Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Дорога, которой не видно конца





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Им понравилась гостиница «Белый бык» на площади Ам Гоф, она мало изменилась со времен Моцарта, и хозяин похвастался, что шестилетний Моцарт останавливался в ней, когда впервые приезжал в Вену. Полицейское управление находилось поблизости.

Утро было солнечное, теплое, по-осеннему прозрачное, но у Джэсона было тяжело на душе. События у городских ворот оставили неприятный осадок и не давали покоя. Обыск и допрос настолько его потрясли, что он уже не испытывал радости от пребывания в том самом доме, где некогда обитал Моцарт.

Карета проехала по Богнерштрассе через Кольмаркт, по Грабену до полицейского управления, минуя многие места, в свое время хорошо знакомые Моцарту, но ничто не могло развеять мрачного настроения Джэсона. Моцарт жил и на Кольмаркт, и на Грабен, этот город Моцарт любил, но сегодня Джэсону все было безразлично. Сколько раз он предвкушал свой первый день в Вене, мечтал насладиться каждым ее уголком, а теперь должен думать о том, какой допрос ему учинят в полицейском управлении.

Полицейское управление оказалось мрачным серым зданием с зарешеченными окнами и тяжелыми коваными дверями. Джэсон оставил Ганса на улице, а сам с Деборой проследовал за караульным в темную приемную. На грубо сколоченных скамьях, в спертом воздухе сидело множество людей; то были крестьяне, приехавшие в Вену искать работу.

Дебора с трудом разбирала их провинциальный гортанный говор.

– Долго ли нам придется ждать? – спросила Дебора караульного.

– До конца дня. А может, и до завтра. Некоторые дожидаются целую неделю.

– Но нам назначено свидание. Караульный насмешливо улыбнулся.

Но когда Дебора сунула ему два гульдена и сказала, что их ждет сам господин Губер, караульный быстро припрятал деньги и велел им следовать за ним.

После неприглядной приемной кабинет Губера поразил Джэсона своим убранством, говорившим об изысканности вкуса хозяина. Тяжелые красного бархата занавеси закрывали окна, стулья блестели позолотой, массивная печь из белого кафеля занимала весь угол, а сам Губер восседал за отделанным мрамором столом. Он явно поджидал их. Его отлично сшитый серый сюртук и шелковый галстук отвечали самой последней моде. Однако встреча, видимо, не обещала ничего хорошего.

Заметив, что Дебора разглядывает обнаженную, в человеческий рост мраморную фигуру, Губер гордо объявил:

– Это Венера, госпожа Отис, она скрашивает мне жизнь. Как вы ее находите?

– Прошу вас, господин Губер, верните наши паспорта.

– Вы не одобряете моего вкуса?

– Мы приехали сюда из Бостона не для того, чтобы изучать искусство.

– Не сомневаюсь.

Наступило неловкое молчание, и Джэсон поспешил добавить:

– Господин Губер, вчера вы заверили нас, что отдадите нам паспорта.

– Неправда, я только сказал, что вам необходимо явиться сюда и ответить на некоторые вопросы. Это неизбежная формальность, пока вы находитесь в нашем государстве.

– Что вы хотите знать, господин Губер? – спросил Джэсон, с трудом сохраняя невозмутимость.

– Антон Гроб говорит, что у вас надежные рекомендации и что ваш свекор влиятельный бостонский банкир. Он прислал Гробу на ваше имя тысячу гульденов. Как вы предполагаете ими распорядиться?

– Это наше личное дело, – возмутилась Дебора.

– Советую вам отвечать на мои вопросы.

– Но это вас не касается.

– Госпожа Отис, нас касается все происходящее в Вене. Как долго вы собираетесь пробыть в городе?

Деборе нетерпелось ответить: ни единого дня, но она сдержалась:

– Все зависит от мужа. И от его встречи с господином Бетховеном.

– Нам нужны точные сроки.

– Мне потребуется около трех месяцев, господин Губер, – ответил Джэсон.

– И где вы собираетесь их провести?

– В Вене.

– Только в Вене?

– Возможно, также в Зальцбурге.

– Отчего в Зальцбурге?

– Говорят, что красивый город. Он заслуживает посещения.

– К тому же там родился Моцарт.

Джэсон хотел было ответить, что ему это безразлично, но Губер опередил его:

– Вы явно интересуетесь Моцартом. Гроб лишь подтвердил мои подозрения. Ваш свекор написал об этом Гробу. Насколько я понимаю, господин Пикеринг не разделяет этой вашей страсти. Надеюсь, вас интересует только его музыка.

– Я уже говорил, господин Губер, что я композитор. Здесь я могу пополнить свое музыкальное образование.

– И, тем не менее, для посещения Зальцбурга вам потребуется особое разрешение.

– Это правило обязательно для всех? – удивился Джэсон.

– Для некоторых, по нашему выбору. Все законы и правила, установленные государством, должны беспрекословно выполняться.

Тоном учителя, допрашивающего провинившихся учеников, Губер спросил, где и когда они родились и какое положение занимают в Америке, а затем поинтересовался:

– Есть ли у вас родственники или друзья в Австрийской империи?

Джэсон ответил, что нет, но что он надеется познакомиться с друзьями Бетховена и, возможно, Гайдна и Моцарта.

Дебора добавила, что ее муж не только композитор, но и хороший пианист. Лучше она назвала бы меня просто банковским служащим, подумал Джэсон.

Им показалось, что допрос окончен, но Губер спросил:

– А вы не студент?

– Нет. Правда, вы можете считать меня студентом, изучающим музыку Бетховена.

– И вы не собираетесь поступать в здешний университет?

– Нет! К чему мне это?

– Но вы ведь останавливались в Гейдельберге?

– Да. Потому что Гейдельберг находится на пути в Вену.

– Не встречались ли вы там со студентами? Университетские студенты – главные зачинщики всех беспорядков, – зло сказал Губер. – Особенно в немецких княжествах и Гейдельберге. Мы не спускаем с них глаз. Мой вам совет, держитесь от них подальше.

– Мы это будем иметь в виду. Спасибо за предупреждение, господин Губер, – сказала Дебора.

Теперь они не сомневались, что Губер вернет им паспорта, но тот протянул им временные визы, поперек которых написал: «Действительны до 1 января 1825 года».

– На три месяца. Если вы захотите пробыть здесь дольше, придется обратиться ко мне за продлением.

– Но вчера вы сказали… – начала Дебора.

– Я обещал вернуть вам паспорта, если вы удовлетворительно ответите на все вопросы. Вы на них не ответили. Кроме того, у вас нашли запрещенные книги.

– Я не знал, что они у вас запрещены, – сказал Джэсон.

– Это не оправдание. Вас можно арестовать за одни только книги. Вот они – пагубные последствия демократии. Мы пресекаем их в корне. Пока вы живете в Вене, вам следует докладываться в полицию. А теперь, прошу вас, по двадцать гульденов за каждую временную визу. Кстати, что вы собираетесь делать с вашим кучером?

– Можно ли нам его оставить?

– В таком случае заплатите также и за него.

– Сколько стоит вид на жительство, господин Губер?

– Пять гульденов.

Джэсон молча уплатил деньги.

– Ну как, вы уже встречались в гостинице с призраком Моцарта?

– Я не верю в призраков.

