Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

СЕМИОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ



 

I. 2.1. Социологическое значение дихотомии язык/речь очевидно. На родство соссюровского языка с Дюркгеймовой концепцией коллективного сознания, не зависящего от своих индивидуальных манифестаций, было указано уже давно. Более того, говорили даже о прямом влиянии Дюркгейма на Соссюра; возможно, Соссюр самым внимательным образом следил за спором между Дюркгеймом и Тардом*. Его концепция языка идет от Дюркгейма, а концепция речи явилась уступкой идеям Тарда об индивидуальном. В дальнейшем эта гипотеза утратила свою актуальность, так как послесоссюровская лингвистика подходила к языку в первую очередь как к “системе значимостей”, что породило необходимость его имманентного анализа; имманентный же анализ неприемлем для социологического исследования. Поэтому, как это ни парадоксально, соссюровское противопоставление язык/речь стало применяться отнюдь не в социологии, а в философии, в лице Мерло-Понти[2]*, который, возможно, является одним из первых французских философов, заинтересовавшихся учением Соссюра, [...]и постулировавшим, что всякий процесс предполагает наличие системы. Именно так возникла ставшая теперь классической оппозиция между событием и структурой, плодотворность которой для изучения истории хорошо известна. Мы знаем также, какое дальнейшее развитие получили соссюровские понятия в области антропологии: опора на Соссюра слишком очевидна в трудах Клода Леви-Стросса, чтобы лишний раз напоминать об этом(...]. Уже из этих общих замечаний можно видеть, сколь велики экстра- или металингвистические возможности развития дихотомии язык/речь (121). Мы, следовательно, постулируем, что существует всеобщая категория язык/речь, присущая любым знаковым системам. За неимением других мы сохраним выражения язык и речь даже в тех случаях, когда будем говорить о системах, материал которых не является словесным,

1.2.2. Мы видели, что разграничение языка и речи составляет сущность именно лингвистической процедуры; поэтому не имеет смысла применять это разграничение к системам предметов, образов, способов поведения, еще не подвергнутым семантическому анализу. Можно лишь предположить, что в некоторых из таких систем известные совокупности фактов должны принадлежать к категории язык, а другие – к категории речь. Сразу же отметим, что в процессе этого семиологического перехода соссюровское разграничение должно претерпеть определенную трансформацию; ее-то и надо будет зафиксировать. Возьмем, к примеру, одежду. В зависимости от того материала, который используется в процессе коммуникации, здесь надо будет различать три разных системы. В словесном описании одежды, фигурирующем в журнале мод, “речь” отсутствует вовсе: “описанная” одежда никогда не соответствует индивидуальной реализации правил моды; это лишь систематизированная совокупность знаков и правил; это – язык в чистом виде. Однако, согласно соссюровской схеме, языка без речи существовать не может. Правда, в данном случае язык моды является не продуктом “говорящей массы”, но продуктом группы лиц, которые принимают определенные решения и сознательно вырабатывают известный код; вместе с тем абстракция, внутренне присущая всякому языку, материализована здесь в форме письменной речи: одежда, описанная журналом мод, является языком на уровне “платяной” коммуникации и речью – на уровне вербальной коммуникации. В сфотографированной одежде (для простоты предположим, что фотография не дублируется словесным описанием) язык также создается какой-либо fashiongroup*; но здесь он существует уже не как абстракция, ибо фотография всегда представляет ту или иную конкретную женщину, одетую в какое-либо платье. Фотография дает полусистематическое состояние одежды: с одной стороны, язык моды возникает здесь на основе псевдореальной одежды; с другой – сфотографированная манекенщица (122) является, если так можно сказать, нормативным индивидом, выбранным в качестве модели из-за своей каноничности; следовательно, манекенщица представляет собой как бы застывшую “речь”, лишенную всякой свободы комбинаций. Лишь в реальной одежде, на что указал еще Трубецкой[3], мы наконец обнаружим классическое разграничение языка и речи. Язык одежды состоит из: 1) совокупности оппозиций, в которых находятся части, “детали” туалета, вариации которых влекут за собой смысловые изменения (берет или котелок на голове имеют разный смысл); 2) правил, в соответствии с которыми отдельные детали могут сочетаться между собой. Речь в данном случае включает в себя все факты, относящиеся к индивидуальному способу ношения одежды (ее размер, степень загрязненности, поношенности, личные пристрастия владельца, свободное сочетание отдельных деталей). Однако отношение, связывающее здесь язык (костюм) с речью (способ ношения костюма), не похоже на их диалектическую связь в естественном языке. Бесспорно, способ ношения костюма обусловлен существованием самого костюма, но костюм всегда предшествует способу носить его, так как он сначала должен быть изготовлен сравнительно малочисленной группой лиц.

