Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Без упреков и осуждения





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Джэсон решил немедленно сообщить Губеру о краже денег и заодно испросить разрешения на поездку в Зальцбург.

После обычной мзды их немедленно провели в кабинет начальника полиции, и на этот раз Губер обошелся с ними чуть ли не любезно и даже предложил вина. Подобного жеста от Губера Джэсон не ожидал.

Дебора посоветовала сначала получить согласие на посещение Зальцбурга и лишь затем рассказать о краже и о полицейском инспекторе, чтобы не разгневать Губера. Но Джэсон, позабыв об осторожности, сразу рассказал о случившемся.

– Все это произошло на глазах у полицейского инспектора, – закончил он.

Губер, лениво развалившийся в кресле, при этих словах сразу выпрямился. Взгляд его серых глаз сделался холодным, улыбка исчезла с лица, и он резко спросил:

– Откуда вам известно, что там был полицейский инспектор?

– Мне сказал это господин Шуберт, композитор. Губер сделал презрительный жест.

– Этот человек следил за нами как настоящий шпион. Губер рассмеялся.

– Если бы мой человек за вами следил, вы бы никогда этого не заметили. – Предположение, что его люди могли быть замешаны в краже, Губер считал для себя оскорбительным.

– Он определенно за кем-то следил, – настаивал Джэсон.

– Возможно, за Шубертом. Шуберт политически неблагонадежен.

Дебора видела, что Губер начинает раздражаться, но сидела молча, исполненная решимости ничем не огорчать Джэсона и не вступать в разговор.

– И к тому же меня обокрали, по-видимому, в кафе, – повторил Джэсон.

– По-видимому, в кафе? Вы даже не знаете, где это случилось?

– Я почти уверен. В кафе меня кто-то толкнул.

– Возможно, один из дружков Шуберта. Шуберт водится с плохой компанией. Он знает о краже?

– Я с тех пор его не видел.

– А может, он сам обокрал вас? Он ведь нищий. Он вечно нуждается.

– Шуберт платил за все сам, – возмущенный насмешливым тоном Губера, Джэсон старался держать себя в руках.

– Чтобы завоевать ваше доверие, не иначе.

– Нет. Если кто и причастен к воровству, так это инспектор. Разве он не простой смертный?

Губер с такой силой ударил по столу, что фигура Венеры опасно закачалась.

– Как вы смеете делать подобные намеки, Отис?

– Какие намеки, господин Губер? – с невинным видом проговорил Джэсон.

– Что мои люди могут быть замешаны в столь грязном деле? Мы служим престолу. И ответственны только перед князем Меттернихом и перед императором.

– Я не сомневаюсь, что он сделал это без вашего ведома.

– Вот как!

– Лишь поэтому я и довел все это до вашего сведения. Я подумал, что вы наверняка постараетесь исправить ошибку, господин Губер.

Губер винил на этот раз самого себя. Он сделал нечто непростительное: потерял самообладание. Нужно держать себя в руках. Под маской безразличия он скрыл ненависть к этому юнцу, который, пусть на мгновение, но заставил его выйти из себя. Этот Отис настолько глуп, что даже не догадался сделать ему подарок, в то время как своим покровительством другим людям он заработал немало дорогих безделушек – никто в Вене не может похвалиться столь великолепной коллекцией драгоценных табакерок, какой владел он. Что же, они еще поплатятся за свое невнимание, решил Губер, он об этом позаботится. Он им покажет, кто гут хозяин; хозяин и слуга – на этом держится мир и нельзя допускать, чтобы сей порядок пошатнулся.

Губер сидел за столом с бесстрастным выражением, в то время как в голове у него созревало множество мыслей. Теперь он не сомневался, что американцы встретились с Шубертом с одной целью: поговорить о Сальери. Ну, кого может заинтересовать неудачник, подобный Шуберту! Может быть, они хотели брать у него уроки, но Шуберт не имел необходимую для этого репутацию. Если в краже действительно участвовал один из его людей, то ему не сносить головы. Губер не терпел подобной беспечности, бессмысленных и неоправданных поступков. Если американцы, как он подозревает, люди опасные, он им приготовит куда более искусную ловушку. В его распоряжении имеются вполне надежные осведомители, готовые сообщать ему о каждом их шаге, со злорадством подумал Губер, осведомители, которые побоятся его обмануть. Он гордился своим умением терпеливо выжидать. И своей сообразительностью. Он сумеет провести даже этих богатых американцев. Уличить их в действиях, направленных против государства. Губер повеселел от этих мыслей.

– Не поможете ли вы нам отыскать вора, господин Губер? – спросил Джэсон.

– Это не входит в обязанности полиции, – отрезал Губер.

– Как так? – воскликнула Дебора.

– У вас нет доказательств. Чем еще могу быть вам полезен?

Дебора поспешила напомнить:

– Мы пришли к вам за разрешением посетить Зальцбург.

– И сколько вы думаете там пробыть?

– Месяц или два. Пока Бетховен не закончит ораторию. Губер устремил бесстрастный взгляд куда-то вдаль, и Дебора поняла, что он не верит ни единому их слову.

– Мы сдержали слово, – добавил Джэсон. – Я заказал Бетховену ораторию для бостонского Общества. Вене это принесет немалую славу.

– Славу? – усмехнулся Губер. – Вы полагаете, это защитит нас от бунтарских влияний? Вы все еще почитываете революционные книжки?

– Вы не советовали нам их читать.

– И вы думаете, я поверю, что вы следуете моему совету? Как вам понравилась «Женитьба Фигаро» Бомарше?

– Мой экземпляр конфисковали. Еще у городских ворот.

– Эту пьеску можно заполучить в Вене тайным путем. И вы все еще восторгаетесь оперой Моцарта «Фигаро»?

– Это гениальная опера.

– Сомневаюсь. Никто больше на нее не ходит.

– Тогда почему же вы ее так не любите, господин Губер?