– Если надумаете переехать, сообщите нам свой новый адрес.

– А когда мы получим паспорта?

– Когда мы разрешим вам выезд из Вены.

– Это все? – спросил Джэсон, кипя от бешенства.

– Запомните, что за общественный покой и порядок в Вене отвечаю я.

Вернувшись в гостиницу, Джэсон послал Ганса к Антону Гробу с просьбой назначить им встречу, и банкир прислал немедленный ответ: он приглашал их к себе на Кольмаркт завтра вечером. А пока Джэсон решил осмотреть дворец Коллальто, тот самый, где Моцарт играл шестилетним ребенком. Дворец был совсем рядом, стоило только пересечь площадь Ам Гоф. Джэсон видел его из окна гостиницы.

Остановившись перед дворцом, Джэсон внимательно рассматривал это обширное, в пять этажей здание с многочисленными высокими окнами. Ему вдруг явилась мысль постучать в дверь. На стук отворил ливрейный лакей.

– Могу ли я видеть управляющего? – спросил Джэсон. – Я приехал из Америки, чтобы собирать сведения о Моцарте.

Ничуть не удивившись, словно просьба была самой обычной, лакей кивнул и отправился за управляющим. Через минуту к ним вышел высокий сухощавый старик с бесстрастным лицом. Он представился как Христоф Фукс, главный управляющий его сиятельства графа Коллальто.

– Правда ли, что Моцарт ребенком давал концерт в этом дворце? – спросил Джэсон.

– Сущая правда. – Управляющий оживился и снисходительно посмотрел на настойчивого молодого человека. – Я сам слышал его игру.

– Но ведь это было более шестидесяти лет назад! – удивилась Дебора.

– Я навсегда запомнил тот необычайный день. Мне было двадцать лет. В те времена главным управляющим у графа был мой отец. Я никогда не видел ничего подобного. Моцарт был удивительным ребенком.

– Гости остались довольны его игрой? – спросил Джэсон.

– Они болтали весь концерт от начала до конца. – А потом вам еще приходилось его видеть?

– Не раз. Много лет спустя, незадолго до смерти, он жил поблизости, на Юденграссе. Но тогда он уже потерял всех своих богатых покровителей. Однажды, за год или два до смерти, я видел его у входа в соседнюю иезуитскую церковь, где исполнялась, его месса, и мой хозяин граф Коллальто прошел мимо, не сказав ему ни слова. Словно его сиятельство никогда и знаком с ним не был. Мне думается, графу очень не понравилась его опера «Свадьба Фигаро».

– А вам она понравилась?

Христоф Фукс улыбнулся, но промолчал.

– А вы говорили с ним тогда в церкви?

– Да, после ухода графа.

– И Моцарт с вами беседовал?

– Милая госпожа, ведь мы с ним часто обедали в одной таверне.

– Неужели вы так хорошо его знали?

– В мои обязанности входило устройство концертов и заключение торговых сделок.

– А не жаловался ли он когда-нибудь, что к концу жизни знать отвернулась от него? – спросил Джэсон.

– Он был не в фаворе у большинства вельмож, и знал это, но когда об этом заходила речь, он смотрел на все добрым спокойным взглядом и лишь пожимал плечами. Он продолжал сочинять свою музыку, а все остальное ему было безразлично.

– Как вы думаете, он подозревал, что тяжело болен?

– Тяжело болен? Всего за два месяца до смерти он сочинил целых две оперы.

– Тогда отчего он умер таким молодым?

– Я и сам себя спрашивал об этом.

– Может, причиной было его слабое здоровье? Болезнь почек, как утверждал его доктор?

– Сомневаюсь. Разве только в том повинен был сам доктор.

– Каким образом? – спросил Джэсон.

– По небрежности или по какой другой причине.

– Вы серьезно так думаете?

– Я знал лечившего его доктора. Известно ли вам, – управляющий показал на площадь Ам Гоф, – что тут происходили рыцарские поединки Габсбургов? А теперь лошади имперской кавалерии так громко стучат по булыжникам, что не дают спать. Видно, они до сих пор воображают, что воюют с Бонапартом.

– Почему они так боятся Бонапарта? Ведь он давно в могиле.

– Но идеи его живы. Бонапарт был человеком, который сам пробил себе дорогу.

– И стал императором!

– Императором по заслугам, не по рождению. Но вы, кажется, интересуетесь Моцартом?

– Да. Мы говорили о причинах его смерти.

– Хотите знать правду? – спросил Фукс.

– Кто же этого не хочет. Вам известны подробности его смерти?

– На мой взгляд, во всем виновны доктора.

– И вы можете это доказать? – недоверчиво спросила Дебора.

– Да. Тому есть свидетель, Йозеф Дейнер. Он был хозяином таверны, которую посещал Моцарт почти до самой смерти. Дейнер рассказывал мне, что первый заметил, что у Моцарта стало со здоровьем плохо; Дейнер пригласил доктора и потом был с больным до самого конца.

– И этот Дейнер жив? – Рассказ Фукса показался Джэсону убедительным.

– Вроде бы жив. Я слишком слаб, чтобы выходить из дома.

– А где проживает Йозеф Дейнер?

– Его таверна была на… – Фукс беспомощно вздохнул. – Не припомню. В 1790 году его таверна находилась не на Грабен и не на Кольмаркт, а на какой-то другой улице, неподалеку от тогдашней квартиры Моцарта. Поэтому Моцарт часто в ней обедал. Я несколько раз там с ним сиживал. Он не отказывался от стакана вина, когда ему позволяло здоровье. Разве такое можно забыть? У него был капризный желудок. Некоторые кушанья шли ему на пользу, а другие вызывали боли. – Фукс покачал головой. – Уж эти мне доктора.

– Вы знали и Сальери? – спросил Джэсон.

– Императорского капельмейстера? Как же, знал. А вот где жил Дейнер, не припомню.

– Может, мне лучше зайти в другой раз, завтра?

– Не стоит. Если я сегодня не вспомнил, то и завтра не вспомню. Нужно отыскать дом, где Моцарт провел свои последние дни.

– А вы не ошибаетесь?

– Он был рядом с таверной Дейнера. Дейнер рассказывал мне, что помог Моцарту добраться до квартиры в тот день, когда Моцарт в последний раз вышел на улицу. Потом он слег и уже больше не вставал, а вскоре скончался, – Фукс заметно опечалился. – Сегодня я сам не свой. Мне предложили уйти на покой, а я прослужил здесь всю жизнь. Всю жизнь служишь одному хозяину, и вдруг всему приходит конец, и ты остаешься в полном одиночестве, никому не нужный.

Управляющий потянул за ручку звонка и, прежде чем Джэсон успел промолвить слово, лакей отворил дверь, взял Фукса под руку и увел его внутрь, в мертвую тишину старого дворца.

Яркое солнце и оживление, царящее на площади Ам Гоф, немного рассеяли мрачные мысли Джэсона; где-то в этом городе есть люди, которые помогут ему найти Йозефа Дейнера или хотя бы одного из докторов, лечивших Моцарта.

 

Антон Гроб

 

На следующий день Антон Гроб необычайно радушно, как старых знакомых, принял Джэсона и Дебору. Лакей провел их в гостиную, и хозяин, излучая сердечность, поспешил им навстречу. Банкир был маленьким, толстым, сутулым человечком с белыми, как снег, волосами, розовыми щеками и ангельской улыбкой.

