Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Равнодушный красавец.





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Я тебя спрашиваю, где ты был. Ты отказываешься отвечать. С этим все ясно. Просто на будущее: я тоже начну поступать, как мне вздумается. Мсье гуляет, вот и я уйду, куда захочу. И отчитываться перед тобой не стану. А то слишком удобно все получается. Спасибо. Мсье делает, что ему в голову взбредет, а мадам сиди себе в гостинице, взаперти под замком... всё поняла. Я не понимала... а теперь поняла. Добрый вечер, дамы и господа! Я как дура надрывалась, выступала, пела в прокуренном кабаке... потом шла в гостиницу, как послушная девочка, ждала мсье... А мсье и дома нет. Мсье не волнуется. Мсье знает, что мадам в гостинице... что она спит. Мсье бегает за юбками. Все, хватит. С завтрашнего дня перестану отказываться от того, что предлагают эти типы, которые шлют мне цветы и записки. Шампанское, джаз и всё такое. И мсье поймет, как это весело — ждать. Все время ждать.

Эмиль переоделся в халат, ложится на кровать, закуривает и разворачивает газету, которая скрывает его лицо.

Читай свою газету. Читай свою газету, вернее, притворяйся, будто читаешь. Я все равно буду кричать... (В стенку стучат; она понижает голос) ...кричать, что у меня накипело. Я знаю, что ты слушаешь, ты только притворяешься глухим. Удобная вещь газета. За газетой можно спрятаться, но я за этой газетой вижу твою злобную внимательную рожу, да, дорогой мой, вни–ма–тель–ну–ю. И я буду говорить, все тебе выложу. Всё как есть, мне рот не заткнешь. Читай свою газету. Читай свою газету. Это легче всего. Ты хоть знаешь, что такое болеть, болеть туберкулезом, кашлять, петь для публики, которая ржет и звенит посудой? Знаешь, что такое торопиться домой надеяться, что любимый человек тебя поддержит, и видеть пустую комнату, и ждать?

Ждать. Я назубок знаю эту комнату. Уж как я ее знаю! Рекламу знаю, красную и зеленую: то зажжется, то погаснет, ни дать ни взять ужимки сумасшедшего старика! Такси знаю, которые делают вид, что останавливаются, тормозят и едут дальше. И каждый раз сердце замирает. Лифт знаю, то он переезжает наш этаж, то не доезжает, и другие двери хлопают.

Стрелки этих часов знаю если на них не смотреть, они мчатся на полной скорости, а если смотреть, крадутся как воры... до того медленно, что кажется, они застыли на месте, и думаешь, что часы врут.

Ждать. У тебя ожидание — искусство, китайская пытка. Ты знаешь все фокусы, все самые кошмарные способы причинять боль и вредить. Уж я–то наждалась! Считаю до тысячи, до десяти тысяч, до ста тысяч. Считаю, сколько шагов от окна до двери. Прикидываю, сколько выйдет, если каждый шаг считать за два. Ставлю пластинку. Берусь за книгу. Слушаю... Всей шкурой слушаю, как звери. А иногда не выдерживаю и начинаю звонить. Звоню в один из тех грязных кабаков, по которым ты шляешься и терзаешь других женщин. И вечно ты только что ушел. И вечно никто не знает куда. И уборщица отвечает мне голосом доброй мамочки, с сочувствием. Мм–м, убила бы ее! А может, я тебя убью. Мы знаем женщин, которые убивали любовников и за меньшее.

