Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

От произведения к тексту.





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Перевод С. Н. Зенкина...... 413

 

Известно, что за последние годы в наших представ­лениях о языке и, следовательно, о произведении (ли­тературном), которое обязано языку уже своим сущест­вованием как феномен действительности, произошло (или происходит) определенное изменение. Это изме­нение очевидным образом связано с новейшими до­стижениями таких дисциплин, как лингвистика, антро­пология, марксизм, психоанализ (слово «связано» имеет здесь нарочито нейтральный смысл: речь не идет о зависимости, будь то даже зависимость гибкая и диа­лектическая). Новый взгляд на понятие произведения возник не столько вследствие внутреннего обновления каждой из этих дисциплин, сколько вследствие их встречи друг с другом на уровне объекта, традиционно не подлежавшего ведению ни одной из них. Действи­тельно, работа на стыке дисциплин, которой в науке придают сейчас важное значение, не может быть ре­зультатом простого сопоставления различных специаль­ных знаний; это дело небезобидное, и по-настоящему (а не просто в виде благих пожеланий) оно начинается тогда, "когда единство прежних дисциплин раскалы­вается — порой даже насильственно, с шумными потря­сениями, обусловленными модой, — и уступает место новому объекту и новому языку, причем ни тот ни другой не умещаются в рамках наук, которые пред­полагалось тихо и мирно состыковать друг с другом; затруднения в классификации как раз и служат симп­томом перемен. Перемены, коснувшиеся и понятия «произведения», не следует, однако, переоценивать: они — лишь часть общего эпистемологического сдвига (скорее именно сдвига, чем перелома), перелом же, как не раз отмечалось, произошел в прошлом веке, с появлением марксизма и фрейдизма; никаких новых решительных перемен с тех пор не последовало, так что в известном смысле можно сказать, что мы вот уже

сто лет как заняты повторением пройденного. Исто­рия — наша История — ныне позволяет нам лишь сме­щать и варьировать кое-какие представления, кое в чем идти дальше, кое от чего отказываться. Подобно тому как учение Эйнштейна требует включать в со­став исследуемого объекта относительность системы отсчета, так и в литературе совместное воздействие марксизма, фрейдизма и структурализма заставляет ввести принцип относительности во взаимоотношения скриптора, читателя и наблюдателя (критика). В проти­вовес произведению (традиционному понятию, которое издавна и по сей день мыслится, так сказать, по-ньюто­новски), возникает потребность в новом объекте, полу­ченном в результате сдвига или преобразования преж­них категорий. Таким объектом является Текст. Пони­маю, что слово это сейчас в моде (я и сам склонен его употреблять достаточно часто) и тем самым вызы­вает у некоторых недоверие; потому-то мне и хотелось бы сформулировать себе для памяти основные пропо­зиции, в пересечении которых и располагается, на мой взгляд, Текст. Слово «пропозиция», «предложение» следует здесь понимать скорее в грамматическом, чем в логическом смысле; это не доказательства, а просто высказывания, своего рода «пробы», попытки подхода к предмету, в которых допускается метафоричность. Ниже следуют эти пропозиции; они касаются таких вопросов, как «метод», «жанры», «знак», «множест­венность», «филиация», «чтение» и «удовольствие».

*

1.Текст не следует понимать как нечто исчислимое. Тщетна всякая попытка физически разграничить произ­ведения и тексты. В частности, опрометчиво было бы утверждать: «произведение — это классика, а текст — авангард»; речь вовсе не о том, чтобы наскоро соста­вить перечень «современных лауреатов» и расставить одни литературные сочинения in *, а другие out ** по хронологическому признаку; на самом деле «нечто от Текста» может содержаться и в весьма древнем произ­ведении, тогда как многие создания современной литера-

* Внутри (англ.). — Прим. перев. ** Вне (англ.). — Прим. перев.

