Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Вена, какой ее знал Отто Мюллер 6 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

«Ни в коем случае, ваше величество. Я пишу либретто, желая доставить удовольствие вам».

«На мне лежит огромная ответственность, синьор поэт. Я не могу допустить, чтобы мой народ заразился вредными революционными идеями, которые содержатся в пьесе».

«Ваше величество, то же самое думаю и я. Поэтому я опустил все вульгарные политические намеки и прочие вещи, которые могут оскорбить благопристойность публики и не понравиться ей. Я принес вам для прочтения первый акт».

«Чтобы я его одобрил?»

«Без вашего одобрения, ваше величество, я не осмелюсь написать ни единого слова».

«Даже для Парижа или Лондона, где приветствуют подобные выпады и им аплодируют?»

«Ни в коем случае, ваше величество»

Я почувствовал, что Иосиф смотрит на меня с насмешливой снисходительностью. Он уважал мой вкус, но сомневался, сумею ли я выполнить свое обещание.

«В Лондоне и Милане выразили желание поставить оперу, но если вы, ваше величество, не одобрите этот первый акт, я тут же все уничтожу».

Я хотел, было, порвать рукопись, но император меня остановил, сказав:

«Я прочитаю ваше либретто».

«Благодарю вас, ваше величество, вы оказываете мне большую честь».

«Не обещаю, что я его одобрю. А кто пишет музыку?»

Меня несколько удивило его двоедушие – я не сомневался, что это ему известно, но ведь правителю приходится притворяться и интриговать, иначе невозможно править народом.

«Ваше величество, музыку пишет Моцарт», – ответил я.

«Его инструментальная музыка очаровательна, – сказал Иосиф, – что же касается оперы, то в Вене он написал лишь „Похищение из Сераля“, да и в ней нет ничего выдающегося».

Мне почудилось, что я слышу голос Сальери. – «Ваше величество! – ответил я. – Без вашей великодушной поддержки мне бы ни за что не добиться успеха в Вене». Он кивнул и ответил:

«К тому же в „Фигаро“ содержатся нападки на власть, идеи, которые там провозглашаются, нетерпимы».

Опять Сальери, подумал я, и ответил:

«Ваше величество, я сделаю из „Фигаро“ комедию любовных интриг, а никак не политический памфлет. Я постараюсь всем угодить. Даже маэстро Сальери».

«Капельмейстер Сальери высокого мнения о вашем таланте, синьор поэт. Насколько мне известно, сам Моцарт считает пьесу скучной».

Я был страшно зол на Сальери. Он ловко повел дело: даже слова Моцарта сумел повернуть против него самого. Но я не мог допустить торжества Сальери, это было бы чересчур унизительно. И я поспешил объяснить Иосифу:

«Ваше величество, Моцарт имел в виду лишь политические намеки. Его музыка прелестна. Если бы он имел возможность сыграть ее вам, то с вашим тонким музыкальным вкусом вы бы наверняка ее оценили».

«Но, предположим, мне не понравится первый акт?»

«Ваше величество, клянусь честью, вы останетесь довольны».

В дверях появился граф Орсини-Розенберг; будучи близким другом Сальери, он, по-видимому, выбрал нужный момент, дабы император не связал себя обязательством. Розенберг доложил Иосифу, что члены Тайного совета собрались в приемной и ждут, когда его величество сумеет их принять. Иосиф жестом приказал впустить их в залу, а затем, в неожиданном порыве великодушия, поднялся с кресла и проводил меня до дверей, положив мне руку на плечо. Никогда не забуду этого его прикосновения… мягкого, благожелательного. Негромко, доверительно, как равный равному, он мне сказал:

«Синьор поэт, большинство дворян хочет, чтобы я держал народ в невежестве. Стремиться к всеобщему образованию – сущая бессмыслица, говорят они и уверяют, что неграмотность является естественным состоянием народа.

А теперь они добиваются, чтобы я и вовсе отвернулся от моего народа». Он заметно устал.