Ждать. Ждать. Вечно ждать. Есть от чего с ума сойти. А убивают как раз сумасшедшие... Потом я убью себя. Не вынесу жизни без тебя. Наверняка. Ну что поделаешь, инстинкт. Кто против этого устоит? Разве можно устоять? Смотри, я говорю, говорю, кто угодно другой на твоем месте швырнул бы газету, ответил, объяснился, закатил бы мне оплеуху. Только не ты. Ты читаешь газету или притворяешься, будто читаешь. Я бы дорого дала, чтобы увидеть твою рожу за этой газетой. Твою чертову рожу. Эту рожу, которую я обожаю и при виде которой мне хочется взять револьвер и разрядить его в тебя. Слушай, Эмиль, я все обдумала. Сегодня ночью я решила все тебе сказать. Ты привык, что я страдаю молча. Держу все в себе. Но чаша переполнилась. В два часа я дала себе слово, что, если ты вернешься, я промолчу, буду доброй, лягу и притворюсь, что спала, что ты меня разбудил. В десять минут третьего началась пытка лифтом и маши­нами. В четверть третьего твою сестру осенила гениальная, блистательная идея пошпионить, проверить, пришел ли ты в гостиницу, а в половине третьего я потеряла над собой контроль. Я решила – ре–ши–ла,— что заговорю, что с молчанием покончено. Давай, отмалчивайся, читай свою газету, прикрывайся своей газетой. Мне плевать. Я на эту удочку не клюну. Я вижу тебя, вижу, несмотря на газету. Тебя раздражает, что я устроила сцену. Ты к этому не был готов. Думал: «Она — жертва, вот и пускай терпит». Ну нет, нет, нет и нет, я отказываюсь быть жертвой и не позволю себя поджаривать на медленном огне. Я еще поживу. Поборюсь. Я добьюсь того, что мне полагается.

Я тебя люблю. С этим ясно. Я тебя люблю, и в этом твоя сила. А ты — ты тоже говоришь, что любишь. Не любишь ты меня. Если бы ты меня любил, Эмиль, ты бы не заставлял меня ждать, не терзал бы меня постоянно, не таскался бы из кабака в кабак, пока я тебя жду. Я себя грызу. Я превратилась в собственную тень. В привидение... настоящее привидение. Привидение, увешанное цепями, и это ты нацепил на меня все эти цепи. Привидение в каменном мешке.

Знаю, чего бы ты хотел. Знаю. Шляться туда–сюда, делать, что в голову взбредет, спать со всем светом и знать, что я, которую ты якобы любишь, сижу запертая, под замком, в сейфе, а ключ у тебя в кармане. Вот тогда бы ты был спокоен. Это подло. Подло. Твой эгоизм переходит всякие границы. Но ты забыл, что я женщина, а не вещь, что я пою, что я пользуюсь успехом, зарабатываю себе на жизнь, и куча народу готова взять меня под защиту. Куча незнакомых, которые слышат меня по Радио и на пластинках. Да стоит мне только крикнуть, позвать на помощь, и ты костей не соберешь. Эмиль! Так. Ладно!!! Валяй. Читай свою газету, читай свою газету. Ты ее уже давно дочитал. Я тебе советую – перечти еще раз, сверху донизу, снизу доверху, справа налево и слева направо. Ты урод. Ясно тебе? Урод. Мсье спокоен. Мсье желает доказать мне, что он спокоен. А я? Я разве не спокойна? Ну, знаете! Я само спокойствие. Воплощение спокойствия. Не много я знаю женщин, которые сумели бы оставаться спокойными так же долго, как я. Другая не моем месте уже давно вырвала бы у тебя эту газету и добилась бы хоть какого–то ответа. А я нет, я решила остаться спокойной и останусь.

Это ты беспокоишься, а не я. Я не сумасшедшая. Я вижу, у тебя дрожит нога и пальцы на руках побелели! Ты исходишь от злости. Ты исходишь от злости, потому что знаешь, что ты не прав.

Где ты был? Я звонила Тотору, а ты уже ушел, и конечно, с какой–то девкой. Конечно, с той жуткой девкой, с которой ты спишь, когда объявляешь мне, что коллеги попросили тебя смотаться в Марсель. Молчи... я тебя знаю, и ее знаю. Вдвое старше тебя, одета с «блошиного» рынка. Люди на улице отворачиваются. Нашел себе девку, ничего не скажешь! И с этой девкой мсье мне изменяет. Если бы я хотя бы узнала, что ты изменяешь мне со свеженькой девочкой, начинающей, что ты помогаешь ей делать первые шаги и сам от нее без ума. Не скажу, что я была бы в восторге. Нет. Но я бы нашла тебе оправдание. Но так! Старуха, без денег даже, и все время к тебе придирается, и что она тебе дает? Что? Ну скажи ты мне. В конце–то концов. Мужчины – психи. Психи и развратники. Они как чума. Чума. Ты – чума. Вот подходящее слово, я его искала. Ты – чума!