туры вовсе не являются текстами. Различие здесь вот в чем: произведение есть вещественный фрагмент, зани­мающий определенную часть книжного пространства (например, в библиотеке), а Текст — поле методологи­ческих операций (un champméthodologique). Эта оппозиция отчасти напоминает (но отнюдь не дубли­рует) разграничение, предложенное Лаканом: «реаль­ность» показывается, а «реальное» доказывается; сход­ным образом, произведение наглядно, зримо (в книж­ном магазине, в библиотечном каталоге, в экзаменацион­ной программе), а текст — доказывается, высказывает­ся * в соответствии с определенными правилами (или против известных правил). Произведение может помес­титься в руке, текст размещается в языке, существует только в дискурсе (вернее сказать, что он является Тек­стом лишь постольку, поскольку он это сознает). Текст — не продукт распада произведения, наоборот, произведение есть шлейф воображаемого, тянущийся за Текстом. Или иначе:Текст ощущается только в процессе работы, произ­водства. Отсюда следует, что Текст не может неподвижно застыть (скажем, на книжной полке), он по природе своей должен сквозь что-то двигаться — например, сквозь произведение, сквозь ряд произведений.

*

2. Точно так же Текст не ограничивается и рамками добропорядочной литературы, не поддается включению в жанровую иерархию, даже в обычную классификацию. Определяющей для него является, напротив, именно способность взламывать старые рубрики. К какой руб­рике отнести Жоржа Батая? Кто этот писатель — рома­нист, поэт, эссеист, экономист, философ, мистик? От­вет настолько затруднителен, что обычно о Батае предпочитают просто не упоминать в учебниках литерату­ры; дело в том, что Батай всю жизнь писал тексты или, вернее, быть может один и тот же текст. Текст делает проб­лематичной всякую классификацию (в этом и состоит

* В подлиннике обыгрываются возвратные глаголы se démontrer, se montrer, se parler; дословный перевод: «„реальность" показывается, а „реальное" обнаруживается..., текст обнаруживается, выговаривает­ся...» — Прим. ред.

одна из его «социальных» функций), так как он всякий раз предполагает, по выражению Филиппа Соллерса, познание пределов. Еще Тибоде (хотя и в более узком смысле) говорил о предельных, пограничных произве­дениях (такова, например, «Жизнь Ранее» Шатобриана, которая, действительно, ныне представляется нам «текстом»); а Текст — это и есть то, что стоит на грани речевой правильности (разумности, удобочитаемости и т. д.). Сказано это не для красного словца, не ради «героического» жеста; Текст пытается стать именно запредельным по отношению к доксе (чем еще опре­деляется это расхожее общее мнение, составляющее, при мощном содействии средств массовой коммуника­ции, основу наших демократических обществ, как .не своими пределами, своей энергией отторжения, своей цензурой?); можно сказать, что Текст всегда в бук­вальном смысле парадоксален.

*

3. Текст познается, постигается через свое отноше­ние к знаку. Произведение замкнуто, сводится к опреде­ленному означаемому. Этому означаемому можно при­писывать два вида значимости: либо мы полагаем его явным, и тогда произведение служит объектом науки о буквальных значениях (филологии), либо мы считаем это означаемое тайным, глубинным, его нужно искать, и тогда произведение подлежит ведению герменевтики, интерпре­тации (марксистской, психоаналитической, тематической и т. п.). Получается, что все произведение в целом функ­ционирует как знак; закономерно, что оно и состав­ляет одну из основополагающих категорий цивилизации Знака. В Тексте, напротив, означаемое бесконечно откладывается на будущее; Текст уклончив, он рабо­тает в сфере означающего. Означающее следует пред­ставлять себе не как «видимую часть смысла», не как его материальное преддверие, а, наоборот, как его вторичный продукт (après-coup). Так же и вбесконечности означающего предполагается не невыразимость (озна­чаемое, не поддающееся наименованию), а игра; порождение означающего в поле Текста (точнее, сам Текст и является его полем) происходит вечно, как в

