?", "с какой стати?".

Если что и останавливало от столь радикального шага, то лишь опасение вместе с эго потерять способность выдумывать и творить. А эта игрушка мне пока не наскучила…

 

Странствуя вне туристских дорог и тропинок, однажды я набрел на замечательное местечко: развалины индуистского храма на берегу озера, в сорока километрах от ближайшего селения. Знаешь, с этими барельефами, что выглядят для западного ума порнографией, замшелыми колоннами и гнездами змей во всех углах. Змей я, правда, боялся лишь поначалу, а потом лишь внимательно смотрел под ноги: эти красивые твари не нападают без явной агрессии.

Нижний ярус храма с широкими мраморными ступенями был затоплен прозрачной зеленоватой водой. Барельефы богов и богинь, занятых любовными играми, выглядывали из нее по пояс, по чресла, а те, кого накрыло с макушкой, сквозь переливы и блики смотрелись живыми — веселыми и насмешливыми, как и полагается божествам, создающим и разрушающим миры, играя и танцуя.

В самую жару, с полудня до пяти, я обычно дремал в прохладе зала с сохранившимся сводом, стараясь не ворочаться, дабы не задеть ненароком соседей-кобр. А на закате купался.

И в тот раз я купался. Помню, вынырнув подле божественной парочки с флегматичными ухмылками и гимнастически ловкими телами, не удержался и звонко щелкнул по носу пухлощекого Вишну (или то был Индра?) и что-то пошутил на тему его вечного каменного кайфа. И тут же вздрогнул и обернулся, заслышав короткий звонкий смешок.

Она сидела на плече одной из фигур, свесив босую ступню в воду, а вторую уперев в идеально круглую, как апельсин, мраморную грудь. Золотистое сари, орехово-смуглая кожа, черные глаза. Поселянка? Но что ей делать в такой дали от деревни? На туристку тем более не похожа… Мне хватило пяти секунд, чтобы понять, кто она такая. Я замер в воде, завороженный и испуганный.

— Влюбился с первого взгляда?

— При чем тут любовь? Она была настолько иная, настолько больше всех и всего, что я знал…

— Очень красивая?

— Не знаю. Тебе, наверное, обидно, Рэна, что я не могу ее показать. Весь истратился вчера — на краснозадых обезьян и бойцовых хомячков. Но ее внешность тебя бы не впечатлила, поверь. Не Анжелина Джоли и не Мила Йовович. Дело не в красоте. Чтобы понять, что она — иная, единственная в своем роде, тоже надо быть иным. Она была обыкновенной с виду, как индийская крестьянка, и в то же время величественной, как богиня Лакшми. Грозной, как Кали, и нежной, как Парвати. Она была совершенна и гармонична — как сфера или круг. Или андрогин, столь любимый древними мудрецами.

— Помнится, когда-то ты не жаловал круги и сферы. Но что это, если не влюбленность? Не думала, что ты способен к романтическим чувствам: в молодости обходился без этого, даже в период гормонального буйства.

— Как тривиально ты мыслишь, сестренка… Когда я вынырнул у ее ног и меня озарило, кто она такая, я до смерти испугался. Она была не просто подобна мне, но — сильнее. Мудрее, старше, могущественней.

"Завидно?" Она кивнула на барельеф, с которым я так непочтительно обошелся. Я промолчал, еще не справившись с голосовыми связками, парализованными шоком. Кивнул, стараясь, чтобы вышло дружелюбно, вышел из воды, набросил на бедра клочок светлой ткани, служившей мне в жару одеянием, и присел в тени колонны.

"Страшно?" — в глазах была насмешка, на губах — улыбка сытого хищника. Она выглядела стопроцентной индианкой, но говорила не на хинди и не на английском, а на русском. Без акцента. Позже я узнал, что она могла изменять внешность — совсем как Незнакомка с моей давней картины. Правда, черты лица меняла не кардинально, ограничиваясь оттенком кожи, цветом глаз и волос, прической.

"Страшно". Хорохориться и кидать понты в данной ситуации было бессмысленно. "Страшно подчиниться чужой воле, потерять собственную индивидуальность? Или вдребезги разбить представление о самом себе?" Усмешка стала язвительнее и тоньше. "Страшно не найти нужного языка с такой, как ты. А потом грызть локти в бессильной досаде, что упустил небывалый случай".

Она рассмеялась. Покачала ступней, вызвав гроздь хризолитовых брызг. Прозвенела ожерельем из старых монет на смуглой шее. "Знаешь, кто ты?"

Я не ответил, посчитав вопрос риторическим. "Ты подросток. Отовсюду углы торчат, куда ни ткни — локоть или коленка. Мальчишка, возомнивший себя могучим творцом, демиургом. Не рано ли?" Я пожал плечами, стараясь держать невозмутимую мину. "Даже если и так — разве этот мир творился не такими же неопытными подростками? Вот и вышло местами неумело и кособоко, а местами — классно. Для творчества нужно дерзание, нужно быть крези, а эти качества проходят с возрастом. Мудрые старцы не творят, а лишь занудно учат, тряся бородами и шамкая беззубыми деснами".