– Она полна подстрекательских идей. К примеру, ария «Мальчик резвый, кудрявый» осмеивает самую основу империи, нашу армию. Но у вас, по крайней мере, хватило здравого смысла попросить разрешения на поездку в Зальцбург. В противном случае вас бы арестовали. Зачем вы едете в Зальцбург?

– Мы решили провести там наш второй медовый месяц, – пояснил Джэсон. – Говорят, это один из красивейших городов на земле.

– Мне знаком тамошний пейзаж. А еще по каким причинам?

– Это родина Моцарта.

– И это мне известно. Возможно, вы намерены продолжить там свое музыкальное образование?

Деборе хотелось остановить Джэсона, пока он не навлек на себя беду, но Джэсону допрос не казался подозрительным, и он ответил:

– Да, Моцарт и Бетховен недосягаемы в области музыки.

– А Сальери?

– Сальери! – Джэсон не скрывал своего удивления. – О Сальери все уже позабыли.

– И, тем не менее, вы продолжаете расспрашивать о нем каждого встречного. Почему?

Джэсон замолк. Дебора, понимая, какой опасностью грозит подобное обвинение, отважилась сказать:

– Сальери был учителем Бетховена. Бетховен ему многим обязан. Не могли бы мы получить теперь наши паспорта, господин Губер, чтобы отправиться в Зальцбург?

– А у вас хватит денег, чтобы прожить до возвращения в Бостон? Если нет, вам придется немедленно возвращаться. – Губер оживился: возможно, кража не была такой уж бессмысленной.

– Моя жена богата, вам это известно, – заметил Джэсон.

– Тем лучше. – Он все равно узнает все у банкира. – В противном случае, могут быть неприятные последствия.

– Можно нам получить наши паспорта, господин Губер? – снова попросила Дебора.

– Пока нет. Где ваши визы?

Джэсон подал их Губеру, и тот сделал надпись: «Политически неблагонадежны» и вернул со словами:

– Этого достаточно, чтобы посетить Зальцбург и вернуться обратно.

Заметив испуг и растерянность Джэсона, он ледяным тоном добавил:

– Успокойтесь, Отис. Ваш друг Бетховен так же политически неблагонадежен, как и Шуберт. Ваш идеал Моцарт тоже считался таковым.

Подчиняясь голосу благоразумия, Джэсон промолчал, и Дебора спросила:

– Можно нам ехать почтовой каретой? – Она ни за что не хотела пользоваться услугами Ганса.

– Скорый дилижанс отправляется до Зальцбурга только раз в неделю и делает остановку в Линце, что отнимет у вас немало времени. Да и рессоры у него неважные; часто ломаются оси, экипаж переворачивается, и нередко пассажиры получают увечья. В собственной карете ехать куда безопаснее.

– Это приказ, господин Губер? – спросила Дебора.

– Нет, совет. Дружеский совет. Просто я хочу избавить вас от неудобств и опасностей.

– А если погода ухудшится, и нам придется задержаться в Зальцбурге и вернуться в Вену лишь в первых числах января, когда истечет срок наших виз? Или если Бетховен не исполнит заказа в срок?

– Вам придется обратиться за разрешением продлить визы.

– А дальше?

– Стоит ли гадать.

– Как же нам быть? – воскликнула Дебора.

– Уезжайте из Вены совсем, и мы вернем вам паспорта. Бетховен может прислать вам ораторию в Бостон.

Джэсон молчал.

– Что ты решил? – спросила Дебора.

– Я должен увидеть законченную ораторию, прежде чем ее принять. Господин Губер, а что если визы у нас украдут? Или мы их потеряем?

– Без документов вас посадят в тюрьму.

Джэсон спрятал документы во внутренний карман, где хранил деньги, и сказал:

– Что ж, придется быть осмотрительнее. Мы можем идти, господин Губер?

– Разумеется. При условии, что вы не станете нарушать законов нашего гостеприимства. Или угрожать нашей безопасности.

Проводив их до дверей, он сказал Деборе:

– Вы прелестная женщина, госпожа Отис, к чему вам лишнее беспокойство? При вашем богатстве вы могли бы вести весьма приятную жизнь. Самым мудрым для вас было бы покинуть Вену, пока не поздно.

Джэсон поспешил увести жену из кабинета Губера. На улице его удивил взгляд Деборы, она смотрела на него глазами, полными слез.

– Если тебе до сих пор не ясно, почему я все это предпринял, то ты этого уже никогда не поймешь, – опечалившись, сказал он. – Долг полицейского предупреждать об опасности, а Губер прежде всего полицейский, да еще пытающийся выведать наши намерения. Прошу тебя, Дебора, разреши мне все решать самому. Нам нужно повидаться с Гробом, чтобы ускорить поездку в Зальцбург.

Гроб ничуть не удивился, узнав о краже денег, а лишь упрекнул Джэсона, что тот не последовал его совету и не положил деньги в банк.

– Я хвалю госпожу Отис за ее разумное решение поместить деньги на свое и на ваше имя, это облегчит формальности. – Банкир с горестным видом покачал головой. – Подумать только, сколько денег пропало зря! Какая неосмотрительность! – Предположение об участии в краже полиции он отверг как нелепое. – Мы не варвары, господин Отис! Вена самый цивилизованный город в мире. Это не иначе, как дело рук собутыльников Шуберта.

– Вы повторяете слова Губера.

– Что ж, он прав.

– А когда я позволил себе замечания в адрес полиции, он меня оборвал.

– Опять же он прав. Губер гордый человек и не любит, когда ему возражают. Подчинитесь ему, и с вашими бедами будет покончено. Сколько денег вы хотите взять с собой в Зальцбург, господин Отис?

– Все зависит от того, сколько времени потребуется Бетховену на ораторию. У вас есть от него новости?

– Нет. Я положил на его имя пятьсот гульденов. Вы знаете, что на него подчас трудно рассчитывать.

– Губер говорит то же самое.

– Это каждому известно, – пожал плечами Гроб.

– Губер нам сказал, что Моцарт был политически неблагонадежен. Вам известно почему?

– Причин могло быть множество. Я бы не стал теперь их доискиваться. Бетховен, по словам Шиндлера, уже принялся за ораторию. На ваше счастье, он, может, и закончит работу в срок. Так сколько вам надо денег?