вечном календаре, — причем не органически, путем вызревания, и не герменевтически, путем углубления в смысл, но посредством множественного смещения, взаимоналожения, варьирования элементов. Логика, регулирующая Текст, зиждется не на понимании (вы­яснении, «что значит» произведение), а на метони­мии; в выработке ассоциаций, взаимосцеплений, пере­носов находит себе выход символическая энергия; без такого выхода человек бы умер. Произведение в лучшем случаемалосимволично, его символика быст­ро сходит на нет, то есть застывает в неподвижности; зато Текст всецело символичен; произведение, поня­тое, воспринятое и принятое во всей полноте своей символической природы, это и есть текст. Тем самым Текст возвращается в лоно языка: как и в языке, в нем есть структура, но нет объединяющего центра, нет за­крытости. (К структурализму иногда относятся с пре­небрежением, как к «моде»; между тем исключитель­ный эпистемологический статус, признанный ныне за языком, обусловлен как раз тем, что мы раскрыли в нем парадоксальность структуры — это система без цели и без центра.)

*

4. Тексту присуща множественность. Это значит, что у него не просто несколько смыслов, но что в нем осуществляется сама множественность смысла как таковая — множественность неустранимая, а не просто допустимая. В Тексте нет мирного сосуществования смыслов — Текст пересекает их, движется сквозь них; поэтому он не поддается даже плюралистическому истолкованию, в нем происходит взрыв, рассеяние смысла. Действительно, множественность Текста выз­вана не двусмысленностью элементов его содержания, а, если можно так выразиться, пространственной многолинейностью означающих, из которых он соткан (этимологически «текст» и значит «ткань»). Читателя Текста можно уподобить праздному человеку, который снял в себе всякие напряжения, порожденные вооб­ражаемым, и ничем внутренне не отягощен; он про­гуливается (так случилось однажды с автором этих

строк, и именно тогда ему живо представилось, что такое Текст) по склону лощины, по которой течет пере­сыхающая река (о том, что река пересыхающая, упо­мянуто ради непривычности обстановки). Его воспри­ятия множественны, не сводятся в какое-либо единство, разнородны по происхождению — отблески, цветовые пятна, растения, жара, свежий воздух, доносящиеся откуда-то хлопающие звуки, резкие крики птиц, дет­ские голоса на другом склоне лощины, прохожие, их жесты, одеяния местных жителей вдалеке или сов­сем рядом; все эти случайные детали наполовину опознаваемы — они отсылают к знакомым кодам, но сочетание их уникально и наполняет прогулку несход­ствами, которые не могут повториться иначе как в виде новых несходств. Так происходит и с Текстом — он может быть собой только в своих несходствах (что, впрочем, не говорит о какой-либо его индивидуально­сти); прочтение Текста — акт одноразовый (оттого иллюзорна какая бы то ни было индуктивно-дедук­тивная наука о текстах — у текста нет «граммати­ки»), и вместе с тем оно сплошь соткано из цитат, отсылок, отзвуков; все это языки культуры (а какой язык не является таковым?), старые и новые, кото­рые проходят сквозь текст и создают мощную стереофо­нию. Всякий текст есть между-текст по отношению к какому-то другому тексту, но эту интертекстуаль­ность не следует понимать так, что у текста есть ка­кое-то происхождение; всякие поиски «источников» и «влияний» соответствуют мифу о филиации произве­дений, текст же образуется из анонимных, неуловимых и вместе с тем уже читанных цитат — из цитат без кавычек. Произведение не противоречит ни одной философии монизма (при том что некоторые из них, как известно, непримиримые враги); для подобной философии множественность есть мировое Зло. Текст же, в противоположность произведению, мог бы из­брать своим девизом слова одержимого бесами (Еван­гелие от Марка, 5, 9): «Легион имя мне, потому что нас много». Текст противостоит произведению своей мно­жественной, бесовской текстурой, что способно по­влечь за собой глубокие перемены в чтении, причем в тех самых областях, где монологичность составляет

своего рода высшую заповедь: некоторые «тексты» Священного писания, традиционно отданные на откуп теологическому монизму (историческому или анагогическому), могут быть прочитаны с учетом дифракции смыслов, то есть в конечном счете материалистически, тогда как марксистская интерпретация произведений, до сих пор сугубо монистическая, может благодаря множественности обрести еще большую степень ма­териализма (если, конечно, марксистские «официаль­ные институты» это допустят).