– Я решил устроить для вас музыкальный вечер, – сказал Гроб. – Это лучший способ познакомиться с Веной. Я сам музыкант-любитель, и, думаю, вам будет приятно послушать квартеты Моцарта и Бетховена. Когда мы покончим с делами, к нам присоединятся трое моих друзей, тоже музыкантов-любителей, и мы устроим небольшой концерт.

– Прекрасно, – отозвался Джэсон, довольный тем, что без труда понимает речь банкира.

– Позвольте показать вам мои апартаменты. – Гроб был само гостеприимство.

– Ваши кресла с их темно-красной обивкой сделают честь королевскому дворцу, – похвалила Дебора.

– У вас прекрасный вкус. Это императорский пурпур. Пурпур Габсбургов.

Банкир с гордостью водил их по гостиной. Деборе понравились стены с белыми панелями и позолотой, два великолепных зеркала на противоположных концах залы, высокие, выходящие в сад окна, сверкающая люстра. Гроб, должно быть, был очень богат.

Заметив ее восхищение, Гроб пояснил:

– Точно такая же люстра висит в Гофбурге.

Но главную гордость банкира составляла коллекция произведений искусства: бюст работы Бернини, два дубовых стола семнадцатого века, некогда собственность одного из пап, золотые подсвечники работы Челлини и часы, якобы принадлежавшие в детстве Марии Антуанетте.

Особняк банкира находился на Кольмаркт, у Михаэлер-плац, в самом центре Вены, откуда было рукой подать до Гофбурга и собора св. Стефана.

Затем Гроб повел их в музыкальную комнату, где показал фортепьяно новейшей конструкции. А когда Дебора выразила удивление по поводу того, что банкир такой любитель музыки, он пожал плечами и ответил:

– Это естественно. Каждый образованный человек в Вене имеет фортепьяно. Не хотите ли его опробовать, господин Отис?

– Пожалуй, только не сейчас. – Пальцы Джэсона утратили гибкость.

– Может быть, вы все-таки передумаете. – Гроб извлек из стенного сейфа фортепьянную сонату Моцарта и с величайшей почтительностью подал ноты Джэсону.

– Взгляните, это оригинал, – похвалился он.

Сердце Джэсона учащенно забилось, мелодия уже звучала у него в голове. Музыка оказалась неожиданно грустной. Соната была написана в форме фантазии, Джэсон играл, и ему казалось, что он ведет с Моцартом долгую, задушевную беседу.

Гроб и Дебора наградили его аплодисментами, но он-то знал, что играл плохо, и поэтому счел их одобрение неискренним. Несмотря на пронизывающую ее грусть, соната была удивительно живой.

– Как тебе удалось отыскать столь образованного человека? – спросил Джесон Дебору.

– Я попросила отца поместить наши деньги у банкира, который интересуется музыкой. Вена музыкальный город, и я не сомневалась, что это не составит труда.

Джэсон в душе похвалил Дебору за проявленную находчивость, Дебора, может статься, еще окажется ему весьма полезной в выполнении его миссии.

– Я польщен, что вы одобряете выбор своей жены, господин Отис, – сказал Гроб.

– А я ценю ваш музыкальный вкус.

– Таких любителей музыки, как я, в Вене великое множество. Здесь это не редкость.

– Вы современник Моцарта?

– Да. Мне шестьдесят. Я родился в 1764 году. Можно сказать, его ровесник. Я всего на восемь лет моложе.

– И вы его знали?

– Я не был знаком с ним лично, но слышал его игру. А один из моих друзей, которого я вам представлю, брал у него уроки. Господин Пикеринг упомянул о вашем интересе к Моцарту. Написал, что вы им околдованы.

– Мой свекор преувеличивает. Я просто поклонник Моцарта. А вы?

– В Вене вас сочтут невежей, если вы исключите из свого репертуара вещи Моцарта.

– Вы знакомы с Бетховеном?

– Я встречался с ним по делам, но нас не назовешь друзьями. Если хотите, я могу помочь вам познакомиться с ним. Господин Пикеринг сообщил, что вы хотите заказать господину Бетховену ораторию. Я буду счастлив вам помочь.

Тронутый предупредительностью Гроба, Джэсон спросил:

– А с Сальери вы тоже знакомы?

– Мы встречались.

– Не могли бы вы представить меня и ему?

– Боюсь, что это невозможно.

– Отчего?

– Он нездоров. Не видится ни с кем, кроме близких друзей.

– Ходят слухи, будто он сошел с ума.

– Сошел с ума? – с изумлением повторил Гроб. – Тут какая-то ошибка, он болен, но в здравом рассудке. До своей отставки он был императорским капельмейстером. Никто из музыкантов не состоял в этой должности так долго. Сальери пятьдесят лет кряду был придворным композитором и вышел в отставку с полным содержанием. Вряд ли наш император оказывал бы милости человеку, лишившемуся разума. Но, как известно, от слухов не спастись.

– Значит, вы считаете это вымыслом?

– Я считаю, что столь солидному человеку, как вы, не стоит растрачивать время на подобные пустые и безосновательные росказни. Я искренне надеюсь, что не эта причина привела вас в Вену.

– Что вы имеете в виду, господин Гроб? – притворился непонимающим Джэсон.

– Я имею в виду ваше желание повидаться с Антонио Сальери.

– Вы против? Отчего?

– Он пользуется покровительством императорской семьи. А это значит, что его покой нарушать нельзя.

– Мой муж приехал в Вену повидаться с Бетховеном, – вставила Дебора. – И, кроме того, он желает пополнить свое музыкальное образование.

– Тогда зачем ему встречаться с Сальери?

– Я не понимаю, почему беседа с больным музыкантом может быть нежелательной.

– Вы говорили об этом с господином Губером?

– Нет.

– Разумно. Он посетил меня в связи с вашим приездом, кстати, в тот самый день, когда вы приехали в Вену. Я сразу понял, что Губер неспроста сам нанес мне визит.

– Вы с ним знакомы?

– Слегка. Он подчиняется полицейскому комиссару графу Седельницкому, самому влиятельному лицу в Вене после князя Меттерниха, и, тем не менее, князь уполномочил Губера, в случае необходимости, действовать самостоятельно. Губер занимается политическими делами. Но вам нечего беспокоиться. Я заверил его, что вы приехали в Вену с отличными рекомендациями и лишь для того, чтобы встретиться с Бетховеном, и что вы интересуетесь Моцартом только как композитором. На него, мне кажется, произвело впечатление, что вы человек состоятельный и положили в банк тысячу гульденов.

– Это моя жена решила положить в ваш банк столь крупную сумму. Собственные деньги у меня при себе.

– Советую и вам последовать ее примеру.

– Я подумаю.

– Можете на меня положиться, господин Отис, я позабочусь о ваших делах.

Джэсон уже не чувствовал к нему прежнего доверия.

– Благодарю вас. А не могли бы вы получить обратно наши паспорта?

– Попытаюсь. Должно быть, это из-за книг, которые у вас обнаружили.

– Неужели из-за Шекспира?