– Пятьсот гульденов на поездку в Зальцбург и обратно, – ответил Джэсон.

– Вполне достаточно, – согласился Гроб, – при том условии, что вы поедете собственным экипажем.

– Собственным экипажем? – изумилась Дебора. Они еще не решили этого вопроса. Значит, Гроб все-таки разговаривал с Губером.

– Да. Неразумно пользоваться почтовой каретой, когда в вашем распоряжении есть собственная. И к тому же к вашим услугам такой опытный кучер.

Через неделю они готовы были отправиться в Зальцбург. Джэсон получил от Эрнеста Мюллера рекомендательное письмо к Констанце, но, предпочитая оградить себя от порицаний, ничего не сказал ему о пропавших деньгах.

И все же при выезде из Вены, несмотря на все меры предосторожности, принятые Джэсоном, стража остановила их карету, а увидев на визах надпись «Политически неблагонадежны», солдаты подвергли их допросу и тщательно обыскали багаж, хотя на этот раз не обнаружили ничего предосудительного. Джэсон оставил все книги на Петерсплац, захватив лишь одежду, адреса и рекомендательное письмо, которое солдаты прочли и возвратили без единого слова.

Лишь когда ворота города остались позади, Джэсон с облегчением вздохнул.

– Давай наслаждаться жизнью и не думать о будущем. Что бы ни случилось, – сказал он, радуясь ясному небу над головой.

– Разве я тебя упрекаю? – спросила Дебора.

– Нет. Но кто знает, что нас ждет впереди.

– Не будем ни упрекать, ни осуждать друг друга. Что бы ни случилось.

Джэсон не ответил, он смотрел в окно на окрестный пейзаж. Карета спокойно катилась по ровной дороге, и они чувствовали себя в ней уютно, но вскоре небо стало заволакивать тучами. Поднялся сильный ветер.

– Погода, кажется, портится. Нас может застать в дороге буря, – упавшим голосом проговорил Джэсон.

 

Зальцбург

 

На следующий день небо обрушило на них такой страшный ливень, что земле, казалось, грозил новый потоп. Но Ганс что есть мочи гнал лошадей, словно привычный к такой непогоде. После полудня одна из лошадей захромала, карету начало трясти и она опасно накренилась, угрожая перевернуться. Джэсон приказал Гансу сделать остановку на почтовой станции, где они сменили лошадей; но через несколько миль одна из свежих лошадей потеряла подкову.

Шагом они доехали до кузницы, но кузнец не обещал, что заново подкованная лошадь благополучно доберется до Зальцбурга.

– Дорога скользкая, все может случиться, – сказал он. – В такую вот погоду и случилась беда с каретой Марии Терезии. Карета перевернулась, и Мария Терезия поранила лицо, а она и без того не славилась красотой. Не дай бог, чтобы с вами такое случилось. Между прочим, ходили слухи, что кто-то заранее это подстроил. Наверное, ее враги. А колеса у вас в порядке?

Джэсон попросил кузнеца осмотреть карету, и тот покрепче укрепил колеса на оси.

Погода все ухудшалась, и при въезде в Линц за пеленой дождя пополам со снегом ничего нельзя было разглядеть. Ганс вел лошадей почти шагом. Из-под колеса вылетел камень и рикошетом попал в окно кареты с той стороны, где сидела Дебора; он разбил окно, чуть не поранив ей глаз. Ледяной ветер обжег лицо, холод пронизывал насквозь. Джэсон поспешно заткнул окно плащем, ветер теперь не задувал внутрь, но они продолжали дрожать от стужи.

На скользком пути Ганс стал погонять лошадей, и карета чуть не съехала в канаву; Дебора сидела с закрытыми глазами в твердой уверенности, что их ждет неминуемая гибель. Но они без новых происшествий добрались наконец до Линца.

На следующий день снегопад прекратился. В Линце Джэсону удалось послушать увертюру Моцарта к «Дон Жуану», его «Концертную симфонию» для скрипки, альта и оркестра ми-бемоль мажор, а также его последнюю симфонию «Юпитер», и настроение его заметно поднялось. Он признался Деборе, что остановка в Линце явилась для него настоящим праздником.

Все места на концерте, происходившем в оперном театре, были заняты, и каждое произведение встречалось бурной овацией. Публика в Линце чтила Моцарта и его музыку, с удовлетворением отметил Джэсон.

Джэсона и Дебору глубоко тронула торжественная красота «Концертной симфонии», увертюра к «Дон Жуану» пробудила в Джэсоне страстное желание послушать оперу целиком, а «Концертная симфония» заставила задуматься, что явилось причиной столь печальных и грустных раздумий Моцарта; его также удивило, почему никому не известно, отчего симфония названа «Юпитер».

Они въехали в Зальцбург по Линцерштрассе. Небо было безоблачным, и при ярком солнечном свете город предстал перед ними во всем своем великолепии.

Зальцбург оказался самым прекрасным городом, который Джэсону когда-либо приходилось видеть. Горы окружали Зальцбург, обрамляли его, возвышались над ним. Их вершины белели от снега, а на земле снег растаял, что их очень обрадовало. Зальцбург можно было воспевать, рисовать с него картины, и трудно было поверить, что Моцарт ненавидел этот город. Неужели это действительно так, удивлялся Джэсон. Ведь здесь Моцарт родился.

Джэсон приказал Гансу остановиться на мосту через реку Зальцах, отделявшую старый город от нового.

– Моцарт уезжал отсюда, как только ему представлялась возможность, – сказал Джэсон. – И все-таки Зальцбург один из живописнейших городов мира.

Старый Зальцбург приютился в изгибе горы Монхсберг, на вершине которой стояла крепость Гогензальцбург, словно корона венчавшая город и доминировавшая над ним, являя собой величественное зрелище.

По совету Эрнеста Мюллера, они остановились в маленькой гостинице, расположенной на берегу реки. Джэсон снял весь верхний этаж. Их гостиная выходила на реку Зальцах, а из спальни был виден старый город. Джэсон любовался открывавшейся панорамой: замком Гогензальцбург и той частью города, где родился Моцарт.

