Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Песнь четырнадцатая



 

Круг седьмой – Третий пояс – Насильники над божеством

 

 

Объят печалью о местах, мне милых,

Я подобрал опавшие листы

И обессиленному возвратил их.

 

 

 

Пройдя сквозь лес, мы вышли у черты,

Где третий пояс лег внутри второго

И гневный суд вершится с высоты.

 

 

 

Дабы явить, что взору было ново,

Скажу, что нам, огромной пеленой,

Открылась степь, где нет ростка живого.

 

 

 

 

 

Злосчастный лес ее обвил[158] каймой,

Как он и сам обвит рекой горючей;

Мы стали с краю, я и спутник мой.

 

 

 

Вся даль была сплошной песок сыпучий,

Как тот, который попирал Катон[159],

Из края в край пройдя равниной жгучей.

 

 

 

О божья месть, как тяжко устрашен

Быть должен тот, кто прочитает ныне,

На что мой взгляд был въяве устремлен!

 

 

 

Я видел толпы голых душ в пустыне:

Все плакали, в терзанье вековом,

Но разной обреченные судьбине.

 

 

 

Кто был повержен навзничь, вверх лицом,

Кто, съежившись, сидел на почве пыльной,

А кто сновал без устали кругом.[160]

 

 

 

Разряд шагавших самый был обильный;

Лежавших я всех меньше насчитал,

Но вопль их скорбных уст был самый сильный.

 

 

 

А над пустыней медленно спадал

Дождь пламени, широкими платками,

Как снег в безветрии нагорных скал.

 

 

 

Как Александр, под знойными лучами

Сквозь Индию ведя свои полки,

Настигнут был падучими огнями

 

 

 

И приказал, чтобы его стрелки

Усерднее топтали землю, зная,

Что порознь легче гаснут языки,[161]

 

 

 

Так опускалась вьюга огневая;

И прах пылал, как под огнивом трут,

Мучения казнимых удвояя.

 

 

 

И я смотрел, как вечный пляс ведут

Худые руки, стряхивая с тела

То здесь, то там огнепалящий зуд.

 

 

 

Я начал: «Ты, чья сила одолела

Все, кроме бесов, коими закрыт

Нам доступ был у грозного предела,[162]

 

 

 

Кто это, рослый, хмуро так лежит,[163]

Презрев пожар, палящий отовсюду?

Его и дождь, я вижу, не мягчит».

 

 

 

А тот, поняв, что я дивлюсь, как чуду,

Его гордыне, отвечал, крича:

«Каким я жил, таким и в смерти буду!

 

 

 

Пускай Зевес замучит ковача,[164]

Из чьей руки он взял перун железный,

Чтоб в смертный день меня сразить сплеча,

 

 

 

Или пускай работой бесполезной

Всех в Монджибельской кузне[165] надорвет,

Вопя: «Спасай, спасай, Вулкан любезный!»,

 

 

 

Как он над Флегрой[166] возглашал с высот,

И пусть меня громит грозой всечасной, –

Веселой мести он не обретет!»

 

 

 

Тогда мой вождь воскликнул с силой страстной,

Какой я в нем не слышал никогда:

«О Капаней, в гордыне неугасной –

 

 

 

Твоя наитягчайшая беда:

Ты сам себя, в неистовстве великом,

Казнишь жесточе всякого суда».

 

 

 

И молвил мне, с уже спокойным ликом:

«Он был один из тех семи царей,

Что осаждали Фивы; в буйстве диком,

 

 

 

Гнушался богом – и не стал смирней;

Как я ему сказал, он по заслугам

Украшен славой дерзостных речей.

 

 

 

Теперь идем, как прежде, друг за другом;

Но не касайся жгучего песка,

А обходи, держась опушки, кругом».

 

 

 

В безмолвье мы дошли до ручейка,

Спешащего из леса быстрым током,

Чья алость мне и до сих пор жутка.

 

 

 

Как Буликаме убегает стоком,

В котором воду грешницы берут,

Так нистекал и он в песке глубоком.[167]

 

 

 

Закраины, что по бокам идут,

И дно его, и склоны – камнем стали;

Я понял, что дорога наша – тут.

 

 

 

«Среди всего, что мы с тобой видали

С тех самых пор, как перешли порог,

Открытый всем входящим, ты едва ли

 

 

 

Чудеснее что-либо встретить мог,

Чем эта речка, силой испаренья

Смиряющая всякий огонек».

 

 

 

Так молвил вождь; взыскуя поученья,

Я попросил, чтоб, голоду вослед,

Он мне и пищу дал для утоленья.

 

 

 

«В средине моря, – молвил он в ответ, –

Есть ветхий край, носящий имя Крита,

Под чьим владыкой был безгрешен свет.[168]

 

 

 

Меж прочих гор там Ида знаменита;

Когда-то влагой и листвой блестя,

Теперь она пустынна и забыта.

 

 

 

Ей Рея вверила свое дитя,

Ища ему приюта и опеки

И плачущего шумом защитя.[169]

 

 

 

В горе стоит великий старец некий;

Он к Дамиате обращен спиной

И к Риму, как к зерцалу, поднял веки.

 

 

 

Он золотой сияет головой,

А грудь и руки – серебро литое,

И дальше – медь, дотуда, где раздвой;

 

 

 

Затем – железо донизу простое,

Но глиняная правая плюсна,

И он на ней почил, как на устое.[170]

 

 

 

Вся плоть, от шеи вниз, рассечена,

И капли слез сквозь трещины струятся,

И дно пещеры гложет их волна.

 

 

 

В подземной глубине из них родятся

И Ахерон, и Стикс, и Флегетон;

Потом они сквозь этот сток стремятся,

 

 

 

Чтоб там, внизу, последний минув склон,

Создать Коцит; но умолчу про это;

Ты вскоре сам увидишь тот затон».[171]

 

 

 

Я молвил: «Если из земного света

Досюда эта речка дотекла,

Зачем она от нас таилась где-то?»

 

 

 

И он: «Вся эта впадина кругла;

Хотя и шел ты многими тропами

Все влево, опускаясь в глубь жерла,

 

 

 

Но полный круг еще не пройден нами;[172]

И если случай новое принес,

То не дивись смущенными очами».

 

 

 

«А Лета где? – вновь задал я вопрос. –

Где Флегетон? Ее ты не отметил,

А тот, ты говоришь, возник из слез».

 

 

 

«Ты правильно спросил, – мой вождь ответил.

Но в клокотаньи этих алых вод

Одну разгадку ты воочью встретил.[173]

 

 

 

Придешь и к Лете, но она течет

Там, где душа восходит к омовенью,

Когда вина избытая спадет».

 

 

 

Потом сказал: «Теперь мы с этой сенью[174]

Простимся; следуй мне и след храни:

Тропа идет вдоль русла, по теченью,

 

 

 

Где влажный воздух гасит все огни».