*

5. Произведение включено в процесс филиации. Принимается за аксиому обусловленность произведе­ния действительностью (расой, позднее Историей), следование произведений друг за другом, принадлеж­ность каждого из них своему автору. Автор считается отцом и хозяином своего произведения; литературове­дение учит нас поэтому уважать автограф и прямо заявленные намерения автора, а общество в целом юридически признает связь автора со своим произве­дением (это и есть «авторское право» — сравнительно, впрочем, молодой институт, так как по-настоящему узаконен он был лишь в эпоху Революции). Что же касается Текста, то в нем нет записи об Отцовстве. Ме­тафоры Текста и произведения расходятся здесь еще более. Произведение отсылает к образу естественно разрастающегося, «развивающегося» организма (пока­зательно двойственное употребление слова «развитие» — в биологии и в риторике). Метафора же Текста — сеть; если Текст и распространяется, то в резуль­тате комбинирования и систематической организации элементов (впрочем, образ этот близок и к воз­зрениям современной биологии на живые существа). В Тексте, следовательно, не требуется «уважать» никакую органическую цельность; его можно дробить (как, кстати, и поступали в средние века, причем с двумя высокоавторитетными текстами — со Священным писа­нием и с Аристотелем), можно читать, не принимая в рас­чет волю его отца; при восстановлении в правах интер­текста парадоксальным образом отменяется право насле-

дования. Призрак Автора может, конечно, «явиться» в Тексте, в своем тексте, но уже только на правах гостя; автор романа запечатлевается в нем как один из персонажей, фигура, вытканная на ковре; он не по­лучает здесь более никаких родительских, алетических преимуществ, а одну лишь игровую роль, он, так ска­зать, «автор на бумаге». Жизнь его из источника рассказываемых историй превращается в самостоятель­ную историю, которая соперничает с произведением; происходит наложение творчества писателя на его жизнь, а не наоборот, как прежде. Жизнь Пруста или Жене может читаться как текст благодаря их произведениям; слово «био-графия» обретает здесь свой буквальный, этимологический смысл; одновременно ложной пробле­мой становится искренность писателя, эта «крестная мука» всей литературной морали, — ведь «я», пишу­щее текст, это «я», существующее лишь на бумаге.

*

6. Произведение обычно является предметом потреб­ления; я не хотел бы демагогически ссылаться на так на­зываемую потребительскую культуру, но приходится все же признать, что ныне различия между книгами опреде­ляются «качеством» произведения (что в конечном счете подразумевает «вкусовую» оценку), а не способом чтения как таковым: в структурном отношении «серьез­ные» книги читаются так же, как и «транспортное чти­во» (в транспорте). Текст, нередко уже в силу своей «неудобочитаемости», очищает произведение (если оно само это позволяет) от потребительства и отцеживает из него игру, работу, производство, практическую дея­тельность. Это значит, что Текст требует, чтобы мы стремились к устранению или хотя бы к сокращению дистанции между письмом и чтением, не проецируя еще сильнее личность читателя на произведение, а объединяя чтение и письмо в единой знаковой дея­тельности. Разделяющее их расстояние возникло исторически. Во времена наиболее резкого социального расслоения (до образования демократических культур) умение читать и писать в равной мере составляло клас­совую привилегию; Риторика, главный литературный