Джэсону не терпелось поскорее осмотреть все места, связанные с жизнью Моцарта, а Дебора мечтала лишь о том, чтобы отдохнуть с дороги. Он решил немедленно отправиться к Констанце, но Дебора остановила его:

– Если ты явишься к ней без приглашения, это вызовет у нее недовольство, и она, возможно, не захочет с тобой говорить. Или вовсе откажется принять. – Над Зальцбургом уже сгущались тихие альпийские сумерки. – Дай ей приготовиться к встрече.

Вняв совету Деборы, Джэсон послал Ганса по адресу Констанцы, приложив к рекомендательному письму коротенькую записку:

«Глубоко тронутый красотой музыки Моцарта и Вашей преданностью ему, я приехал в Зальцбург отдать дань уважения той, которая была ему ближе и дороже всех на свете».

Ганс вернулся в растерянности.

– Я постучал в дверь, мне открыла служанка и подтвердила, что это действительно дом госпожи Констанцы фон Ниссен.

– Ты отдал ей письма?

– Да. Но она захлопнула дверь перед моим носом.

– Почему ты не дождался ответа?

– Я сделал все, как вы велели, господин Отис, но служанка сказала, что госпожа фон Ниссен даст ответ, когда пожелает и если сочтет нужным. Я ничего не мог поделать.

Джэсон старался унять свое нетерпение, но когда по прошествии нескольких дней ответа все не было, он решил отправиться к Констанце сам. Узкий проход, вьющийся вверх по горе Ноннберг, местами был крутоват, и ему приходилось поддерживать Дебору, чтобы она не упала. Служанка, открывшая на стук дверь, смерила их безразличным взглядом.

–. Вы отдали письма госпоже Ниссен? – спросил Джэсон. Служанка кивнула.

– Могу я надеяться на скорый ответ? Я господин Отис из Америки. – Служанка пожала плечами.

– Госпожа фон Ниссен дома? – спросила Дебора.

– Нет.

– Она уехала из Зальцбурга?

– Нет.

– Так где же она?

Служанка молчала. Джэсон быстро вложил в конверт двадцать пять гульденов и написал записку:

«Уважаемая госпожа Ниссен, примите сей скромный дар от ваших почитателей в Америке в знак восторженного признания услуг, оказанных Вами Моцарту и его музыке. Мы проделали долгий путь в надежде встретиться с Вами, и если нам выпадет такая честь, пока мы находимся в Зальцбурге, мы будем Вам чрезвычайно признательны».

В постскриптуме он приписал свой адрес.

На следующее утро от Констанцы пришел ответ; она извинялась, что не смогла принять их сразу, и писала, что если они проявят немного терпения, она в скором времени будет рада с ними повидаться.

Прошла неделя, а от Констанцы не было никаких вестей, и Джэсон начал терять надежду. Без свидания с сестрами Вебер все его поиски были обречены на провал. Неужели Губер предупредил сестер, чтобы они не встречались с ним? Или тут кроется что-то другое?

Пытаясь рассеяться, они осматривали город и окрестности, и Дебора радовалась, что ноябрь выдался таким сухим и теплым.

– Тут такой сухой, бодрящий воздух, что я чувствую себя обновленной. Посмотри, какую удивительную ясность и чистоту придает всему этот серебристый свет, столь характерный для поздней осени. – Дебора приходила в восторг от древних замков и великолепных усадеб, великого множества прекрасных церквей; любовалась мраморным фасадом собора, его шпилями, возвышавшимися над старым городом, искусно распланированными старинными площадями, монументальными фонтанами и большим числом разнообразных статуй, украшавших город; красивыми видами, открывающимися отовсюду; везде, куда ни кинешь взор, видны были горы, цепью опоясывающие Зальцбург.

Джэсон отдавал предпочтение дому на Гетрейдегассе, где родился Моцарт. Как-то утром, вручив слуге два гульдена, он проник в дом, когда там никого не было. Полы на верхнем этаже, где жил Моцарт, были старые, деревянные, а на остальных этажах был настлан паркет. Но тут Джэсону пришлось уйти: вернулись жильцы, а они не жаловали любопытных посетителей. Джэсон побывал и в доме на Ганнибалплац, где Моцарт провел последние годы своей жизни в Зальцбурге, но это посещение разочаровало его – дом ничем не отличался от множества ему подобных, виденных им в Вене, он оказался совсем неприметным. Зато архиепископский дворец Резиданц, внушительный и обширный, произвел на него впечатление, а в темных узких и кривых улочках старого города ему слышались шаги Моцарта. Но бесконечные скитания по городу утомляли, осмотр достопримечательностей не приносил успокоения; в голове по-прежнему теснилось множество загадок.

Прошло две недели после их приезда в Зальцбург. Джэсон лежал в постели, ему не хотелось вставать, он потерял интерес к замкам и церквам и, казалось, ко всему на свете. Завтра первое декабря, а значит, близится срок их возвращения в Вену. Нужно как-то встретиться с Констанцей, возможно, отправиться к ней без приглашения; но Дебора умоляла потерпеть еще немного.

Он смотрел на крепость Гогензальцбург: вот так же она когда-то возвышалась перед Моцартом, молодым и полным сил, каким был теперь он сам. Наверное, и на Моцарта, думал Джэсон, вид этого замка действовал столь же угнетающе.

– Тебе не кажется, что служанка могла взять деньги себе? – спросил он.

– Весьма вероятно. Теперь я понимаю, как эти бесконечные путешествия изнуряли Моцарта, отнимали у него силы и укорачивали жизнь.

– Но убило его не это. Я не могу ждать вечно, и все же не жалею, что мы решились на это путешествие. А ты?

– Я тоже, – ответила она, понимая, что любой другой ответ может вызвать неудовольствие.

Он посмотрел на нее с нежностью, в этот момент она была для него дорогим, единственно близким человеком, без которого он не мыслил себе жизни.