«Ваше величество, ни один правитель во всем мире не сделал для процветания оперы столько, сколько сделали вы».

«Вы несколько преувеличиваете, да Понте, но я действительно не жалел сил. – Иосиф отвел меня в сторону, чтобы члены Тайного совета, входящие в Зеркальную залу вслед за Орсини-Розенбергом, не могли нас услышать. – Дворянство требует введения строжайшей цензуры».

«Даже в театре, ваше величество?»

«Даже в опере, – мрачно ответил он. – И чтобы поэты использовали для либретто лишь мифологические сюжеты. Директор императорских театров полагает, что нет нужды искать оригинальные темы, когда в придворной библиотеке имеется шесть тысяч томов, откуда всегда можно почерпнуть любой сюжет. Что вы на это скажете, синьор поэт?»

«Все в руках вашего величества. Когда вы соизволите прочесть мой первый акт?»

«Сегодня вечером, если совет не слишком затянется. Мои реформы беспокоят дворянство. Они попросили об аудиенции в надежде, что смогут убедить меня их отменить».

По всей видимости, это было особо важное заседание Тайного совета; уголком глаза я видел в другом конце зала знатных особ, самых влиятельных людей империи. Возможно, я не вовремя обратился к Иосифу со своей просьбой. Помню, я даже похолодел от страха. Но отступать было поздно, император уже положил рукопись на стол, на обложке которой был выведен титул: «Le Nozze di Figaro» и мое имя: «Лоренцо да Понте, придворный поэт», а пониже: «Вольфганг Амадей Моцарт».

Я заметил, как князь Кауниц, взглянув на рукопись, изобразил на лице изумление. Он был канцлером, вторым после императора человеком в государстве.

«Как вам нравится этот зал?» – неожиданно спросил меня Иосиф.

«Он великолепен, ваше величество, подобной красоты я даже в Венеции не видывал».

«Я слушал здесь игру Моцарта, когда ему было шесть лет. Я хорошо запомнил тот концерт. Я, пожалуй, нервничал больше, чем он. Ребенком он нравился моей матери».

«А вам, ваше величество?» – Знать бы мне только, кому из композиторов он отдает предпочтение!

«Он был совсем крошкой. Удивительно! Такой малыш и так прекрасно играл».

«Теперь, ваше величество, он еще более искусный музыкант».

«Но уже не чудо природы, а посему не вызывает такого интереса».

«Он вам не нравится, ваше величество? Неужели я сделал неверный выбор? Я считал, что Моцарт один из ваших любимых композиторов».

Иосиф загадочно улыбнулся и промолчал.

Члены Тайного совета начали выражать нетерпение: не желая навлечь на себя их гнев, я низко поклонился и проговорил:

«Ваше величество, если мое либретто вам не понравится, я откажусь от дальнейшей работы над ним».

«Нет, нет! – воскликнул Иосиф. – Вы разожгли мое любопытство, я прочту первый акт. И, возможно, сумею отвлечься от всех трудностей и забот».

А затем он сказал нечто такое, что, принимая во внимание события, последовавшие за его смертью, навсегда запечатлелось у меня в памяти.

«Однако хочу вас по-дружески предупредить, синьор да Понте, что дворянство, которое противится моим реформам, может еще больше противиться постановке „Свадьбы Фигаро“, в особенности если Фигаро будет брать верх над графом, как в пьесе».

Да Понте замолчал, собираясь с мыслями, и Джэсон поспешил задать вопрос:

– Неужели все так и происходило, синьор да Понте?

– Именно так, – твердо ответил поэт.

– Но с тех пор прошло столько лет! – недоуменно сказал Джэсон.

– У меня необычайная память, и я никогда не забуду интереса, проявленного Иосифом к нашей опере.

– Узнал ли Моцарт о том, что произошло?

– Я ему рассказал. Постарался опустить все сложности и подчеркнул, как удачно окончилась моя аудиенция у императора.