А мое здоровье? Ты о моем здоровье подумал? Ты над ним издеваешься. Если я сдохну, ты от меня избавишься. Думаешь, для здоровья полезно ждать, ждать, ждать, вечно ждать? Ходить от окна до двери и от двери до окна. В этой вонючей гостинице не было телефона. Я поставила телефон. Зачем? Чтобы мсье мог успокоить меня, позвонить: «У меня дела, я там–то и там–то, не волнуйся, милая. Я скоро вернусь». Лишний расход. Звонишь не ты, а твоя сестрица. Телефон превратился в дополнительный инструмент пытки. И так уже был лифт. Был колокольчик внизу. Были ключи в дверях. Были часы на стене. Теперь еще телефон. Я на него смотрю, пожираю глазами. Молчит. Разве мсье подумает, пока его где–то носит, незнамо где,– не желаю знать! — разве мсье подумает, разве ему придет в голову такая мысль: «Она там подыхает одна в гостинице. Не такой уж это труд. Дай–ка я ей позвоню». Нет, чересчур много беспокойства, надо же руку протянуть. Дать понять этой девке рядом, что дома у тебя другая. Отказаться от этой твоей таинственности, от этого «мутизма».

Эмиль! Эмиль! Раз... два... три... ты упрямишься. Цепляешься за свою газету. Прекрасно. Продолжим. Потому что ты же слушаешь. Знаю, ты слушаешь и я тебя раздражаю. Жребий брошен. Выложу тебе всё до конца. Выскажу все, что накопилось за долгие месяцы. Все, что на сердце накипело. Всю муть. Это называется муть. У меня на сердце муть. Страшная муть. Выплесну ее, иначе я задохнусь.

А твое вранье! Какой ты врун! Врать для тебя все равно что дышать. Врешь, и врешь, и врешь, и врешь, и врешь, и врешь. Врешь по любому поводу, постоянно. Если ты говоришь, что пошел купить коробок спичек,— это неправда. Это значит, ты идешь попить пива и наоборот. Ты врешь по привычке, для удовольствия. На днях ты сказал, что идешь к зубному врачу. Я почуяла вранье. Заступаю на пост у гостиницы, где живет твоя девка, твоя старушенция,— и вижу, как ты оттуда выходишь. Не говори, нет, не клянись маминым здоровьем. Я тебя видела. Но зачем было рассказывать про зубного? Правда, что к зубному сходить, что к этой твоей старухе — удовольствие примерно одинаковое. В общем, твое дело. Делай, что хочешь. Меня просто возмущает твое вранье. Ты столько врешь, что сам запутываешься в собственном вранье, увязаешь по уши в своем вранье. Забываешь, что сам же говорил, за тебя прямо неловко. Уверяю тебя. Бывает, я краснею, когда слушаю, как ты рассказываешь совершенно нелепые вещи. А какой апломб, какой апломб! И заметь, я уверена, что и ей врешь, и всем остальным тоже, и твоя жизнь соткана из кошмарных сложностей.

В свое время, вначале, я ревновала, когда ты спал. Ломала себе голову: «Куда он уходит, когда спит? Кого он видит?» – а ты улыбался, расслаблялся, и я начинала ненавидеть тех, кого ты видел во сне. Часто я тебя будила, чтобы с ними разлучить. А ты любил видеть сны и злился, когда я тебя будила. Но я не выносила эту твою блаженную рожу.

Теперь, когда ты спишь, я себе говорю: «Ну вот, мне спокойно: он здесь. Я могу его приласкать, потрогать, посмотреть на него». Но сама я сплю плохо. Почти не сплю. Говорю себе: «Он спит, он не таскается то туда, то сюда. Он мой, я его охраняю».