Стук в дверь прервал их разговор. На пороге стоял Ганс с приглашением от госпожи фон Ниссен. Она высказывала надежду, что они все еще находятся в Зальцбурге, и просила навестить ее на следующий день.

 

Констанца

 

 

«Дражайшая, любимейшая жена моя.

Я просто не могу тебе выразить, с каким нетерпением я жду нашей встречи. Мое единственное желание: чтобы ты поскорее вернулась из Бадена. Когда я вспоминаю, как счастливы мы были вместе, дни, проведенные без тебя, кажутся мне одинокими и печальными. Моя драгоценная Станци, люби меня вечно, так, как я люблю тебя. Целую тебя миллион раз и страстно жду твоего возвращения.

Любящий тебя Моцарт».

 

Эти строки вспомнились Джэсону, когда они с нетерпением готовились к визиту, словно отправлялись на свидание с самим Моцартом.

Дебора оделась как можно элегантнее, а Джэсон нарядился в голубой жилет и серые брюки, любимые цвета Моцарта.

Они с трудом поднимались по крутому, петляющему вверх переулку к дому Констанцы, и Джэсон жалел, что не может пуститься бегом, чтобы сократить дорогу.

– Посмотри, – воскликнула Дебора, остановившись, чтобы перевести дух. От возбуждения у нее сильно билось сердце, и она подумала, что Констанце, должно быть, нелегко ежедневно совершать столь утомительный путь. – Мы почти у самой Монхсберг и прямо под замком Гогензальцбург. Какой великолепный вид! Как ты думаешь, мы у нее что-нибудь узнаем?

– Мы еще не познакомились с ней, Дебора, а ты уже загадываешь.

– Ты читал письма Моцарта к ней.

– Его письма сама любовь и нежность. Но это не значит, что Констанца отвечала ему тем же. Я не нашел ни единой строчки, написанной ее рукой.

Они продолжали подниматься в гору, и когда прямо перед ними возникли стены Гогензальцбурга, Дебора вспомнила, что эта крепость раньше служила тюрьмой, и невольно замедлила шаги. Джэсон смотрел на все вокруг с благоговейным восторгом. Он ждал этой встречи и в то же время чего-то страшился. Констанца пела в одной из месс Моцарта, но, может быть, природа не дала ей и крупицы того таланта, которым так щедро одарила ее мужа?

– Я останусь здесь, Дебора, до тех пор, пока не выясню все до конца.

– А если тебе не удастся обнаружить ничего важного? Если впереди тебя ждет разочарование?

– Пусть так. Но одно из двух: либо я докажу, что его отравили, либо удостоверюсь, что был неправ.

Служанка сразу провела их в гостиную. Джэсон шепнул Деборе:

– Не дай бог, спросить чего не следует.

– Может быть, не надо слишком настаивать, она только испугается, замкнется, и мы ничего не добьемся, а лишь толкнем ее в объятия Губера.

– Я буду обращаться с ней почтительно и не задавать неуместных вопросов.

– Разумеется. Иначе она сочтет тебя нескромным.

Джэсон ходил по гостиной, внимательно ко всему приглядываясь, в надежде, что обстановка дома поможет ему разгадать характер хозяйки. Гостиная с некоторой навязчивостью напоминала о Моцарте, по стенам были развешаны его портреты: Моцарт зрелых лет с задумчивым и печальным лицом; Моцарт подросток и его сестра, играющие в четыре руки, а отец с гордостью наблюдает за ними; портрет Моцарта в придворном костюме габсбургского эрцгерцога, с маленькой позолоченной шпагой на боку. И ни одного портрета, изображающего Констанцу с Моцартом.

Внимание Деборы привлек элегантный, обитый серым бархатом шезлонг, блестящий паркетный пол, прекрасные мраморные подоконники, фарфоровые статуэтки, в строгом порядке расставленные на каминной полке, и то, что, видимо, было главным предметом всей обстановки: шкаф, по форме напоминающий гроб, окруженный двумя рядами зажженных свечей, в котором хранились предметы, видимо, дорогие сердцу хозяйки.

Появление Констанцы заставило их позабыть обо всем. Она вошла медленной величавой походкой, явно рассчитанной на то, чтобы произвести впечатление. На вид она оказалась не так стара, как ожидала Дебора, но и не так привлекательна, как предполагал Джэсон: хрупкая небольшого роста пожилая женщина с бледным лицом. На ней было нарядное белое платье, отделанное кружевами, чересчур, однако, моложавое для ее возраста; пышные рукава и глубокий вырез открывали холеные руки и шею. Наряд подчеркивал все еще стройную фигуру, которой так гордился когда-то Моцарт.

Джэсону Констанца показалась старой, но он вспомнил, что прошло уже тридцать три года после смерти Моцарта. Ей, наверное, было больше шестидесяти, хотя кожа ее по-прежнему оставалась гладкой и без заметных морщин.

Увидев молодых, приятной наружности и хорошо одетых гостей, Констанца улыбнулась, и ее темные глаза оживились.

Джэсон низко поклонился, представил Констанце Дебору и сказал:

– Для нас это большая честь познакомиться с женой господина Моцарта.

Она улыбнулась, словно ей не раз уже приходилось слышать подобные слова, и ответила:

– Будь Вольфганг жив, он был бы рад с вами встретиться. Вы приехали купить какие-нибудь его сочинения? У меня до сих пор хранятся некоторые оригиналы его партитур.

– Нет, мы приехали не за этим.

– Но вы передали мне двадцать пять гульденов.

– Вы не поняли меня, госпожа Моцарт…

– Госпожа Ниссен. Фон Ниссен. Я вышла замуж во второй раз уже много лет назад. В 1809 году.

– Простите. Я был так взволнован встречей с вдовой Моцарта, что…

Она прервала его:

– Если вам не нужны партитуры, так чего же вы тогда хотите?

– Мы хотим познакомиться с самым близким Моцарту человеком, – объяснила Дебора.

– Уж не собираетесь ли вы писать еще одну книгу о Вольфганге?