– А Моцарт страшился мнения знати?

– Он, естественно, старался угодить им своей музыкой, но всегда подвергал их критике, если видел, что они покушаются на его искусство. При всей его доброте, он был остер на язык и не всегда сдержан, что ему вредило. Не то что я.

– И вы позволили Фигаро взять верх над графом?

– Иного выхода не было. Иначе Моцарт отказался бы писать музыку.

– Понимал ли он, чем рискует?

– Да. Но без победы Фигаро сюжет лишится живости, говорил он. И был прав.

– Джэсон, позволь синьору да Понте закончить свой рассказ. Уже поздно и нам будет трудно найти карету, – вмешалась Дебора.

– Я позабочусь об этом, дорогая леди, – галантно сказал да Понте.

– А какие еще трудности встречала постановка «Фигаро»? – спросил Джэсон.

– Дело на том не кончилось, – вздохнул да Понте. – Хотя тогда мне казалось, будто все улажено. Фигаро красиво одерживал победы, все шло весело и забавно, и никто не чувствовал себя обиженным. И, разумеется, музыка Моцарта ласкала слух.

– И тем не менее кто-то счел себя оскорбленным? – спросил Джэсон.

– Ответом на ваш вопрос я и закончу свой рассказ. Иосиф прочел первый акт, одобрил написанное и приказал Моцарту на следующий вечер явиться в Гофбург вместе с певцами. Моцарт согласился. У него оказалось достаточно готовых арий, чтобы удовлетворить любопытство императора, хотя я сомневался, что ему удастся завершить их в такой короткий срок.

Вскоре мы получили разрешение продолжать работу над оперой. Не обошлось без некоторых затруднений и отсрочек, но Сальери не имел к этому прямого отношения.

По всей вероятности, Сальери и его единомышленники ожидали провала оперы, но когда полная репетиция «Фигаро» с оркестром прошла блистательно, в особенности первый акт и ария «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный», Орсини-Розенберг неожиданно в очень резкой форме потребовал изъять из оперы балетную сцену. Тут, в качестве директора императорских театров, он был единовластен, и лишь вмешательство императора могло заставить его отменить приказ. Иосиф запретил балет в императорских театрах, объяснил директор, но Моцарт подозревал, что это дело рук Сальери, и я был склонен с ним согласиться. Моцарт пришел в отчаяние, однако мне удалось убедить Иосифа посмотреть репетицию оперы без сцены балета. Сцену балета я заменил пантомимой, отчего весь сюжет стал непонятен.

Как я и ожидал, императору очень понравилась опера, и когда действие стало запутанным, он разгневался и потребовал объяснения. Я ему все изложил, и он приказал Орсини-Розенбергу вставить обратно балет и вернуть либретто его прежний вид. Иосиф потребовал, чтобы господин директор немедленно добыл танцоров.

Орсини-Розенберг выполнил приказание, но я понял, что он никогда не простит ни мне, ни Моцарту такого публичного унижения.

Однако я позабыл о своих страхах, когда Мартин-и-Солер обратился ко мне с просьбой написать либретто для его новой оперы «Редкая вещь», а затем примеру его последовал и Сальери. Оба эти заказа одобрил император, и мне было нечего опасаться.

Некоторое время публика оставалась равнодушной к «Свадьбе Фигаро», а «Редкая вещь» сделалась гвоздем сезона. Все оперные композиторы в Вене мечтали сотрудничать со мной, и теперь даже Моцарту стало ясно, что от меня, придворного поэта, в первую очередь зависел успех оперы. Но на этом история с «Фигаро» не окончилась, неприятности обрушивались на наши головы подобно стихийному бедствию.

Да Понте замолчал. Эти воспоминания до сих пор глубоко волновали его. Но ничего не поделаешь, нужно закончить рассказ. Прошло столько лет с тех пор, как он слышал певцов, исполняющих сочиненные им рифмы! «Свадьба Фигаро» – восхитительная опера. Иначе и быть не могло, уверял он себя. Даже вспоминать о ней и то удовольствие. Он закрыл глаза, но смог припомнить лишь отдельные фрагменты. Огорченный своей старческой памятью, да Понте, тем не менее, продолжил свое повествование.