– Мы чтим его, однако в наше время некоторые эпизоды в его пьесах кажутся неуместными. Жаль, что ваше знакомство с Веной началось столь неудачно, но со времен Бонапарта подобные меры стали необходимы. Вы, должно быть, считаете нас негостеприимными. Разумеется, у себя в Бостоне вы привыкли к равноправию. Здесь все обстоит несколько иначе. Война Франции с Австрией тянулась бесконечно. Всюду полным-полно старых приверженцев Бонапарта и беспокойных студентов. Нашей полиции вменено в обязанность бороться с влиянием Французской революции После разгрома Бонапарта нам пришлось увеличить и тайную полицию. Но вы тут ни при чем. Стоит полиции увериться, что для вас главное музыка, как она оставит вас в покое.

Банкир говорил вкрадчивым голосом, но Джэсон понимал, что он всячески старается его предостеречь. Появились другие гости, и Гроб поторопился закончить разговор:

– Не пытайтесь увидеться с Сальери. И, смотрите, не обмолвитесь никому, что у вас вообще явилась подобная мысль. Теперь, когда нет в живых Моцарта, его все почитают, и я не стал бы ворошить старое.

А потом гости с хозяином играли квартеты Моцарта и Бетховена, которые играли вместе уже много лет. Джэсон был приятно удивлен, он не ожидал услышать столь хорошую игру; исполнители вкладывали в музыку всю душу.

Всю жизнь, размышлял Джэсон, человек лелеет какие-то мечты. Моя мечта – это Моцарт. Чистота и совершенство его музыки – это то, чего я жажду достичь, хотя знаю, что это невозможно. Но разве нельзя позволить себе мечтать? Жизнь без его музыки теперь кажется мне лишенной смысла.

Никогда прежде Моцарт не трогал Дебору столь глубоко. Не происходит ли это оттого, что в последнее время она стала слишком чувствительной?

Концерт окончился, и Джэсон с Деборой поздравили музыкантов с успехом. Высокий худой Фриц Оффнер, музыкальный издатель, старость и пергаментная кожа которого делали его похожим на мумию, с трудом поклонился, сдержанно улыбнулся, но не произнес ни слова.

Игнац Клаус, богатый торговец зерном, сказал:

– Когда играешь Моцарта, то забываешь обо всем. А миниатюрный Альберт Лутц заметил:

– Моя молодость прошла вместе с молодостью Моцарта. Правда, я посвятил себя медицине, но для меня всегда большая честь исполнять его музыку. Я никогда не забуду того времени, когда мне выпало счастье брать у него уроки.

– Музыка Моцарта очищает душу и сердце, – сказал Гроб.

– А вы знали доктора, который лечил Моцарта перед кончиной? – спросил Джэсон у Лутца.

– Нет. Я тогда только еще изучал медицину.

– Вы догадывались, что он умирает?

– Откуда же, я его не осматривал.

– А он знал, что умирает?

– Мало кто из нас об этом догадывается. Ведь смерть это удел других.

– Возможно, кто-нибудь из вас знает, где находилась последняя квартира Моцарта?

– Так ли это важно? – заметил Гроб. – Во времена Моцарта смерть без разбора косила людей, она подстерегала всех и каждого. Я не верю, будто он умер от людского коварства, как некоторые утверждают, нет, он погиб от собственного простодушия, потому что верил, что музыка может его прокормить.

– Уж не пишете ли вы о нем книгу, господин Отис? – спросил доктор Лутц.

– Возможно, я этим займусь.

– Ваш интерес вполне понятен, – сказал Оффнер. – После смерти Моцарта оригиналы его партитур сильно возросли в цене, и я тоже их покупал. Благодаря Моцарту мои издательские дела пошли в гору.

– И не только ваши, – сказал Лутц. – А вот сам Моцарт так и не нажил состояния. Я никогда не забуду нашей последней встречи. Я застал его в ужасном положении.

– Вы считаете, он умер своей смертью? – спросил Джэсон, позабыв об осторожности.

– Повторяю, я не лечил его.

Четверо стариков, погруженные в прошлое, застыли в молчании.

Когда, наконец, Джэсон обретет покой? Видимо, тогда, когда подтвердит свои подозрения, подумала Дебора. Это единственное, что его теперь занимает. А что если он ошибается? Хватит ли у него сил понять свое заблуждение? И даже если его догадка подтвердится, поверят ли ему? Эти вопросы не давали Деборе покоя; она взглянула на Гроба, и тот незаметно кивнул ей, как бы говоря, постарайтесь направить разговор в безопасное русло.

– Вы сказали, доктор Лутц, – продолжал Джэсон, – что навсегда запомнили свою последнюю встречу с Моцартом. Почему?

– Моцарт был тяжко болен. И очень беден.

– И вас беспокоило его положение?

– Это случилось ноябрьским вечером 1791 года, – начал доктор. – Я хорошо запомнил время, потому что в тот год жестокая зимняя стужа наступила внезапно, и по дороге к Моцарту я промерз насквозь и надеялся, что в камине у него пылает жаркий огонь. Я беспокоился, поскольку не разучил вещи, которую Моцарт задал мне месяц назад, и пропустил несколько уроков, а теперь к тому же собирался сообщить своему учителю, что вообще отказываюсь от уроков. Для музыки потеря небольшая, но Моцарт, казалось мне, очень нуждался в гульденах, которые нему платил.

К моему удивлению, дверь мне отпер не Моцарт, а хозяин таверны, где частенько бывал мой учитель.

«Я ученик господина Моцарта, – начал я, и он тут же перебил меня:

„Господин капельмейстер нездоров, лучше зайдите через несколько дней“.

Но тут сверху донесся голос Моцарта:

„Пусть войдет. Меня и без того не балуют визитами“.

„Что с ним?“ – спросил я.

„Он болеет уже несколько дней, – ответил хозяин таверны. – Что-то с желудком. Сидит на одном супе, а пьет только вино. И все равно жалуется на боли. Я приношу еду и стараюсь облегчить его страдания“.

„А где же его жена?“

„В Бадене, лечится на водах. Моцарт просил ей не писать. Боится, что она начнет волноваться, а ей это вредно при ее слабом здоровье“.

„Ну, а его болезнь? Доктор его навещал?“

„Вначале, когда он только заболел. Он почувствовал себя плохо после того, как у кого-то поужинал. На следующий день он потерял сознание, но доктор сказал, что причиной тому переутомление. Однако боли не утихли, и он больше не доверяет доктору. А вы не тот ли студент-медик, которому господин капельмейстер дает уроки?“

Я кивнул. Вся эта история начала меня тревожить.

„Может быть, вы взглянете на него. Определите, что с ним такое. Похоже, доктор ничего не понимает в его болезни“.

„Но если доктор ничего не понимает, куда уж мне? Я еще только студент и…“

Голос Моцарта прервал нас:

„Чего вы там шепчетесь? Что-то от меня скрываете? Ведите сюда господина Лутца. Я дам ему урок“.

Когда мы поднимались по темной лестнице на второй этаж, хозяин таверны тихо шепнул:

„Он пытается сочинять. Хочет показать, что здоров, но прошу вас, не утомляйте его. Он слишком слаб. Иначе он снова сляжет“.

Мы вошли в квартиру Моцарта. Я изумился, как все в ней переменилось за месяц моего отсутствия. Исчез серебряный кофейный сервиз – предмет гордости хозяина, и пара красивых подсвечников, которыми он так дорожил, а в музыкальной комнате стояли лишь фортепьяно и альт.