Эмиль! Клянусь тебе, ты доведешь до того, что прольется кровь. Клянусь тебе. Или доведешь до того, что все полетит к чертям, и сам прольешь кровь, станешь убийцей и сядешь в тюрьму. Представляешь себя в тюрьме? Послушай. Я сдерживалась, у меня хватало терпения с тобой говорить. Но теперь мое терпение на исходе. Предупреждаю: если ты через три минуты... Значит, так: считаю до тридцати. Досчитаю до тридцати и, если ты не уберешь эту свою газету, предупреждаю тебя, что случится несчастье. (Считает.) Раз, два, три, четыре, пять... (До двадцати четырех. На счете двадцать четыре звонит телефон. Она подходит к телефону.) Повезло тебе. Алло, алло! Кто говорит? Нет, это не мсье Эмиль. Мсье Эмиль читает газету. Ах, вот оно что... это вы. Да... Превосходно, подождите. (С трубкой в руке, Эмилю.) Соблаговолишь подойти? Это твоя старушенция, (Молчание.) она просит тебя к телефону. (Молчание.) Нет, мадам. Я... я сказала ему, что это вы. Он не желает себя побеспокоить. Повторяю вам, читает газету. (Громко.) Эмиль, подойдешь к телефону? Да или нет? (В трубку.) Нет. Не подойдет... Но, мадам, я здесь бессильна... Вот как? Вот как? Вы пре­лесть. Он не желает с вами разговаривать, от меня–то вы чего хотите? Ну... (Вешает трубку) Мерзавка... (Подходит к Эмилю.) Спасибо, Эмиль. Ты был на высоте. Никогда бы не подумала, что ты так сумеешь. Я бы умерла со стыда, если бы ты стал говорить с этой женщиной. Эмиль... Я надоедлива. Правда?.. Прости меня... Поцелуй меня... (Отодвигает газету, Эмиль спит, сигарета выпала.) Ха, он спит! Вот это новости! А я–то умилялась, я–то вообразила...

Трясет его.

Эмиль! Эмиль! Эмиль! Ты спишь. Проснись. (Он поворачивается на другой бок. Она заходит с другой стороны кровати.) Я с тобой говорила, а ты спал. Звонила твоя старушенция. Я думала, ты не желаешь побеспокоиться, не желаешь с ней говорить... Эмиль!

Эмиль резко ее отталкивает. Потягивается, встает, раскуривает сигарету и идет в ванную; она идет за ним; он одевается.

Эмиль! Ты собрался уходить! Берегись? Я выброшусь из окна. Я убью себя.

Распахивает окно, бросает докуренную сигарету. Эмиль незаметно для нее уходит в ванную. Она отстраняется от окна, видит, что в комнате никого нет, и ее охватывает ужас.

Эмиль, где ты? Эмиль! Эмиль! (Он выходит из ванной.) Ха, я испугалась! Тебя не было. Я подумала, что ты ушел. (Он причесывается.) Погоди... Эмиль... Что ты делаешь? Что на тебя нашло? Одеваешься... (Он надевает пиджак.) Ты уходишь? Это невозможно! Что я такого сказала? Эмиль, ответь мне... скажи что–нибудь... ты слишком жесток, слишком беспощаден. Ты должен объяснить, в чем дело... Я жду... жду... чуть не сдохла, пока ждала. Наконец ты появляешься. Мне надо с тобой поговорить. Я говорю, а ты утыкаешься в газету. Засыпаешь. Как же так... Ты даже не слышал, о чем я хотела с тобой поговорить. Это уже слишком. За что ты на меня сердишься, за что ты меня наказываешь? (Цепляется за него. Он отталкивает ее и застегивает пиджак.) Послушай, Эмиль, я признаю, что вела себя резко, ты ненавидишь, когда тебе говорят правду... или, скажем так, когда тебе говорят то, что тебя раздражает. Эмиль... Эмиль... Эмиль... Скажи что–нибудь. Скажи. Открой рот. Не стой как столб. Как истукан. (Он надевает плащ.) А? Что? Ты надеваешь плащ. Ну, нет, ты больше не уйдешь! Я слишком намучилась. Я тебя никуда не пущу. Пожалей меня. Не будь таким бессердечным. Эмиль, ты же не бессердечный. Ты меня любишь... Если бы ты меня не любил, ты бы не возвращался. А ты возвращаешься. Хоть поздно, да возвращаешься. Значит, ты ко мне привязан. Значит, это еще не конец. Поговори со мной. Скажи, что это еще не конец. (Эмиль идет к телефону и набирает номер. Она цепляется за его плечо.) Эмиль! Ты не имеешь права. Вспомни все, что я для тебя сделала. Нет... нет... я не то хотела сказать. Я хотела сказать: вспомни, сколько между нами было нежности. Я знаю, конечно, что ничего для тебя не сделала... тебе от меня ничего не было нужно, а если я и сделала самую малость, то это было так естественно.