– В 1790 году, когда скончался Иосиф, и брат Леопольд сменил его на троне, я был изгнан из Вены, а через год умер и Моцарт. Но спустя много лет Сальери по-прежнему занимал должность капельмейстера. И я более чем когда бы то ни было убежден, что придворная знать никогда не простила нам «Свадьбу Фигаро». Разве могла она согласиться с тем, что слуга Фигаро постоянно оставлял в дураках своего хозяина графа Альмавиву!

– Почему вы считаете, что вам этого не простили? – спросил Джэсон.

– Полиция совершила обыск в моей квартире. Разве этого мало?

– Когда это случилось?

– После кончины моего дорогого просвещенного друга императора Иосифа, когда трон перешел к Леопольду II.

– А какую они выставили причину?

– Они не нуждались в оправданиях, но, по слухам, они повсюду искали улики подрывной деятельности. Считалось, что любая критика Габсбургов подрывала основы государства. Ну, а если считать, что «Фигаро» нападает на дворянство, то оснований для обыска было достаточно.

– И квартиру Моцарта тоже обыскивали?

– Это мне неизвестно. В то время я уже покинул Вену.

– Почему они не подвергли вас аресту?

– Пытались. Когда я узнал, что меня собираются изгнать из Вены, мне пришлось спасаться бегством в Триест. Официальное обвинение, предъявленное мне, гласило, что я позволил себе нелестно отзываться о новом императоре.

Джэсон, искавший прямое доказательство своим догадкам о смерти Моцарта, был несколько сбит с толку. То, что поведал да Понте, направляло его поиски по иному пути. Но прерывать да Понте было неудобно. Деборе же воспоминания либреттиста казались вполне убедительными.

– С победой революции во Франции, – продолжал да Понте, – в Вене начали процветать доносы. Всякий, причастный к такой пьесе, как «Женитьба Фигаро», с ее критикой знати, что, по мнению многих, способствовало взрыву революции во Франции, тем самым уже подозревался в предательстве.

– Синьор да Понте, а вы высказывали критику в адрес Леопольда? – спросила Дебора.

– Я – нет, а Моцарт – да. Он открыто осуждал нового императора. Моцарт никогда не простил Леопольду, что много лет назад, будучи в течение длительного времени правителем Тосканы, тот не взял его к себе на службу.

– А какие были обвинения против вас? – настаивала Дебора.

– Окажись они безосновательными, выдумали бы другие. Раз Габсбурги сочли тебя виновным, ты уже был обречен.

– Без всяких улик? – удивился Джэсон.

– Я же сказал, «Свадьба Фигаро» служила достаточной уликой. После французской революции каждый, высказывающий хоть малейшие демократические симпатии, оказывался на подозрении. А Моцарт был к тому же франкмасоном.

– Это делало его виновным в измене императору?

– Это делало его виновным в приверженности демократии, – с чувством ответил да Понте. – Я посоветовал ему без промедления покинуть Вену.

– Как он к этому отнесся?

– Я получил от него в ответ печальнейшее письмо.

– Он последовал вашему совету?

– Нет.

– А что случилось потом?

– Через несколько недель он скончался.

Газовые лампы отбрасывали дрожащий свет, на губах да Понте играла слабая улыбка, а у Деборы выражение лица было чуть насмешливым. Джэсона охватили противоречивые чувства. Неужели он настолько сжился с версией отравления Моцарта, что никакое другое объяснение на него уже не производит впечатления?

– У вас есть это письмо? – спросил Джэсон.

– Да.

– Что же он в нем писал?