Моцарт сидел за столом совершенно одетый, а перед ним лежали ноты. На нем был поношенный камзол, какого я никогда на нем не видел, пряжки на башмаках не чищены, прекрасные белокурые волосы, обычно аккуратно причесанные, были растрепаны. Он словно хотел доказать, что несмотря ни на что, он может работать.

Он поднялся мне навстречу, протянул руку и, чтобы не упасть, оперся о стол. Его лицо заметно осунулось и побледнело. В музыкальной комнате было очень холодно, огонь в печи едва тлел.

Он энергично пожал мне руку, и я заметил, что его руки, всегда полные, словно бы распухли, хотя сам он похудел.

Он сказал:

„Как хорошо, что вы пришли, Альберт. Я уж боялся, что никогда вас больше не увижу. Вы пропустили целых три урока“.

„Через год я кончаю медицинский факультет, мне приходится много работать“, – ответил я.

„Значит, когда-нибудь вы сумеете вылечить и меня“. Я поклонился и сказал: „Сочту за честь“.

Мне хотелось ему помочь, но как? Он теперь очень нуждался в тех двух гульденах, которые я ему платил за урок, я это понимал, и все же эта ничтожная сумма не могла, конечно, поправить его положение.

Видимо, почувствовав мое беспокойство, он сказал:

„Я работаю над реквиемом. Временами мне приходит в голову, что я пишу его для себя, но все меня утешают, говорят, что это выдумки и плод больного воображения. Только бы мне не слечь“.

Его лицо было землисто-серым, и, не удержавшись, я воскликнул:

„Вам необходим отдых!“

„Скоро у меня будет вволю времени для отдыха, Альберт“.

„Вы совсем себя не жалеете“, – вступил в разговор хозяин таверны.

Моцарт умоляюще проговорил:

„Вы ведь хотите брать у меня уроки, Альберт? Я не люблю давать уроки, но остаться совсем без учеников – это ужасно!“ – Он вздрогнул словно от холода.

И хотя я намеревался отказаться от уроков, мне пришлось молча кивнуть в знак согласия.

Он радостно улыбнулся:

„У меня останется хоть один ученик. Концертов больше нет, да и заказов тоже…“

„Волшебная флейта“ имеет огромный успех», – напомнил хозяин таверны.

«А я даже не могу ее послушать! – Его глаза блестели от слез. – Как это тяжело! Я не в силах пойти в театр, я слишком ослаб».

«Уверяю вас, маэстро, вы скоро окрепнете», – ободрил я «Вы еще придете ко мне? – спросил он. – Я дам вам урок».

«Непременно, – пообещал я. – Как только вам станет лучше, господин капельмейстер»

Я собрался уходить, но он удержал меня трясущейся рукой и сказал:

«Реквием наполовину закончен. Не найдется ли у вас двух гульденов? Нехорошо брать плату вперед, но доктор… Говорят, на представлениях „Волшебной флейты“ не сыщешь свободного кресла, премьера прошла полтора месяца назад, а мне не заплатили ни гульдена. Ни единого свободного места, а я вынужден просить…»

Я поторопился дать ему два гульдена, хотя сам в них нуждался.

«Приходите на той неделе, – сказал он и небрежно уронил монеты на стол. – Вы ведь искренне любите музыку, Альберт? – И прежде чем я успел ответить, добавил: – Лишь люди без сердца равнодушны к ней».

Казалось, он сейчас свалится с ног от усталости и волнения, и хозяин таверны сделал мне знак уходить. Огромным усилием воли Моцарт заставил себя подняться и проводил меня до дверей.

«Благодарю вас, господин Моцарт».

«Значит, вы все-таки отдаете предпочтение медицине, а не музыке?»

«Меня больше влечет медицина», – скромно ответил я.

«Если бы вы могли меня вылечить, я бы одобрил ваш выбор», – задумчиво произнес он.

Странно, но в тот момент я не менее, чем он, нуждался в поддержке.

«Надеюсь, господин капельмейстер, – сказал я, – что мое посещение немного вас ободрило».

«Значит, вы уже доктор, Альберт, – усмехнувшись, заметил Моцарт – Когда ваши лекарства не помогают, вы рассчитываете на спасительную силу сочувствия».

– И тут он сказал такое, чего я не могу забыть. – Доктор Лутц побледнел, ему было трудно продолжать. – Чтобы не упасть, Моцарт прислонился к косяку двери, и я подумал: сколько воли в этом маленьком человеке, по виду никогда не скажешь.

«Подумать только, – проговорил Моцарт, – сколько докторов бывают повинны в убийстве». Моцарт сам закрыл за мной дверь.

– С тех самых пор меня постоянно терзает сожаление, что я не оказал ему помощи, – продолжал доктор Лутц. – Как вы думаете, мне его следовало осмотреть?

Все растерянно молчали.

Ведь я мог придти к нему через день-два, но не пришел. А когда я наконец пришел… было уже поздно. – Лутц горестно покачал головой. – Он уже скончался.

– Через сколько дней вы его снова навестили?

– Точно не помню. Через две-три недели. Его смерть меня потрясла. А ведь его лечил знаменитый врач. Многоопытный. Умелый.

– Вы его знали?

– Нет, но слыхал о нем. Он пользовался прекрасной репутацией.

– Как его звали?

– Не помню. Я пережил тогда страшное потрясение.

– Не кажется ли вам, что после смерти тело необходимо было подвергнуть вскрытию?

– Для чего?

– Разве это не в порядке вещей?

– Вскрытие делалось только при подозрении в убийстве.

– Но, по вашим словам, сам Моцарт сказал…

– У Моцарта, по всей видимости, была лихорадка, и ему могло почудиться все, что угодно, – вмешался в разговор Гроб.

– Должно быть, так оно и было, – согласился Лутц.

– По-вашему, его можно было спасти? – спросил Джэсон.

– Откуда мне знать! Я так и не узнал, чем он был болен, – ответил Лутц.

– Это-то и терзает вас, – заключила Дебора. – Вы могли узнать, что с ним было, от чего он умер, но упустили такую возможность. Если бы вы тогда знали, как будет велика его слава…

– Вы потом брали еще у кого-нибудь уроки? – спросил Джэсон.

– После Моцарта? – Лутц воспринял вопрос как святотатство. – Нет, я не мог.

– Хозяин таверны, который впустил вас к Моцарту, его звали Йозеф Дейнер?

– Не помню. Знаю только, что он жил поблизости. Прошло уже столько лет.

– А где находилась его таверна?

– Не знаю. Но хозяин ее был дружен с Моцартом, так мне показалось.

– Вы, наверное, помните, где жил и сам Моцарт?

– Этого я не забыл, господин Отис. На Раухенштейнгассе, около собора св. Стефана. Я забыл номер дома, но вы его отыщете в приходской книге собора, где состоялась заупокойная служба.

– Неудивительно, что Моцарт умер в нищете, – переменил тему Клаус. – Он был непрактичный и расточительный человек. Посмотрите, сколько наш добрый друг господин Оффнер заработал на его партитурах. Разве сам Моцарт этого не мог сделать?

– После смерти Моцарта цена его партитур удвоилась, – сказал Оффнер. – А за десять лет возросла во много раз. Особым успехом пользуются «Дон Жуан» и «Волшебная флейта».