Прости. Я буду хорошо себя вести. Не буду жаловаться. Ну... ну... Буду молчать. Уложу тебя в постель, укутаю. Ты уснешь. Буду смотреть на тебя спящего. Тебе приснится сон, и во сне ты пойдешь, куда хочешь, изменишь мне, с кем хочешь... Только останься... останься... останься... Если завтра и послезавтра снова надо будет тебя ждать, я умру. (Эмиль открывает дверь. Она цепляется в него.) Это слишком жестоко, Эмиль! Заклинаю тебя, останься... Посмотри на меня... Я согласна. Можешь врать, врать, врать, приходить, когда угодно. Я буду ждать. Я буду ждать, сколько хочешь.

Эмиль отталкивает ее и уходит, хлопнув дверью. Она бежит к окну.

 

 

Надежда Тэффи

Экзамен

На подготовку к экзамену по географии дали три дня. Два из них Маничка потратила на примерку нового корсета с настоящей планшеткой. На третий день вечером села заниматься.

Открыла книгу, развернула карту и – сразу поняла, что не знает ровно ничего. Ни рек, ни гор, ни городов, ни морей, ни заливов, ни бухт, ни губ, ни перешейков – ровно ничего.

А их было много, и каждая штука чем-нибудь славилась.

Индийское море славилось тайфуном, Вязьма – пряниками, Пампасы – лесами, Льяносы – степями, Венеция – каналами, Китай – уважением к предкам.

Все славилось!

Хорошая славушка дома сидит, а худая по свету бежит – и даже Пинские болота славились лихорадками.

Подзубрить названия Маничка еще, может быть, и успела бы, но уж со славой ни за что не справиться.

– Господи, дай выдержать экзамен по географии рабе твоей Марии!

И написала на полях карты: «Господи, дай! Господи, дай! Господи, дай!»

Три раза.

Потом загадала: напишу двенадцать раз «Господи, дай», тогда выдержу экзамен.

Написала двенадцать раз, но, уже дописывая последнее слово, сама себя уличила:

– Ага! Рада, что до конца дописала. Нет, матушка! Хочешь выдержать экзамен, так напиши еще двенадцать раз, а лучше и все двадцать.

Достала тетрадку, так как на полях карты было места мало, и села писать. Писала и приговаривала:

– Воображаешь, что двадцать раз напишешь, так и экзамен выдержишь? Нет, милая моя, напиши-ка пятьдесят раз! Может быть, тогда что-нибудь и выйдет. Пятьдесят? Обрадовалась, что скоро отделаешься! А? Сто раз, и ни слова меньше…

Перо трещит и кляксит.

Маничка отказывается от ужина и чая. Ей некогда. Щеки у нее горят, ее всю трясет от спешной, лихорадочной работы.

В три часа ночи, исписав две тетрада и кляпспанир, она уснула над столом.

 

***

 

Тупая и сонная, вошла она в класс. Все уже были в сборе и делились друг с другом своим волнением.

– У меня каждую минуту сердце останавливается на полчаса! – говорила первая ученица, закатывая глаза.