Да Понте ответил не сразу. Он сидел, задумавшись. Столько в жизни пережито, на пятерых хватит; иные воспоминания радовали его, а другие неизменно вызывали угрызения совести и порой мучительную боль. Однако как бы ни были грустны эти воспоминания, он всегда возвращался к ним. Он изведал в жизни все радости, о каких только можно мечтать, но с течением времени горькие моменты вытеснили все остальное. Неужели раздражительность – неизбежный удел старости, думал он.

– Я написал Моцарту из Триеста и предложил присоединиться ко мне в Англии. В Лондоне у нас найдется немало друзей, – писал я, – Иосиф Гайдн пользовался там огромным успехом, и Сторейсы, которых Моцарт обучал в Вене и очень их любил; мы там будем пользоваться гораздо большим уважением, чем в Вене при Леопольде. Его ответ меня глубоко потряс и опечалил.

Да Понте извлек из кармана пожелтевшую от времени бумагу и прочитал:

«Мой дорогой да Понте, я был бы рад последовать вашему совету, но это невозможно. Голова у меня так кружится, что я не вижу пути вперед. Я вижу лишь мрак и могилу. Призрак смерти преследует меня повсюду. Я вижу его перед собой постоянно; этот призрак зовет меня за собой, уговаривает, твердит, что я должен работать только на него. И я продолжаю работать, потому что сочинять музыку мне кажется менее изнурительным, чем бездельничать. Я ощущаю в себе такую тяжесть, что знаю – час мой вот-вот пробьет. Смерть не за горами. Я кончаю счеты с жизнью, не сумев насладиться своим талантом. И все же жизнь была прекрасна, карьера моя началась при столь благоприятных обстоятельствах. Но никто не властен над своей судьбой, никто не ведает, сколько дней ему отпущено. Приходится смириться. Чему быть, того не миновать. Итак, мне остается лишь завершить свою похоронную песнь, оставить ее незавершенной я не могу».

– Неужели это письмо самого Моцарта? – воскликнул Джэсон.

Да Понте указал на подпись. На пожелтевшей бумаге, готовой от прикосновения пальцев рассыпаться, стояла подпись: «В. А. Моцарт».

– Письмо написано по-итальянски, – сказал да Понте. – Вам все равно не понять. – С величайшей осторожностью он взял его из рук Джэсона. – Моцарт говорил по-итальянски как итальянец. Примером тому «Фигаро». Только глупец может счесть «Фигаро» немецкой оперой, – насмешливо добавил он.

Жадно вслушиваясь в рассказ да Понте, Дебора испытывала непонятную растерянность; словно помимо ее воли и желания она оказалась втянутой в непонятный водоворот событий. В воспоминаниях да Понте странно смешалась дешевая драма и волнующие свидетельства, и Дебора терялась, не зная, чему верить. Разгадать бы истинные побуждения да Понте, заставляющие его все это рассказывать.

– Несмотря на это письмо, вы все-таки отрицаете, что Сальери имел отношение к смерти Моцарта? – спросил Джэсон.

– У меня нет такой уверенности, как у вас.

– Но у меня пока тоже нет полной уверенности.

– Однако вы готовы в это уверовать. Если кто-либо в Вене и виновен в смерти Моцарта, так это дворянство. После смерти Иосифа и Габсбурги и придворная знать относились к Моцарту намеренно равнодушно. Возможно, и тут не обошлось без участия Сальери. По всей вероятности, он поощрял это равнодушие.

Появился официант и подал Джэсону счет. Да Понте выхватил его из рук Джэсона со словами:

– Позвольте мне!

Он изучил счет со всей тщательностью, выверил до последнего цента и победоносно заявил:

– Смотрите, сколько я вам сэкономил. Вас бы обсчитали на несколько долларов! Я не позволю обманывать моих дорогих друзей.

Джэсон без лишних слов заплатил по счету, а тем временем у да Понте появилась новая идея. Он вдруг посоветовал им отложить отъезд в Европу.