– Он был не от мира сего, – продолжал Клаус. Не умел приспосабливаться.

– Может быть, господин капельмейстер Моцарт шокировал всех своими взглядами? – предположил Джэсон. – Своей нищетой? Своим образом жизни?

– Если говорить прямо и откровенно, то да. Он ведь был еще и масоном, об этом ходило много разговоров.

– Достаточно, господин Клаус, – вмешался Гроб. – Стоит ли тратить на пустую болтовню столько времени?

После ухода гостей Гроб попросил Джэсона и Дебору задержаться на несколько минут.

– Всегда разумно узнать чужое мнение, хотя, признаюсь, я уже не раз слыхал эту историю, – сказал Гроб Деборе, и Джэсон насторожился.

– Значит, вы попросили доктора повторить ее для меня? – спросил он.

– Вы же сами этого хотели, господин Отис, – удивился Гроб. – Госпожа Отис, – продолжал он, – поместила деньги на свое имя и на ваше. Вам повезло, что у вас такая щедрая жена. Может быть, теперь вы доверите мне и свои деньги тоже? Во всей Европе не сыскать более надежного банка, чем наш. Благодаря стараниям князя Меттерниха, в Вене теперь спокойно.

– Вы поможете нам вернуть паспорта? Пряча раздражение, Гроб проговорил:

– Я сделаю все, что в моих силах.

– А я тогда помещу деньги в ваш банк. На прощание банкир сказал:

– Мы можем прийти к общему согласию, господин Отис, только в том случае, если вы послушаетесь моего совета. Нет никаких доказательств, что Моцарт умер насильственной смертью. Оставьте свои поиски, и я постараюсь получить обратно ваши паспорта.

По дороге домой Джэсон раздумывал над тем, откуда Гробу известно о его интересе к Моцарту. Кто мог ему рассказать? Уж не Дебора ли?

– Но я вижу Гроба в первый раз! – возмутилась она. – Отец ему писал, но я сама и словом не обмолвилась. Ты забыл, что Гроб беседовал с Губером! И тот ему все рассказал.

– Значит, я сам себя выдал?

– Не думаю, – ответила Дебора, понимая, что любой ответ будет поставлен ей в упрек. – Но Губеру не откажешь в уме, и Гробу тоже.

– Господин Гроб тебя совсем очаровал.

– Однако это не значит, что я ему доверяю.

– Ты положила в его банк большую сумму денег. Ты решила расположить его к нам?

Какая бессмыслица, подумала она. Но что на это ответить?

Занимался рассвет, когда Джэсон, наконец, принял решение. Каков бы ни был риск, он должен осуществить свои планы и встретиться с Бетховеном и Шубертом, а если удастся, то и с Сальери, – людьми, близко знавшими Моцарта. И, пока не поздно, с Эрнестом Мюллером. Брат Отто Мюллера не станет, по крайней мере, ничего от него скрывать.

 

Эрнест Мюллер

 

На следующий день Джэсон сообщил Деборе, что намеревается один посетить Эрнеста Мюллера, но Дебора воспротивилась.

– Я боюсь оставаться одна в гостинице, – сказала она.

– К чему подвергать тебя лишней опасности? Весьма вероятно, Эрнест Мюллер находится под надзором Губера по той лишь причине, что интересуется Сальери. К чему зря привлекать к себе внимание?

– Благодарю за заботу. Но я твоя жена и должна быть рядом с тобой.

– Похвально! – усмехнулся он.

– Я не шучу, Джэсон. – Она нежно обняла его, обезоруживая своей покорностью. – В конце концов, разве да Понте не предупреждал нас о трудностях? А до него Михаэль О'Келли.

– И ты им веришь?

Деборе не хотелось нарушать установившуюся между ними гармонию:

– Видимо, многое из того, что да Понте рассказывал об интригах вокруг «Свадьбы Фигаро», не лишено правды. Ведь и у тебя отобрали Бомарше.

– Больше всего меня беспокоят Мюллеры. Хотя Отто Мюллер предупреждал меня о трудностях, он и словом не обмолвился о том, что власти воспротивятся встрече с Сальери или любой попытке выяснить причину смерти Моцарта.

– Отто ничего, по-видимому, не знал, – заметила Дебора.

– Мне нужно собрать воедино все факты, записать все, что удалось узнать, – сказал Джэсон. Он сел у стола и тут же стал пункт за пунктом записывать подробности.

– Это опасно, – предупредила Дебора. – Если эти записи обнаружат, тебя могут обвинить бог знает в чем.

– Я выучу все наизусть, а потом сожгу.

– Возьми меня с собой, Джэсон, – взмолилась Дебора. – Мне будет тяжело здесь одной.

На этот раз Джэсону пришлось уступить.

До квартиры Эрнеста Мюллера они решили дойти пешком, и Джэсон отпустил Ганса.

– Я не хочу, чтобы кучер знал, куда мы направляемся, – пояснил он Деборе.

Эрнест Мюллер жил на Вейбурггассе. Они прошли весь Грабен, заполненный гуляющими и экипажами. Вена вновь казалась им прекрасной и романтичной, и Дебора невольно восхищалась атмосферой богатства и процветания, царящей повсюду. А мысль о том, что некогда по этим улицам прогуливался Моцарт, будила воображение; ей даже показалось, что она заметила его в толпе.

По сравнению с апартаментами Гроба квартира Мюллера выглядела весьма скромной. За исключением старинных стульев с причудливыми спинками, вся мебель была очень простой.

Эрнест оказался седым, розовощеким, пухлым и слегка сутуловатым мужчиной небольшого роста. У него были живые проницательные глаза, и он производил впечатление человека, готового любой ценой добиваться своего и не терпящего, чтобы ему перечили.

– Господин Мюллер, вы знакомы с банкиром Антоном Гробом? – спросил Джэсон, задавшись целью получить у Мюллера ответы на все вопросы.

– Нет. Почему вы так долго добирались до Вены, господин Отис?

– Путешествие оказалось нелегким, но надеюсь, я не опоздал?

– Не знаю, возможно, вы приехали как раз вовремя. Сальери, по слухам, слабеет с каждым днем. Вы читали мое письмо к Отто?

– Да. А удастся ли мне встретиться с Сальери?

– Это трудно, но осуществимо. Я знаком с одним из служителей, и, думаю, за соответствующую мзду можно будет кое-чего добиться. Они называют дом умалишенных лечебницей, но на самом деле это настоящая тюрьма. На окнах решетки, ворота на замке; говорят, что в награду за преданность Габсбургам у Сальери своя комната и два служителя, которые не спускают с него глаз.

– А это не опасно? – спросила Дебора.

– Но ведь вы за тем сюда и приехали, чтобы поговорить с Сальери, если я сумею устроить встречу.

– Вы правы, – поспешил умиротворить хозяина Джэсон. Он внимательно наблюдал за Мюллером, стараясь понять, насколько тот искренен.

– Жена Моцарта тоже нездорова, а сестра и вовсе не встает с постели.

– Господин Мюллер, почему вы хотите, чтобы именно мы выясняли обстоятельства смерти Моцарта? Почему вы сами этим не займетесь?