код той эпохи, учила писать (хотя обычно тогда писа­лись не тексты, а рассуждения). Показательно, что с наступлением демократии эта задача сменилась об­ратной — ныне Школа (средняя школа) ставит себе в заслугу то, что учит уже не писать, а (правильно) чи­тать. (Сегодня даже вновь стало модным ощущать это как недостаток: от учителя требуют, чтобы он учил лицеистов «выражать свои мысли»; это все равно, что говорить бессмыслицу, дабы обойти табу.) Но одно дело чтение всмыслепотребление, а другое дело — игра с текстом. Слово «игра» следует здесь понимать во всей его многозначности. Играет сам текст (так говорят о свободном ходе двери, механизма) *, и читатель тоже играет, причем двояко; он играет в Текст (как в игру), ищет такую форму практики, в которой бы он вос­производился, но, чтобы практика эта не свелась к пассивному внутреннему мимесису (а сопротивление подобной операции как раз и составляет существо Текста), он еще и играет Текст. Не нужно забывать, что «играть» — также и музыкальный термин, а история музыки (как вида практики, а не как «ис­кусства») довольно близко соответствует истории Текста; было время, когда «играть» и «слушать» состав­ляли одну, почти не расчлененную деятельность — из-за обилия музыкантов-любителей (по крайней мере, в определенной классовой среде); затем одна за другой выделились две особые роли — сначала исполнитель, которого буржуазная публика отряжала для игры (хотя и сами буржуа еще худо-бедно музицировали: то был век фортепьяно), а затем любитель музыки (пассивный), который слушает музыку, не умея играть сам (и действительно, на смену фортепьяно пришли грампластинки). Как известно, в современной постсе­рийной музыке роль «исполнителя» разрушена — его заставляют быть как бы соавтором партитуры, до­полнять ее от себя, а не просто «воспроизводить». Текст как раз и подобен такой партитуре нового типа: он требует от читателя деятельного сотрудничест­ва. Это принципиальное новшество — ибо кто же ста­нет исполнять произведение? (Таким вопросом за-

* См. прим. перев. к с. 291.

давался Малларме, желая, чтобы книгу создавала ау­дитория.) В наши дни произведение исполняет один лишь критик — как палач исполняет приговор. В том, что многие испытывают «скуку» от современного «неудобочитаемого» текста, от авангардистских филь­мов или картин, очевидным образом повинна привычка сводить чтение к потреблению: человек скучает, когда он не может сам производить текст, играть его, раз­бирать его по частям, запускать его в действие.

*

7. С учетом этого можно полагать (предлагать) еще один, последний, подход к Тексту — через удовольствие. Не знаю, была ли до сих пор в эстетике хотя бы одна гедонистическая теория; даже в философии эвдемони­стические системы встречаются редко. Конечно, произ­ведение (некоторые произведения) тоже доставляет удо­вольствие: я могу упоенно читать и перечитывать Пру­ста, Флобера, Бальзака и даже — почему бы и нет? — Александра Дюма. Однако такое удовольствие, при всей его интенсивности, даже полностью избавленное от любых предрассудков, все же остается отчасти удо­вольствием потребительским (разве что прилагать чрез­вычайные усилия для его критики): ведь хотя я и могу читать этих авторов, я вместе с тем знаю, что не могу их пере-писать (что ныне уже невозможно писать «так»); одно лишь осознание этого довольно грустного факта отторгает меня от создания подобных произве­дений, причем такая отторгнутость и есть залог моей современности (быть современным человеком — не зна­чит ли это досконально знать то, что уже нельзя на­чать сначала?). Что же касается Текста, то он связан с наслаждением, то есть с удовольствием без чувства отторгнутости. Текст осуществляет своего рода социаль­ную утопию в сфере означающего; опережая Историю (если только История не выберет варварство), он де­лает прозрачными пусть не социальные, но хотя бы языковые отношения; в его пространстве ни один язык не имеет преимущества перед другим, они свободно циркулируют (с учетом «кругового» значения этого слова).

*

Данные пропозиции не обязательно должны стать моментами Теории Текста. Обусловлено это не только недостаточными познаниями того, кто их выдвигает (хотя в ряде случаев он воспользовался и исследова­ниями своих коллег). Это обусловлено тем, что теория Текста не исчерпывается метаязыковым изложением; составной частью подобной теории является разрушение метаязыка как такового или по крайней мере недове­рие к нему (поскольку до поры до времени им, возмож­но, и придется пользоваться). Слово о Тексте само должно быть только текстом, его поиском, текстовой работой, потому что Текст — это такое социальное пространство, где ни одному языку не дано укрыться и ни один говорящий субъект не остается в роли судьи, хозяина, аналитика, исповедника, дешифровщика; тео­рия Текста необходимо сливается с практикой письма.

1971, «Revue d'esthétique».

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.