На столе уже лежали билеты. Самый неопытный глаз мог мгновенно разделить их на четыре сорта: билеты, согнутые трубочкой, лодочкой, уголками кверху и уголками вниз.

Но темные личности с последних скамеек, состряпавшие эту хитрую штуку, находили, что все еще мало, и вертелись около стола, поправляя билеты, чтобы было повиднее.

– Маня Куксина! – закричали они. – Ты какие билеты вызубрила? А? Вот замечай как следует: лодочкой – это пять первых номеров, а трубочкой пять следующих, а с уголками…

Но Маничка не дослушала. С тоской подумала она, что вся эта ученая техника создана не для нее, не вызубрившей ни одного билета, и сказала гордо:

– Стыдно так мошенничать! Нужно учиться для себя, а не для отметок.

Вошел учитель, сел, равнодушно собрал все билеты и, аккуратно расправив, перетасовал их. Тихий стон прошел по классу. Заволновались и заколыхались, как рожь под ветром.

– Госпожа Куксина! Пожалуйте сюда. Маничка взяла билет и прочла. «Климат Германии.

Природа Америки. Города Северной Америки»…

– Пожалуйста, госпожа Куксина. Что вы знаете о климате Германии?

Маничка посмотрела на него таким взглядом, точно хотела сказать: «За что мучаешь животных?» – и, задыхаясь, пролепетала:

– Климат Германии славится тем, что в нем нет большой разницы между климатом севера и климатом юга, потому что Германия, чем южнее, тем севернее…

Учитель приподнял одну бровь и внимательно посмотрел на Маничкин рот.

– Так-с! Подумал и прибавил:

– Вы ничего не знаете о климате Германии, госпожа Куксина. Расскажите, что вы знаете о природе Америки?

Маничка, точно подавленная несправедливым отношением учителя к ее познаниям, опустила голову и кротко ответила:

– Америка славится Пампасами.

Учитель молчал, и Маничка, выждав минуту, прибавила чуть слышно:

– А Пампасы Льяносами.

Учитель вздохнул шумно, точно проснулся, и сказал с чувством:

– Садитесь, госпожа Куксина.

 

***

 

Следующий экзамен был по истории.

Классная дама предупредила строго:

– Смотрите, Куксина! Двух переэкзаменовок вам не дадут. Готовьтесь как следует по истории, а то останетесь на второй год! Срам какой!

Весь следующий день Маничка была подавлена. Хотела развлечься и купила у мороженщика десять порций фисташкового, а вечером уже не по своей воле приняла касторку.

Зато на другой день – последний перед экзаменами – пролежала на диване, читая «Вторую жену» Марлитта, чтобы дать отдохнуть голове, переутомленной географией.

Вечером села за Иловайского и робко написала десять раз подряд: «Господи, дай…»

Усмехнулась горько и сказала:

– Десять раз! Очень Богу нужно десять раз! Вот написать бы раз полтораста, другое дело было бы!

В шесть часов утра тетка из соседней комнаты услышала, как Маничка говорила сама с собой на два тона.

Один тон стонал:

– Не могу больше! Ух, не могу!

Другой ехидничал:

– Ага! Не можешь! Тысячу шестьсот раз не можешь написать «Господи, дай», а экзамен выдерживать – так это ты хочешь! Так это тебе подавай! За это пиши двести тысяч раз! Нечего! Нечего!

Испуганная тетка прогнала Маничку спать.

– Нельзя так. Зубрить тоже в меру нужно. Переутомишься – ничего завтра ответить не сообразишь.

В классе старая картина.

Испуганный шепот и волнение, и сердце первой ученицы, останавливающееся каждую минуту на три часа, и билеты, гуляющие по столу на четырех ножках, и равнодушно перетасовывающий их учитель.

Маничка сидит и, ожидая своей участи, пишет на обложке старой тетради: «Господи, дай».

Успеть бы только исписать ровно шестьсот раз, и она блестяще выдержит!

– Госпожа Куксина Мария! Нет, не успела!

Учитель злится, ехидничает, спрашивает всех не по билетам, а вразбивку.