– Останьтесь в пансионе моей жены. Она прекрасно готовит, лучше чем в этой кофейне. В вашем распоряжении будут уютные комнаты, и вы еще больше узнаете о Моцарте. Сегодняшний рассказ – лишь начало. Возможно, я помогу вам раздобыть такие факты, которые подтвердят ваши предположения.

Дебора испугалась, что Джэсон уступит уговорам да Понте и собралась отказаться платить пусть даже за самый прекрасный пансион, но Джэсон ее опередил:

– Я благодарен вам за помощь, синьор, но мы уже купили билеты.

Да Понте окликнул проезжавший мимо экипаж, отвел Джэсона в сторону и спросил:

– Я в самом деле сумел помочь вам, господин Отис?

– Несомненно, – ответил Джэсон, чтобы не дать перещеголять себя в вежливости, хотя и сомневался в ценности воспоминаний либреттиста – они противоречили рассказу Мюллера, – но вслух он сказал:

– Ваш рассказ произвел на меня глубокое впечатление.

– Отлично! В таком случае я полагаю, вы не откажетесь дать мне небольшую сумму взаймы. За услуги. Долларов десять – двадцать. В противном случае мне придется добираться до дому пешком. Меня столь взволновал ваш интерес к моей особе, что я непредусмотрительно оставил кошелек дома.

Джэсон, боясь показаться скупым, вручил да Понте двадцать долларов.

– От всего сердца признателен вам. – И, помогая им сесть в экипаж, да Понте сказал: – Я счел бы за счастье, если бы вы посетили меня завтра, ненадолго, – поспешно добавил он, заметив, что Дебора бросила на мужа предупреждающий взгляд. – У меня есть нечто такое, что расскажет вам о Моцарте куда больше, нежели его письмо. Дебора не хотела принимать приглашения. Она подозревала в этом уловку да Понте, желание вновь попросить у них взаймы либо убедить их снять комнату, но Джэсон настоял на своем.

Наутро, несмотря на ранний час, поэт уже поджидал их и, церемонно поклонившись Джэсону, вручил книгу.

– О Моцарте? – спросил Джэсон.

– О Лоренцо да Понте, – гордо объявил поэт. – И о Моцарте тоже. Это мои мемуары. Тут вы найдете все интересующие вас сведения. Первый том рассказывает о событиях до 1805 года, когда я отплыл из Англии в Америку. Надеюсь, ваше плаванье не будет столь утомительным. В те времена переезд через океан продолжался бесконечно долго, целых восемьдесят шесть дней.

– Восемьдесят шесть дней? – недоверчиво переспросила Дебора. – Муж уверял, что на новом судне, парусном пакетботе, оно займет всего двадцать пять – тридцать дней, никак не больше.

На самом деле, подумал да Понте, на плаванье через океан ушло пятьдесят семь дней, но, может быть, испугавшись, молодожены останутся и он еще заставит этого американца раскошелиться.

– Сколько я вам должен за эту книгу? – спросил Джэсон.

– Нисколько. Я дарю ее вам в знак уважения и пожелания успеха в ваших поисках. Вы действительно отказываетесь побыть здесь еще и добыть новые сведения о Моцарте? В нашем пансионе проживают студенты колледжа, они вашего возраста. Вам будет интересна их компания.

– Благодарю вас, но мы уезжаем.

Джэсон и Дебора собрались уходить, когда да Понте вдруг забрал обратно книгу со словами:

– Вы ведь хотите получить ее с надписью, не правда ли? – И стал что-то писать на титульном листе. Они взяли книгу, даже не заглянув внутрь; да Понте обиженно воскликнул:

– Неужели вы не хотите прочесть моего посвящения?

У поэта сделался такой удрученный вид, что Джэсон открыл книгу и прочел вслух:

«Моим дорогим друзьям Джэсону и Деборе Отис, которые любят Моцарта так же сильно, как и я. Лоренцо да Понте».

Дебору тронула надпись, хотя она и не верила в искренность чувств поэта.

– Вы сначала едете в Лондон, а потом уже в Вену? – спросил либреттист, галантно целуя на прощанье руку Деборе.