Мюллер бросил на Дебору рассерженный взгляд, но ответил:

– Что бы я ни обнаружил, все умрет вместе со мной, потому что власти ни за что не выпустят меня из Вены. Вы американцы, вы можете покинуть империю Габсбургов когда вам заблагорассудится. Вы сможете рассказать миру о том, что узнали.

– Но все это сопряжено с риском, – заметила Дебора.

– Моя жена никак не может забыть о том, что произошло с нами у городских ворот.

– Вы имеете в виду строгий таможенный досмотр? Джэсон рассказал Эрнесту о конфискации книг, об отобранных Губером паспортах, о том, как он им грозил.

– Да, это может быть опасным, – помолчав, сказал Эрнест.

– А трудности? Почему ваш брат не предупредил нас о них?

– Он ничего об этом не знал. Он уехал из Вены много лет назад.

– Почему ваш брат покинул Вену? – спросила Дебора. – Он эмигрировал по политическим причинам?

– Ни в коем случае! Началась война с Бонапартом, и Отто хотел найти мирный уголок, чтобы спокойно зарабатывать себе на жизнь. Отто на четыре года старше меня. Мне только семьдесят, но все считают, что я выгляжу моложе. Я по-прежнему даю уроки и не нуждаюсь в чужой помощи. Что вы еще хотите узнать?

– Почему вам с братом не дает покоя загадочная смерть Моцарта? Если, конечно, она была загадочной, – спросила Дебора.

– Мы хотим, чтобы восторжествовали истина и справедливость. А может быть, оттого, что мы с Отто очень любили Моцарта как человека. Ведь благодаря ему Отто стал концертмейстером. Моцарт и мне помог. У него было доброе сердце. Если бы не он, я бы, возможно, погиб.

И Эрнест принялся вспоминать.

– Это произошло в 1787 году, – начал Эрнест, – как раз в то время, когда Моцарт сочинял «Дон Жуана». Я должен был играть партию первой скрипки в камерном оркестре, который он нанял, чтобы устроить концерт в своей новой квартире в пригороде Ландштрассе. То было великое событие, пятая годовщина его свадьбы, и он написал к этому торжеству новую серенаду, а сам праздник должен был состояться в саду. Я колебался, принимать ли его предложение, я едва оправился после жестокой лихорадки, но он долго меня упрашивал. Я играл в «Свадьбе Фигаро» и в его концертах по подписке, и он высоко ценил меня как музыканта. Не хотелось его огорчать, да к тому же я сильно нуждался в деньгах.

Я удивился, увидев в саду Сальери. Присутствие Гайдна и да Понте было естественным, – Гайдн был близким другом Моцарта, а да Понте его либреттистом, – но неприязнь Сальери к Моцарту была всем хорошо известна. Тут, видимо, не обошлось без совета да Понте, подумал я.

К Сальери я питал неприязнь. При исполнении одной из его опер я играл в оркестре, и у меня остались об этом событии самые неприятные воспоминания.

На первой же репетиции Сальери отделил немецких музыкантов от итальянцев, без околичностей объявив, что считает нас музыкантами второго сорта, но вынужден пользоваться нашими услугами, поскольку лучше никого найти не может. Понятно, что после этого Сальери и немецкие музыканты не жаловали друг друга.

Одна репетиция проходила особенно бурно. В Вене только что распространилась новость об успехе в Праге «Свадьбы Фигаро», шли разговоры, что оперу поставят и в Вене, и Сальери был в плохом расположении духа. Сальери, который, как Цербер, охранял вход во дворец от проникновения других музыкантов, с самой первой ноты объявил, что не доволен нашей игрой. Он устроился в императорской ложе, чтобы смотреть на нас сверху вниз и слушать нас ушами императора, но вдруг, в порыве бешенства, сбежал вниз, в оркестр, и с такой силой ударил по лицу моего соседа по пюпитру, что у того хлынула кровь изо рта. «Свинья! Ты хрюкаешь, как свинья!» – выкрикивал он.

А когда я защитил собрата, – ведь не наша игра, а его слабая музыка, лишенная моцартовской мелодичности, заслуживала порицания, – он обрушился и на меня. Выхватив у меня из рук скрипку, он занес ее над моей головой. Его глаза горели безумием, и я решил, что пришел мой последний час. Но затем, взяв себя в руки и сообразив, что не стоит проявлять свой дурной характер при таком стечении народа, Сальери вдруг переменил решение и совершил подлейший из поступков.

Он с отвращением ударил моей скрипкой о пюпитр и разбил ее на куски. У меня сердце сжалось от боли, – я долго копил деньги, чтобы купить эту скрипку, одну из лучших в Вене, и знал, что никогда больше не смогу позволить себе подобной роскоши. Я готов был обрушиться на него с кулаками, но вовремя сдержался. Сальери был императорским капельмейстером, я служил простым музыкантом в императорской опере, а ее директором являлся ближайший друг Сальери граф Орсини-Розенберг. Коснись я Сальери хоть пальцем, мне грозила бы тюрьма либо запрет играть в императорских концертах, а в те времена для венского музыканта это был единственный способ заработать себе на хлеб.

Горюя о своем верном друге – разбитой скрипке, которая служила мне много лет, а также чтобы скрыть свои чувства и не ударить Сальери, я наклонился поднять обломки, но Сальери с презрением отбросил их ногой в сторону и закричал:

«Это послужит тебе хорошим уроком, немецкая свинья!»

Уж не вызвано ли его неистовство тем, что я один из любимых музыкантов Моцарта, подумал я, и к тому же его друг.

Мне оставалось одно: попытаться сохранить свое достоинство, и я молчал, чувствуя, что это злит его еще больше, потому что он заорал:

«Убирайся! Убирайся отсюда! Иначе я за себя не отвечаю!»

Эрнест замолчал, и Джэсон взволнованно спросил:

– И вы покинули оркестр?

– Что же мне оставалось? Когда я смог купить себе новую скрипку, было уже поздно присоединяться к оркестру, да и Сальери бы этого не допустил. А так как нам не платили за репетиции, я сильно задолжал и к тому же от всех горестей и забот заболел.

– Но за вами ведь не было никакой вины!

– Сальери был иного мнения. А в венском музыкальном мире от него зависело многое.

– А от Моцарта?

– Даже после смерти Глюка, когда Моцарт стал третьим императорским капельмейстером, он никогда не обладал влиянием Сальери. Сальери об этом позаботился.

– Увидев в тот день Сальери у Моцарта, я не знал, куда деваться, – продолжал Эрнест. – Но всюду царила атмосфера непринужденности, и хотя Сальери игнорировал меня, Моцарт отнесся ко мне весьма радушно и сердечно пожал руку. Пальцы у него были удивительно сильные и одновременно изящные. В Вене не было равного ему пианиста.

«Надеюсь, вы вполне оправились, Эрнест, – сказал он. – Я огорчился, узнав о вашей болезни».

«Мне лучше, господин капельмейстер», – ответил я, хотя едва держался на ногах.

Разве мог я испортить концерт? К счастью, праздник начался с обеда. Я уже много дней не ел досыта, а тут был настоящий пир: устрицы, жареный фазан, глазированные фрукты и шампанское. Нас, музыкантов, посадили вместе с гостями, вопреки обычаю. Многие композиторы ставили себя выше оркестрантов и в обществе не снисходили до разговора с ними. Я поел и мне полегчало, хотя я по-прежнему испытывал неловкость, ловя на себе злобный взгляд Сальери. Видимо, он так и не простил мне того случая.