– Что вы знаете о войнах Анны Иоанновны, госпожа Куксина, и об их последствиях?

Что-то забрезжило в усталой Маничкиной голове:

– Жизнь Анны Иоанновны была чревата… Анна Иоанновна чревата… Войны Анны Иоанновны были чреваты…

Она приостановилась, задохнувшись, и сказала еще, точно вспомнив наконец то, что нужно:

– Последствия у Анны Иоанновны были чреватые…

И замолчала.

Учитель забрал бороду в ладонь и прижал к носу.

Маничка всей душой следила за этой операцией, и глаза ее говорили: «За что мучаешь животных?»

– Не расскажете ли теперь, госпожа Куксина, – вкрадчиво спросил учитель, – почему Орлеанская дева была прозвана Орлеанской?

Маничка чувствовала, что это последний вопрос, вопрос, влекущий огромные, самые «чреватые последствия». Правильный ответ нес с собой: велосипед, обещанный теткой за переход в следующий класс, и вечную дружбу с Лизой Бекиной, с которой, провалившись, придется разлучиться. Лиза уже выдержала и перейдет благополучно.

– Ну-с? – торопил учитель, сгоравший, по-видимому, от любопытства услышать Маничкин ответ. – Почему же ее прозвали Орлеанской?

Маничка мысленно дала обет никогда не есть сладкого и не грубиянить. Посмотрела на икону, откашлялась и ответила твердо, глядя учителю прямо в глаза:

– Потому что она была девица.

Не лазоревым алым цветом [лазоревым цветком называют на Дону степной

тюльпан], а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья

любовь.

С лугового покоса переродилась Аксинья. Будто кто отметину сделал на ее

лице, тавро выжег. Бабы при встрече с ней ехидно ощерялись, качали

головами вслед, девки завидовали, а она гордо и высоко несла свою

счастливую, но срамную голову.

Скоро про Гришкину связь узнали все. Сначала говорили об этом шепотом,

- верили и не верили, - но после того как хуторской пастух Кузька Курносый

на заре увидел их возле ветряка, лежавших под неярким светом закатного

месяца в невысоком жите, мутной прибойной волной покатилась молва.

Дошло и до ушей Пантелея Прокофьевича. Как-то в воскресенье пошел он к

Мохову в лавку. Народу - не дотолпишься. Вошел - будто раздались,

заулыбались. Протиснулся к прилавку, где отпускали мануфактуру. Товар ему

взялся отпускать сам хозяин, Сергей Платонович.

- Что-то тебя давненько не видать, Прокофьич?

- Делишки все. Неуправка в хозяйстве.

- Что так? Сыны вон какие, а неуправка.

- Что ж сыны-то: Петра в лагеря проводил, двое с Гришкой и ворочаем.

Сергей Платонович надвое развалил крутую гнедоватую бородку,

многозначительно скосил глаза на толпившихся казаков.

- Да, голубчик, ты что же это примолчался-то?

- А что?

- Как что? Сына задумал женить, а сам ни гугу.

- Какого сына?

- Григорий у тебя ведь неженатый.

- Покедова ишо не собирался женить.

- А я слышал, будто в снохи берешь... Степана Астахова Аксинью.

- Я? От живого мужа... Да ты что ж, Платоныч, навроде смеешься? А?

- Какой смех! Слышал от людей.

Пантелей Прокофьевич разгладил на прилавке развернутую штуку материи и,

круто повернувшись, захромал к выходу. Он направился прямо домой. Шел,

по-бычьи угнув голову, сжимая связку жилистых пальцев в кулак; заметней

припадал на хромую ногу. Минуя астаховский двор, глянул через плетень:

Аксинья, нарядная, помолодевшая, покачиваясь в бедрах, шла в курень с

порожним ведром.

- Эй, погоди-ка!..

Пантелей Прокофьевич чертом попер в калитку. Аксинья стала, поджидая

его. Вошли в курень. Чисто выметенный земляной пол присыпан красноватым

песком, в переднем углу на лавке вынутые из печи пироги. Из горницы пахнет

слежалой одеждой и почему-то - анисовыми яблоками.