– Да. Моя жена мечтает побывать в Лондоне.

– Прекрасно. Непременно навестите там Энн Сторейс, первую исполнительницу партии Сюзанны в «Фигаро». Сторейс – знаменитое сопрано и, по-моему, единственная женщина, у которой с Моцартом был роман. Он был от нее без ума. В итальянских операх Энн считалась непревзойденной исполнительницей. Не забудьте также навестить ее друга Томаса Эттвуда, он теперь известный английский композитор, а некогда брал у Моцарта уроки композиции. И Энн и Томас хорошо знали Сальери.

– Спасибо за совет. Нет ли у вас их адресов, синьор?

– Нет, наши связи прервались много лет назад, – с сожалением покачал головой да Понте. – С тех пор как я покинул Англию в 1805 году. Но их хорошо знают в Лондоне, вам без труда удастся их разыскать. Энн Сторейс часто пела в итальянской опере на Хеймаркет. Скажите, что это я вас прислал.

На прощанье они помахали да Понте, и он помахал им в ответ; ученый муж, кладезь знаний, каким его считали ученики, магистр искусств, человек много повидавший и испытавший на своем веку, обломок прошлого.

Да Понте вдруг кинулся за их экипажем.

– В чем дело, синьор да Понте? – крикнул Джэсон.

– В Вене вам следует соблюдать крайнюю осторожность. Не вздумайте кому-нибудь обмолвиться, что подозреваете стоящих у власти людей в причастности к смерти Моцарта. Это может для вас плохо кончиться.

– Мы будем молчать, – заверила его Дебора, – никто ничего не узнает. Я позабочусь, чтобы Джэсон вел себя осторожно, – но в душе она почувствовала страх.

– В Вене еще живы люди, репутация которых может пострадать, если подозрения вашего мужа окажутся справедливыми. И тогда вам не избегнуть неприятностей.

 

Лондон

 

– Не правда ли, Лондон прекрасный город? – спросила Дебора Джэсона, но прозвучало это как утверждение, а не как вопрос. – Я уже здесь совсем освоилась, а ты, кажется, нет.

Теперь, когда ужасное плаванье через океан осталось позади, и они с комфортом устроились в прекрасном номере гостиницы, предупреждения да Понте отошли куда-то в прошлое, и Дебора вновь радовалась жизни.

Джэсон не обратил внимания на вопрос жены, он сидел с задумчивым, отрешенным видом.

– Все твои мысли только о Вене, словно, очутившись там, ты найдешь того самого Моцарта, каким он живет в твоем воображении. Рассказ и книга да Понте, видимо, не произвели на тебя впечатления. А мне больше по душе Лондон.

Джэсон молчал.

Со вчерашнего дня мысли его все время где-то витают, сердито подумала она; ее присутствия он совсем не замечал. Желая вернуть себе душевное равновесие, Дебора уселась перед туалетным столиком. Вот уже целый месяц у нее не было времени заняться собой. Но сегодня, благодаря предусмотрительности отца, она снова очутилась среди привычной ей роскоши.

Пикеринг попросил банковского коллегу в Лондоне Артура Тотхилла снять для его дочери номер в лучшей гостинице. Они поселились на Пэл Мэлл – излюбленном месте прогулок лондонских дэнди, из их окон открывался вид на Грин-Парк, где можно было увидеть величайшего дэнди своего времени – короля Георга IV. Номер, обставленный дорогой и красивой мебелью, несомненно, предназначался для людей достаточно знатных и состоятельных, таких, как они, решила Дебора.

Но Джэсон с отсутствующим видом глядел в окно на сочную зелень парка, терзаемый печальными и тревожными думами, хотя солнце ярко светило, а дождь, сопровождавший их во время всего плаванья, наконец прекратился. Что его беспокоит, гадала она.