Взгляд Констанцы сделался подозрительным, и Дебора поняла, почему она так долго откладывала встречу.

– Мой муж композитор, – пояснила она, – он приехал пода, чтобы на месте познакомиться с музыкой вашего покойного мужа.

– Неужели вы только за тем приехали сюда из далекой Америки? Американцы, я слышала, отдают предпочтение громкой музыке.

– Мы приехали, чтобы, кроме того, заказать ораторию Бетховену.

– И Бетховен согласился?

– Да, – с гордостью произнесла Дебора. – Он пишет ораторию для бостонского Общества Генделя и Гайдна, которое представляет мой муж.

По всей видимости, на Констанцу это произвело впечатление, и она почти доверительно сказала:

– Ниссен заканчивает биографию Вольфганга. Книга уже почти готова, она будет лучшей биографией Вольфганга, ведь Ниссен писал ее с моих слов.

– Не потому ли, госпожа Ниссен, вы не могли встретиться с нами раньше?

– Мой супруг уезжал в Мюнхен и Мангейм договориться об издании книги, и мы были очень заняты.

Дебора заметила, что Констанца держит в руках небольшую сумочку, расшитую золотым бисером и украшенную изображением красных сердец, которую она нервно теребила.

Дебора выразила восхищение красивой вещицей, и Констанца пояснила:

– Это подарок Вольфганга. Он преподнес мне ее в годовщину нашей свадьбы.

– Мы слышали, что Моцарт был очень щедрым человеком.

– Очень. Я вышла замуж во второй раз лишь потому, чтобы не остаться одной. Хотя я не могу пожаловаться на Ниссена. Почему же вы все-таки приехали из далекой Америки?

– Мы хотели узнать о жизни Моцарта, встретиться с близкими ему людьми, – повторил Джэсон.

Констанца недоверчиво приподняла брови, но промолчала.

– Насколько я понимаю, он был нежной и любящей натурой.

– О, да, он любил, когда его баловали. В особенности, женщины.

– Но люди, с которыми я разговаривал, люди, знавшие его, говорили…

– Никто не знал его лучше меня, – прервала Констанца. – Что же они говорили?

– Говорили, какой это был милый человек, благородный и добрый.

– Он был лучшим из всех музыкантов. Все его любили, – сказала Констанца.

– Все? – переспросила Дебора.

Констанца посмотрела на нее так, словно та позволила себе дерзость.

– Госпожа Ниссен, – сказал Джэсон, – на свете нет человека, которого любили бы все, без исключения.

– А его любили.

– Даже при дворе?

– При императоре Иосифе он был любимцем двора.

– А потом?

– А потом начались эти неприятности во Франции. Даже мне пришлось в 1809 году бежать из Вены от Наполеона. Как раз в тот год, когда я вышла замуж за Ниссена.

– Значит, вы не считаете, что двор в какой-то степени виновен в его смерти?

– Что вы хотите сказать? – Констанца вновь насторожилась.

– Ведь новый император и дворяне позабыли о Моцарте? Проявили к нему полное равнодушие. К концу его жизни.

– Многие позабыли о нем. Но не все. Последние несколько лет жизни с Вольфгангом были самыми тяжелыми для меня. – На лице ее появилось грустное выражение, всем своим видом она хотела показать, как много ей пришлось выстрадать. – Когда он заболел в последний раз, у меня было предчувствие беды. Сколько мучений выпало на мою долю!

– И Сальери тоже о нем позабыл? – спросил Джэсон.

– Сальери болен. А я знаю, что значит болеть. Я тоже долгое время болела. Всю свою жизнь с Вольфгангом я никогда не чувствовала себя здоровой. А когда слег он, это явилось для меня последним ударом. Я едва выжила, – грустно прошептала она.

И живешь уже тридцать три года, подумал Джэсон, и при том имеешь прекрасный вид.

– И много вы с тех пор болели, госпожа Ниссен? – спросил он.

– К счастью, нет, Ниссен только и делает, что заботится обо мне.

– Но вы поженились лишь в 1809 году.

– Стоит вам стать известным человеком, как о вас начинают говорить бог знает что.

– Люди не перестают удивляться, почему Моцарт так безвременно скончался. Он умер таким молодым, – сказал Джэсон.

– В тридцать пять лет? – удивилась Констанца.

– Разве это старость? И так внезапно, неожиданно.

– Его лечили лучшие доктора, – решительно объявила Констанца.

– Вы хорошо знали доктора, который его лечил? Вы его сами выбрали? Это был опытный доктор?

– Опытный! Клоссет считался самым модным доктором в Вене! – Констанца вспыхнула, уничтожающе посмотрела на них, словно они запятнали ее безупречную репутацию. Она жаждала оправдаться и, презрев всякую сдержанность и осторожность, сказала:

– Я никогда не забуду той минуты, когда узнала, что Вольфганг серьезно заболел. Как смеют они обвинять меня в равнодушии, не испытав ничего подобного! Пусть поставят себя на мое место. Меня все покинули, когда я больше всего нуждалась в помощи. – И Констанца начала изливать свою душу.

– Это случилось в ноябре 1791 года, Вольфганг упросил меня остаться в Бадене после конца сезона. Я принимала там ванны, лечила свое слабое здоровье, тамошние воды хороши против подагры, ревматизма, паралича, всяких спазм, нервных расстройств, головных болей, болезней ушей, глаз и желудка. Мы с Вольфгангом верили в их целебные свойства, и я знала, что он не хочет торопить меня с возвращением.

Поэтому когда младшая сестра Софи срочно известила меня, что с Вольфгангом плохо, я поскорее вернулась в Вену. Путь не занял много времени, ведь от Вены до Бадена всего четырнадцать миль. В квартире на Раухенштейнгассе Вольфганг лежал в постели без сознания.

Софи сидела у его кровати. Он уже давно болен, сказала она, и я рассердилась на Вольфганга, что он мне ничего не сообщил. Но Софи не потеряла присутствия духа, она с самого начала позвала нашего семейного доктора Клоссета.

– Клоссет считался хорошим доктором? – перебил ее Джэсон.