Под ноги Пантелею Прокофьевичу подошел было поластиться рябой

большеголовый кот. Сгорбил спину и дружески толкнулся о сапог. Пантелей

Прокофьевич шваркнул его об лавку и, глядя Аксинье в брови, крикнул:

- Ты что ж это?.. А? Не остыл мужьин след, а ты уж хвост набок! Гришке

я кровь спущу за это самое, а Степану твоему пропишу!.. Пущай знает!.. Ишь

ты, курва, мало тебя били... Чтоб с нонешнего дня и ноги твоей на моем

базу не ступало. Шашлы заводить с парнем, а Степан придет да мне же...

Аксинья, сузив глаза, слушала. И вдруг бесстыдно мотнула подолом,

обдала Пантелея Прокофьевича запахом бабьих юбок и грудью пошла на него,

кривляясь и скаля зубы.

- Ты что мне, свекор? А? Свекор?.. Ты что меня учишь! Иди свою

толстозадую учи! На своем базу распоряжайся!.. Я тебя, дьявола хромого,

культяпого, в упор не вижу!.. Иди отсель, не спужаешь!

- Погоди, дура!

- Нечего годить, тебе не родить!.. Ступай, откель пришел! А Гришку

твоего, захочу - с костями съем и ответа держать не буду!.. Вот на!

Выкуси! Ну, люб мне Гришка. Ну? Вдаришь, что ль?.. Мужу пропишешь?.. Пиши

хучь наказному атаману, а Гришка мой! Мой! Мой! Владаю им и буду

владать!..

Аксинья напирала на оробевшего Пантелея Прокофьевича грудью (билась она

под узкой кофточкой, как стрепет в силке), жгла его полымем черных глаз,

сыпала слова - одно другого страшней и бесстыжей. Пантелей Прокофьевич,

подрагивая бровями, отступал к выходу, нащупал поставленный в углу костыль

и, махая рукой, задом отворил дверь. Аксинья вытесняла его из сенцев,

задыхаясь, выкрикивала, бесновалась:

- За всю жизнь за горькую отлюблю!.. А там хучь убейте! Мой Гришка!

Мой!

Пантелей Прокофьевич, что-то булькая себе в бороду, зачикилял к дому.

Гришку он нашел в горнице. Не говоря ни слова, достал его костылем

вдоль спины. Григорий, изогнувшись, повис на отцовской руке.

- За что, батя?

- За дело, су-у-у-кин сын!..

- За что?

- Не пакости соседу! Не срами отца! Не таскайся, кобелина! - хрипел

Пантелей Прокофьевич, тягая по горнице Григория, силясь вырвать костыль.

- Драться не дам! - глухо сапнул Григорий и, стиснув челюсти, рванул

костыль. На колено его и - хряп!..

Пантелей Прокофьевич - сына по шее тугим кулаком.

- На сходе запорю!.. Ах ты чертово семя, прокляяя-а-а-тый сын! - Он

сучил ногами, намереваясь еще раз ударить. - На Марфушке-дурочке женю!.. Я

те выхолощу!.. Ишь ты!..

На шум прибежала мать.

- Прокофьич, Прокофьич!.. Охолонь трошки!.. Погоди!..

Но старик разошелся не на шутку: поднес раз жене, опрокинул столик со

швейной машиной и, навоевавшись, вылетел на баз. Не успел Григорий скинуть

рубаху с разорванным в драке рукавом, как дверь крепко хлястнула и на

пороге вновь тучей буревой укрепился Пантелей Прокофьевич.

- Женить сукиного сына!.. - Он по-лошадиному стукнул ногой, уперся

взглядом в мускулистую спину Григория. - Женю!.. Завтра же поеду сватать!

Дожил, что сыном в глаза смеются!

- Дай рубаху-то надеть, посля женишь.

- Женю! На дурочке женю!.. - Хлопнул дверью, по крыльцу протарахтели

шаги и стихли.

 

Некуда.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.