Начался концерт, Моцарту всегда нравилась чистота моей игры; он хвалил меня за точность и за то, что я не увлекаюсь показным неаполитанским стилем «брависсимо», столь любимым Сальери. Стиль этот изобиловал взлетами и падениями и, по словам Моцарта, был рассчитан на то, чтобы ошеломить публику внешними эффектами, а не воздействовать на чувства.

Мы исполняли новое сочинение Моцарта, которое он посвятил жене, серенаду соль мажор, известную теперь под названием «Маленькая ночная серенада»; он дирижировал с вдохновением, и я понял, как дорога ему эта вещь.

Серенада поразила меня, пожалуй, никогда прежде я не слыхал такого мелодичного сочинения. Когда мы закончили, сверху раздался плач сына Моцарта, разбуженного музыкой. Отец принес мальчика из спальни, и все внимание гостей сосредоточилось на ребенке, а я поймал насмешливый взгляд Сальери.

Моцарта явно радовало внимание гостей к его сыну. И вдруг да Понте, которому, видно, наскучил маленький Карл Томас, затеял спор, несмотря на свое стремление сохранять добрые отношения со всяким известным композитором.

«Послушайте, Моцарт, – начал он, – маэстро Сальери утверждает, что писать оперу о Дон Жуане – глупая затея».

«Это не совсем так, я просто заметил, что сюжет не нов», – принялся оправдываться Сальери.

Молчаливый Гайдн, человек неприметной, но приятной наружности, чья дружба с Моцартом была общеизвестна, сказал:

«Я верю, что „Дон Жуан“ у Вольфганга получится и веселым и трагичным одновременно, и, как все его оперы, полным гармонии».

«Он может превзойти все сочиненное доныне», – прибавил да Понте.

Это не понравилось Сальери, и он заметил: «Но сам Дон Жуан личность безнравственная. Он развратник и убийца. Неудивительно, что оперу не ставят в Вене. Это сочли бы оскорблением императорской особы».

«Если опера пройдет с успехом в Праге, то ее поставят и в Вене», – ответил Моцарт.

«Если?… – Сальери сделал многозначительную паузу, а затем улыбнулся притворно-любезной улыбкой. – Вы щедрый хозяин, маэстро. Я в восторге от вашего обеда».

Меня удивило, что за столом Сальери не прикасался к блюду до тех пор, пока сам хозяин его не попробует. И все время следил за тем, каким кушаньям Моцарт отдает предпочтение. Я это хорошо запомнил.

Хотя оркестрантам должны были заплатить завтра, я задержался после ухода гостей. Констанца была недовольна, но Моцарт обрадовался. Он был сильно взволнован вечером и готов был бодрствовать всю ночь. Я спросил, не может ли он уделить мне минуту?

«И не одну, Эрнест», – ответил он, отводя меня в сторону.

Я смущенно молчал.

«Вам нужны деньги, не так ли?»

Я кивнул в ответ, и он с улыбкой протянул мне целую горсть монет. Отмахнувшись от благодарности, он переменил тему и пожелал узнать мое мнение о его новом сочинении.

«Серенада прекрасна и необычайно мелодична», – сказал я.

«Сомневаюсь, понравится ли она при дворе, но как приятно услышать одобрение настоящих музыкантов. Только им и можно доверять».

– Для меня это было большой похвалой, – сказал Мюллер.

– Он дал вам несколько гульденов? – спросил Джэсон.

– Он дал мне двадцать! И нечто большее, нежели деньги. Моцарт заметил, как я растроган. Констанца уже не раз звала его спать, и я догадался, что она не одобряет его чрезмерную щедрость, но он крикнул ей:

«Я скоро приду, Станци».

Он прошел в музыкальную комнату, вернулся с листом бумаги и сел за стол. Начертив нотные линейки он с поразительной быстротой набросал менуэт и протянул его мне со словами:

«Может, это хоть как-то возместит тот ущерб, который причинил вам Сальери, разбив вашу скрипку».

«Я не могу принять вашего подарка, господин капельмейстер», – ответил я.

«Отчего же? Отдайте его музыкальному издателю. С моей подписью за него можно выручить несколько гульденов». – Он подписал: «Вольфганг Амадеус Моцарт». – «Впрочем, – добавил он, – они и так не станут сомневаться в моем авторстве. Им знаком мой стиль, даже если они и не разбираются в качестве».

«Зачем вы пригласили Сальери? Он ваш недруг».

«Знаю. Но да Понте настоял, он хотел, чтобы мы подружились. Он считает, что это может пригодиться. По-моему, это напрасный труд. Вы доберетесь сами до дому?»

«Да, я чувствую себя лучше. Вы очень добры, господин капельмейстер».

«Расплатитесь с доктором и не волнуйтесь попусту».

«Я вам желаю того же, господин капельмейстер».

«А придется снова туго, приходите ко мне. Мне кажется, если Прага примет „Дон Жуана“, то в Вене ему тоже обеспечен успех».

«Несомненно!» – воскликнул я.

«Я предпочитаю не делать преждевременных выводов, пока не закончу работу. Постарайтесь заручиться услугами самого лучшего врача».

И он распрощался со мной.

– Сколько же вам заплатили за тот менуэт? – спросил Джэсон.

– Я не решился его продать.

– Он у вас сохранился?

– Он всегда при мне. – Мюллер бережно вынул ноты из кожаного портфеля и протянул их Джэсону.

Бумага пожелтела от времени, но хорошо сохранилась, и Джэсон не мог отвести взгляда от ясной и разборчивой подписи, словно сделанной только вчера.

– Разве мог я скрыть эту музыку от людей? Она такая выразительная и прекрасная. Я продал копии, но сохранил оригинал.

Джэсон пожелал сыграть менуэт, но Мюллер воспротивился.

– У нас есть дела поважнее. Вы сообщили Губеру, что собираетесь меня навестить?

– Нет.

– Правильно. Лучше не возбуждать подозрений полицейских чинов.

– Вам известно, кто лечил Моцарта накануне смерти?

– Меня тогда не было в Вене. Когда я вернулся, его уже не было в живых.

– А некоего Йозефа Дейнера вы знали?

– Хозяина таверны, друга Моцарта? Да. Он еще жив.

– Это я и пытаюсь выяснить, – ответил Джэсон. – Мне сказали, что Дейнер не отходил от Моцарта все последние дни.

– Я не видел Дейнера уже много лет, но, возможно, он и жив. В 1791 году, когда Моцарт обращался к нему за помощью, Дейнер был совсем молод.

– Вы знаете, где находится его таверна? Или, вернее, где она находилась?

– Нет. Но могу разузнать.

– Я даже не могу выяснить, где была последняя квартира Моцарта.

– Если не ошибаюсь, на Раухенштейнгассе. Здесь за углом. Пойдемте, я вам покажу.

Джэсон готов был немедленно последовать за Мюллером, но Дебору занимало другое.

– Вы сказали, что Моцарт спас вам жизнь. Каким образом? – спросила она старого музыканта.

– Когда Сальери разбил мою драгоценную скрипку, я увяз в долгах, в придачу заболел, и совсем было отчаялся. Если бы не Моцарт, я бы наложил на себя руки.

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.