"А вот и не так. Творить набело — а не эскизно, можно, лишь повзрослев. Иначе вы бы наворотили такого! Не видишь разницы между беззубым старцем и зрелым мужчиной, опытным мастером?" "Ты, видимо, такая взрослая тетенька, опытная мастерица? Потому и выбрала назидательный тон? Предупреждаю: даже в сопливом детстве терпеть не мог, когда со мной говорили свысока. Об этом знали и гувернеры, и учителя, и родители. Чревато!.."

Она вновь рассмеялась — искренне и заливисто. "Какой забавный! Ершистый, огрызается… Ты чуть не ошпарил меня самолюбивой злостью. В смеси со страхом. Вот уж поистине красная, импульсивная ворона!"

Я и вправду разозлился — ты же знаешь, как меня задевает снисходительный тон. Но посчитал, что сумел спрятать злость и обиду за иронией. Оказывается, не сумел. "Ворона давно не красная. Она радужная. Порой напоминает жар-птицу — когда меня искрит от вдохновения. Может быть белой или даже прозрачной, как воздух. А может — зеленой, голубой, лиловой. На выбор!"

"И давно она была прозрачной?"

"Месяц назад. Я обитал тогда на вершине пятитысячника, к северо-западу отсюда. В горах всегда становишься прозрачным. Эго умирает…" Она бросила на меня внимательный взгляд, пригасив улыбку, и я продолжил: "Охватывает свобода, та самая — совершенная и невесомая, когда уже не хочется никого удивлять, эпатировать или ударять. Когда нетрудно следовать фразе "подставь правую щеку" — и не так, как поступают считающие себя христианами: сжав зубы, пересиливая свою натуру и в глубине души желая обидчику "раскаленных углей на голову", как выразился апостол Павел…" Я говорил и говорил — меня понесло. Она слушала, опустив лицо, прикрыв глаза длинными и жесткими, как у всех индианок, ресницами. Ни зрачков, ни губ я не видел и потому мог льстить себе, что она серьезна, что насмешливая улыбка растаяла."…Без насилия над собой, без ответной злобы. Чужая агрессия проходит насквозь — как в одной песенке: "дождь проходит сквозь меня", "свет проходит сквозь меня" — и, не встречая сопротивления, сходит на нет, утекает в песок. Там, на вершине, собственные резкие и страстные поступки кажутся глупыми детскими выходками…"

"Вроде сожжения дома?" "Да. Его сжигал глупый и самовлюбленный подросток. Запалила своим пером огненно-красная уязвленная ворона". "А на вершине пятитысячника восседал мудрец в белоснежных одеждах. Парила чистая до прозрачности птица. Но отчего тогда прозрачная птица снова обрела яркое оперение и резкий голос, спустившись с высот сюда, на эти развалины?" Она подняла глаза: вместо сочувственного понимания, что я ждал — та же насмешка!..

"Странно, что ты спрашиваешь! Оттого, что без эго невозможно творить. Я никогда не хотел стать святым или просветленным. Но творил и выдумывал — сколько себя помню". "Имела счастье видеть твои творения: слонов в ярких разводах, от которых шарахаются их жены и дети, клыкастых птиц, чьи огромные зубы мешают им ловить насекомых, кувыркающихся в воздухе мартышек. Ты знаешь, что через три-пять дней слоны линяли, мартышки теряли крылья, а попугаи с облегчением переставали клацать зубами?" "Да. Именно поэтому я позволял себе шалить, не просчитывая последствия".

"А сколько жили твои дожки или лесная нечисть — как только ты переставал о них вспоминать?" "Не знаю. Но думаю, дольше, чем держались крылья у обезьян и зубы у попугаев. Ведь в их сотворение я вложил не в пример больше".

"А что сталось с героями твоих картин, после того как огонь пожрал полотна?"

Ее вопросы врезались в меня, и каждый следующий — чувствительнее и больнее. И каждый ответ давался всё с большим трудом.

"Я думал об этом. Полной уверенности у меня нет, но надеюсь, они благополучно живут в тех мирах, что я для них сотворил". "Ах, ты надеешься, но полной уверенности нет! А ты знаешь, перед кем ответственен творец — в первую очередь? Не перед потребителями его творений, не перед идиотами-критиками или снобами-искусствоведами. И даже не перед Господом Богом!" Она возвысила голос, и снова, к стыду своему, я ощутил укол страха.

"Знаю. Перед своими детьми". "Так что же тогда ведешь себя, как глупый вздорный мальчишка?!" Она спрыгнула с изваяния, вызвав фонтан брызг. Черные глаза метали молнии, ноздри раздувались. Ей-богу, если б не знал, что подобные ей не могут испытывать сокрушительных страстей, решил бы, что сейчас буду испепелен. Впрочем, полной уверенности, что это игра, а не истинный гнев, у меня не было. Да и сейчас нет.

Я тоже вскочил и подался к ней. Страх можно задушить только встречной атакой. "Я не опытный зрелый мастер, но и не мальчишка! Да, я многого еще не знаю и потому не умею. Но я хочу узнать, я прилагаю усилия, чтобы понимать и ведать, черт побери!.. И ты возникла здесь не просто так, по прихоти южного ветра или велению дамского каприза. Ты явилась, расслышав мой голодный зов, мой одинокий вой. Явилась, чтобы рассказать, чтобы восполнить мое незнание. Ведь так?!"