– Самым лучшим, – раздраженно подтвердила Констанца. – Я же сказала вам, что Клоссет был самым модным доктором в Вене. Он был немногим старше Вольфганга, и когда мне его рекомендовали, он был известен во всей империи. Он пользовал многих знатных особ. Клоссет состоял личным лекарем князя Кауница, за что получал ежегодно тысячу гульденов; он лечил фельдмаршала Лоудона, нашего героя и полководца; к нему обращались даже члены императорской семьи. Я сделала верный выбор. Между прочим, Клоссет прекрасно говорил по-французски и по-итальянски.

– Кто его вам рекомендовал? – спросил Джэсон.

– Барон ван Свитен. Директор придворной библиотеки И цензор.

– Пользовался ли барон благосклонностью нового императора Леопольда?

– Иосиф к нему относился лучше. Отчего это вас интересует?

– Я спросил к слову. Каков же был диагноз Клоссета?

– Он ничего не мог сказать, – вздохнула Констанца. – Мне кажется, он так и не определил болезни.

– А по-вашему, госпожа Ниссен? Что же у него было? Она недоуменно покачала головой.

– Для меня это тоже осталось загадкой.

Дебора сделала знак Джэсону, чтобы тот замолчал, и Констанца возобновила рассказ.

– Софи сказала мне, что Вольфганг заболел после того, как съел какое-то кушанье. А ведь ему приходилось быть очень разборчивым в пище, но спросить, что такое он съел, я не могла, потому что когда он пришел в себя и увидел меня возле постели, то так обрадовался, что я не осмелилась его огорчать. Но позже Софи рассказала, что его тошнило и от любой пищи теперь открывалась рвота. Как-то вечером он снова впал в беспамятство, а когда пришел в себя и увидел у постели Клоссета, то воскликнул:

«Неужели меня отравили? Плохой пищей, доктор? На ужине у Сальери?»

Клоссет смутился и в растерянности ответил: «Чепуха! Это невозможно. Вы просто расстроены, Моцарт».

«Но у меня невыносимые боли в желудке».

«Все болезни прежде всего поселяются в желудке», – ответил Клоссет.

Когда же Вольфганг продолжал жаловаться на спазмы, Клоссет объявил, что у него лихорадка, и постарался прежде всего снизить жар и дал ему лекарство. В течение нескольких дней я верила диагнозу Клоссета, и, казалось, Вольфганг тоже ему верил, потому что его правда сильно лихорадило.

Только жар не спадал, и у него начали опухать руки, он не мог больше держать партитуру, – он работал над реквиемом, который, по его словам, писал уже для себя, – а боли в желудке не проходили, силы убывали, он страшно мучился и принялся опять твердить об отравлении; тогда мне вновь пришлось позвать доктора Клоссета.

На этот раз Клоссет позвал для консилиума еще одного доктора, доктора фон Саллаба. Это меня обнадежило, потому что Саллаба, при всей его молодости, пользовался еще большей славой, чем Клоссет, и тоже был в моде – он состоял главным врачом Венской городской больницы. Саллаба осмотрел Вольфганга, послушал его дыхание – Вольфганг дышал с трудом. Саллаба слыл знатоком болезней сердца, в то время как никто лучше Клоссета не лечил лихорадку. Затем они отошли в угол комнаты и принялись совещаться.

Вольфганг, бледный как полотно, лежал на постели и ожидал самого худшего. Они подозвали меня к себе, и Клоссет печально объявил:

«Мне очень жаль, госпожа Моцарт, но надежды нет никакой».

Саллаба подхватил меня: я упала в обморок.

А когда они привели меня в чувство, Клоссет вновь с жалостью повторил:

«Воспаление зашло слишком далеко. Мы не в силах ему помочь».

«И сердце тоже ослаблено болезнью, – добавил Саллаба, – он долго не протянет. Кроме того, он страдает водянкой головы».

Что я могла сказать Вольфгангу? Я сама едва держалась на ногах. Когда я передала Софи слова докторов, это ее потрясло.

«Но, по всем признакам, у него поражены почки, – сказала Софи. – У него головокружения, рвота и он без конца теряет сознание, а теперь опухли не только руки, но и все тело».

Я слегла от горя, а спустя неделю после разговора с докторами, всего лишь неделю, Вольфганга не стало.

Омраченная воспоминаниями, Констанца замолчала. Но она рассказывала не о Моцарте, подумал Джэсон, она рассказывала о себе. Он ожидал узнать от вдовы больше, чем от кого бы то ни было, но пока она не прибавила ничего нового к тому, что он уже знал.

– Где теперь доктор Клоссет? – спросил Джэсон.

– Умер. В 1813 году. Насколько я знаю, от лихорадки.

– А доктор Саллаба?

– Тоже умер. Через несколько лет после Вольфганга. Они были лучшими докторами Вены. Я сделала для Вольфганга все, что было в моих силах.

– Мы в этом не сомневаемся, – стараясь утешить ее, сказала Дебора. – Для вас это было ужасным испытанием, госпожа фон Ниссен.

Констанца бросила на нее полный благодарности взгляд.

– Моя сестра Софи, которая была рядом со мной в те тяжелые дни, может подтвердить, что это были самые лучшие доктора.

– Мы не сомневаемся в этом, – подхватил Джэсон. – Но вы сказали, что симптомы указывали на болезнь почек. Будь он отравлен, наверное, в первую очередь пострадали бы почки?

– Я осталась бедной вдовой, – продолжала Констанца. – И с плохим здоровьем. Кто посмеет сомневаться в словах личного врача самого канцлера?

– Значит, ни того, ни другого уже нет в живых? – словно не веря, повторил Джэсон. Важнейшая часть доказательств оказалась навсегда потерянной.

– Они умерли давным-давно. Но довольно об этом. Мне сейчас тяжело вспоминать о смерти Вольфганга. Одно мое решение – это мои сыновья, их у меня двое. Какой они были для меня опорой!

– Не могли бы мы с ними познакомиться? – спросила Дебора.