Несмотря ни на что, Дебора твердо решила не портить себе настроение. Она разглядывала себя в зеркале, озабоченная тем, не появились ли у нее морщинки и не увядает ли ее красота – она упорно желала начать утро так, как это делала у себя дома в Бостоне. А Джэсон явно не проявлял к ней интереса и оставался равнодушным ко всему. И тут она повернулась и поцеловала его, давая понять, что раз они уже здесь, в Лондоне, все прежние ссоры следует предать забвению.

– Мне бы хотелось провести тут несколько месяцев, – сказала она. – На Парк-Лейн сдается удобный дом с садом, прислугой. У нас есть на это деньги. – Она смолкла.

Господи, он даже не слушал. Ее выводило из себя такое равнодушие. Вернувшись к туалетному столику, она принялась расчесывать волосы.

А Джэсон думал о том, какой неожиданностью оказались для него тяготы морского путешествия. Неужели и дальше их ожидают одни трудности?

Его поразили грандиозные размеры Лондона, множество жителей, населяющих этот раскинувшийся на огромном пространстве гигант. В сравнении с Лондоном Бостон и Нью-Йорк казались провинциальными городишками. За последние двадцать лет население Лондона увеличилось с одного миллиона до полутора. Портье гостиницы предостерег Джэсона, как предостерегал всех приезжих, против посещения некоторых районов города, в особенности после наступления темноты – убийства и ограбления не были здесь редкостью.

Хозяин запросил с них чрезмерную плату за номер, предполагая, видимо, что американец, совершающий путешествие в Англию, человек обеспеченный и в денежных делах достаточно непрактичный.

Чувство, что его пытаются обмануть, появилось у Джэсона еще на пакетботе, когда капитан заверил его, что новое судно – самое быстроходное и плаванье до берегов Англии займет всего-навсего двадцать пять дней или, в случае плохой погоды, не более тридцати. Но хотя они выехали в мае, в расчете на прекрасную погоду, плаванье оказалось неудачным – сырые и промозглые дни с туманами сопровождали их все время путешествия, растянувшегося до тридцати шести дней; большую часть времени они провели у себя в каюте.

Лишние, проведенные на море дни стоили Джэсону дополнительных расходов. А теперь к тому же они остановились в одной из самых роскошных гостиниц Лондона, что было ему совсем не по карману. Дебора вручила ему чек на двести фунтов, уже поджидавший их в сейфе гостиницы, но Джэсон вернул ей чек обратно. Молча, без лишних слов, но с ликованием в душе и даже без слов благодарности. Он не хотел обязываться и тем более перед ней. И хотя возможность пользоваться ее деньгами, чтобы осуществить задуманную поездку, была одной из причин, побудивших его жениться, он твердо решил прибегать к этому лишь в случае крайней необходимости.

Джэсон надеялся, что чтение мемуаров да Понте поможет ему скоротать время, но сильно разочаровался. В книге либреттиста не содержалось никаких новых сведений. Имя Моцарта встречалось редко и лишь вскользь. О зловещей роли Сальери в жизни Моцарта вовсе не говорилось. Воспоминания да Понте о Моцарте были запоздалым признанием таланта композитора в расчете, что это пойдет на пользу прежде всего самому автору мемуаров. Описанные события нередко противоречили устному рассказу либреттиста, причем в каждом случае главная роль принадлежала да Понте, а Моцарт оставался в тени. Чем дальше Джэсон углублялся в мемуары, тем больше они казались ему бессвязной смесью вымысла и отдельных достоверных фактов; это был громкий и жалкий крик тщеславной хвастливой душонки. Джэсону приелось настойчивое желание автора выставить себя жертвой бесчисленных несправедливостей, а несметное количество хитростей и интриг, которые плел да Понте, совсем сбивало с толку.

И хотя мемуары да Понте разочаровали Джэсона, он понимал, что поэт был в свое время несомненно личностью незаурядной. Пришлось согласиться с утверждением да Понте, что отношение дворянства погубило Моцарта. Найти бы этому подтверждение!

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.