Она презрительно сощурилась. "Раскатал губу, как говорят в твоем мире! Не знаешь даже такой простой и очевидной вещи, что у подобных тебе нет и не может быть учителей".

Этого я не ждал и на миг растерялся. А потом меня затрясло. Ярость и драйв… Как чумовой вцепился ей в плечи — она вскрикнула от боли и неожиданности. "Нет учителей?! Прекрасно! Мне все равно, каким назвать это словом и в какие отношения воплотить! Ты будешь моей возлюбленной, или сестрой, или матерью, или духовницей — да хоть личным демоном за левым плечом! Я не отпущу тебя, пока ты не поделишься со мной всем, что знаешь и можешь!.."

Она вырывалась — я не отпускал. Яростный драйв удесятерил силы. Я чувствовал ее испуг — и это вдохновляло, словно сто боевых грамм или музыка для атаки, сочиненная самим Пифагором. "Не вырвешься, не пытайся! Я сильнее тебя — путь только физически, этого довольно! Жар-птичке не выпорхнуть из моей грубой хватки!.."

Я демонически хохотал. Я прочувствовал до мозга костей, что ощущает насильник и отчего он лишь распаляется от сопротивления жертвы. При этом не то что изнасиловать, даже ударить или порвать ее одеяние для меня было немыслимо. Я почти боготворил ее. Но при этом вцепился в нежные плечи, как изголодавшийся зверь, не давая уйти. И рычал от злобного торжества…

Одеяние порвала она — чтобы выскользнуть, оставив его в моих руках. Резкий треск ткани отрезвил. Только что она билась, тяжело дыша, исходя гневом и страхом — и вот уже спокойна, как светская дама на рауте. Не стесняясь наготы, она подняла руки и поправила растрепавшиеся волосы. Тело было смуглым, как желтоватый мрамор, светлее лица. Маленькая округлая грудь напомнила античность с ее канонами красоты, но талия была слишком тонкой — и для Афродиты, и для индусской девушки.

Я был ошеломлен, но вряд ли в этом присутствовал эрос. Разве что самую малость. (С учетом тесного соседства с мраморными божествами, предающимися изощренным ласкам, это может показаться особенно странным. Будь это сценой из фильма, она обязательно кульминировала бы в красивое соитие — где боги улыбались бы нам, советуя самые сладкие позы.)

Она протянула руку, взяла у меня оторванный лоскут сари и скрепила на плече и на поясе с тем, что соскользнул к ее ступням. Присев на корточки у воды, сполоснула порозовевшее от борьбы лицо. И все это без звука.

Только перед тем как исчезнуть в зеленых зарослях, оглянулась и бросила насмешливо: " Если хочешь еще увидеться и поговорить — отыщи меня. Только огненно-красных и диких ворон я больше не потерплю. Когти и клювы будут обламываться безжалостно. И еще учти: не ты, а я буду задавать вопросы. Собственно, я их уже задала — о судьбе твоих творений. Подумай и ответь — если сможешь!"

 

Не один час я восстанавливал душевное равновесие, покачиваясь в воде на спине и уперев зрачки в закатную синь, а потом в звездную россыпь. Чтобы успокоиться, нырял и всматривался в каменные лица — покуда хватало дыхания — четырехголового Брамы, что восседал в одиночестве у самого дна. Бог-творец, коллега, можно сказать — значит, должен мне покровительствовать. По крайней мере, дать добрый совет. Но Брама был глух к моим вопрошаниям.

Поначалу решил, что не стану ее разыскивать. Но, прополоскав в прохладной ночной воде злость, досаду и страх, снизив градус бешенства, понял, что сие решение может стать самой большой глупостью моей жизни.

Не знаю, как тебе объяснить, Рэна. Отчего-то я четко понимал, что ее осведомленность о моей жизни (тут и красная ворона, и детские чудеса, и сожженный дом) — не банальная телепатия. Она не считывала мою суть, глядя в мои испуганные зрачки, она знала ее еще до нашей встречи в развалинах храма. Возможно, знала даже больше, чем я сам о себе.

И еще — одиночество. Наверное, тебе обидно это слышать, сестренка: знаю, ты всегда любила меня и продолжаешь любить, но это так. Я всегда остро ощущал его. И ребенком, не нужным своим родителям, и подростком, несмотря на школьную популярность. В период нашего дружного квартета — то бишь, прости, квинтета — оно поутихло, глодало не так безжалостно. Но стоило послать все в топку и улететь в неизвестность — накинулось с небывалой силой и яростью. В пору моих первых странствий, когда я бросил Гарвард и юным повесой слонялся по Штатам и Европе, у меня случались подружки, приятели, спутники. Сейчас же — ни одного. (Редкая болтовня с подвозившими меня в авто или на яхтах не в счет.) Что джунгли, что степи, что пустыня — везде и всегда моим единственным собеседником была моя усталая, истасканная душа.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.