– Нет. Мой старший сын сейчас в Италии, а младший Польше. Это я нашла для Вольфганга самых лучших докторов. Никто не смеет бросить мне обвинение.

– Разумеется, – подтвердила Дебора. – Вы вели себя мужественно.

– Я сделала все, что было в моих слабых силах.

– А что вы можете рассказать о последних часах его жизни? – спросил Джэсон. – О последней ночи? Как он умирал?

Констанца принялась всхлипывать:

– Я не могу об этом говорить.

– Простите, я не хотел вас огорчать.

– И все-таки огорчили, – Констанца вытерла слезы спросила:

– Так вы не хотите купить партитуры Вольфганга?

– Я бы с радостью, но мы приехали не за тем.

– Понимаю. – В голосе Констанцы появились холодные нотки. Она поднялась. – Днем я всегда принимаю ванну, нам привозят воду из Бад Гостейна, здесь неподалеку. Она не такая целебная, как баденская, но прекрасно действует а кожу. Я не хочу показаться невежливой, но мне нечего вам больше сказать.

Констанца поджала губы, и Джэсон понял, что она не намерена продолжать разговор. Но ему необходимо было узнать еще кое-что, и он постарался подыскать разумную причину:

– Эрнест Мюллер говорил, что ваши сестры тоже хорошо знали Моцарта.

– Эрнест Мюллер? – Констанца повторила имя с явной неприязнью. – Он одолжил у Вольфганга деньги и так никогда их не вернул.

– Я знаю, он говорил об этом.

– Это его не оправдывает. В особенности перед бедной вдовой с двумя маленькими детьми.

– Сколько он взял взаймы, госпожа Ниссен?

– Не помню… Пятнадцать-двадцать…

– Двадцать пять гульденов? – докончил Джэсон.

– Да, кажется, так.

Джэсон подал ей двадцать пять гульденов.

– Эрнест просит прощения, что вам пришлось так долго ждать.

– Целых тридцать пять лет! Это вы не из своего кармана, господин Отис?

– Нет, я исполняю просьбу Эрнеста Мюллера. Констанца не стала упорствовать.

– Вы не любите Мюллеров, не так ли, госпожа Ниссен?

– А за что их любить? При жизни Вольфганга они втерлись к нему в доверие, льстили ему, чтобы он занимал их в оркестре, а теперь только мутят воду. Поднимают шум вокруг его смерти. О, я знаю, это они навели вас на мысль заняться поисками.

– Какими поисками?

– Искать улики против Сальери. Они всегда ненавидели Сальери.

– А разве Моцарт его любил?

– Это другое дело. У Вольфганга были на то свои причины. – И тут же поправилась: – Все оперные композиторы ненавидят друг друга. Так уж водится.

– Такой добрейшей души человек, как Моцарт?

– Вот именно, добрейшей. А Сальери считал любого композитора соперником, кроме Глюка, своего наставника.

– Значит, Моцарт справедливо считал Сальери своим врагом?

– У Вольфганга было много врагов. – Констанца снова сжала губы.

– Но он не доверял Сальери?

– А вы разве доверяете всем и каждому, господин Отис? Джэсон промолчал.

– Возможно, причиной его ранней смерти была ошибка, допущенная докторами, – спросила Дебора. – Возможно, они поставили неверный диагноз?

– Нет, – твердо ответила Констанца. – Это были лучшие доктора в империи. Если они ошиблись, значит, ошибся бы и любой другой. Пусть Вольфганг покоится в мире.

Но где, молчаливо возмутился Джэсон. Он теперь не сомневался, что Клоссет и фон Саллаба способствовали смерти Моцарта, пусть они совершили не прямое убийство, но своим небрежным отношением, невежеством и равнодушием ускорили кончину композитора. Они явились невольными убийцами, а возможно, и не такими уж невольными, кто знает. У дверей он спросил:

– Госпожа фон Ниссен, позвольте задать вам еще один вопрос.

Констанце не терпелось расстаться с ними, но, движимая любопытством, она остановилась.

– Вы были знакомы с Катариной Кавальери? Взгляд ее сделался бесстрастным.

– С Кавальери, которая пела партию Констанцы в «Похищении из сераля», – пояснил Джэсон.

– Ах, с ней! Да, я знала Кавальери.

– Говорят, она была любовницей Сальери. Констанца пожала плечами, словно не придавая этому значения.

– Вы были с ней близко знакомы?

Не успела Констанца ответить, как в дверях появилась пожилая женщина; она с надменным видом прошла в гостиную, очевидно, выбрав для своего появления самый подходящий момент. Констанца, с трудом сдерживая раздражение, представила незваную гостью:

– Моя старшая сестра госпожа Алоизия Ланге. Так вот она, та самая Алоизия Вебер, первая любовь Моцарта, красавица в семье. От ее красоты теперь не осталось и следа. Алоизия, прищурившись, высокомерно рассматривала гостей, в лице ее было что-то хищное – острый нос и подбородок, резко очерченные скулы. Обильные румяна только подчеркивали многочисленные морщины.

– Я близко знала Кавальери, – сказала Алоизия, – была ее дублершей в «Похищении из сераля» и много раз пела с ней.

– Моя сестра была раньше оперной певицей, – пояснила Констанца.

Похоже было, что Алоизия подслушивала их разговор соседней комнате.

– Как, по-вашему, Кавальери относилась к Моцарту? Благожелательно или нет? – спросил Джэсон.

– В зависимости от того, в каких ролях он ее занимал. Я припоминаю…

– Господин Отис, я устала от беседы, – прервала Алоизию Констанца.

– Извините, госпожа фон Ниссен. Мы можем прийти завтра.

– Нет. Завтра у меня ванна.

– Я могла бы рассказать вам о Кавальери все, что вас интересует, – поспешно вставила Алоизия. – Я знала ее лучше, чем моя сестра.

Но Констанца, желая закончить разговор, повела себя весьма решительно:

– Я дам знать, когда снова смогу уделить вам время. Возможно, на днях, – объявила она и плотно закрыла за Джэсоном и Деборой дверь, прежде чем они успели опомниться.

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.