1. 2.3. Рассмотрим теперь другую знаковую систему – пищу. Здесь мы также без труда обнаружим соссюровское разграничение. Язык пищи состоит из: 1) правил ограничения (пищевые табу); 2) совокупности значащих оппозиций, в которых находятся единицы типа соленый/сладкий; 3) правил сочетания, предполагающих либо одновременность (на уровне блюда), либо последовательность (на уровне меню); 4) привычных способов приема пищи, которые, вероятно, можно рассматривать в качестве своеобразной риторики питания. Что касается чрезвычайно богатой пищевой “речи”, то она включает в себя всевозможные индивидуальные (или семейные) вариации в области приготовления пищи и сочетания различных ее компонентов (кухню отдельной семьи, где сложились устойчивые привычки, можно рассматривать как идиолект). Соотношение языка и речи очень хорошо видно на примере меню; всякое меню (123) составляется с опорой на национальную, региональную или социальную структуру, но эта структура реализуется по-разному в зависимости от дня недели или от конкретного потребителя п4щи, подобно тому, как лингвистическая “форма” наполняется свободными вариациями и комбинациями, необходимыми говорящему для того, чтобы передать индивидуальное сообщение. Отношение языка и речи здесь весьма близко к тому, которое имеет место в естественном языке: язык пищи в целом является продуктом обычая, своеобразного речевого отстоя. Однако и факты индивидуального новаторства (составление новых рецептов) могут приобретать характер установления. В любом случае (и в этом состоит отличие от “языка одежды”) здесь исключено действие специальных групп, принимающих решения: язык пищи строится либо на основе сугубо коллективного обычая, либо на основе чисто индивидуальной “речи” [...].

1.2.5. Наиболее интересные для анализа системы, по крайней мере те, которые относятся и социологии массовой коммуникации, являются сложными системами, использующими разнородный знаковый материал. В телевидении, в кино, в рекламе возникновение смыслов зависит от взаимодействия изображения, звука и начертания знаков. Поэтому преждевременно строго устанавливать для этих систем класс фактов, относящихся к языку, и класс фактов, относящихся к речи, до тех пор, пока, с одной стороны, мы не узнаем, является ли “язык” каждой из указанных сложных систем “оригинальным” или. же он просто составлен из входящих в него вспомогательных “языков”, а с другой – пока не проанализируем сами вспомогательные языки (ведь если нам известен лингвистический “язык”, то мы ничего не знаем о “языке” изображений или “языке” музыки). Что касается прессы, которую с достаточным основанием можно рассматривать как автономную знаковую систему, то, даже если ограничиться ее письменным аспектом, мы почти ничего не знаем о лингвистическом явлении, играющем здесь первостепенную роль,– о коннотации, то есть о возникновении системы вторичных, так сказать паразитических по отношению к языку смыслов. Эта вторичная система сама является “языком”, на основании которого возникают факты речи, идиолекты и двойственные структуры. Даже в общем и гипотетическом виде невозможно решить, какие группы фактов в этих сложных системах коннотации относятся к языку, а какие – к речи (124).

1. 2.6. Распространение дихотомии язык/речь на область семиологии рождает известные трудности по мере того, как исчезает возможность слепо следовать за лингвистической моделью и возникает необходимость в ее трансформации. Первая трудность касается самого диалектического соотношения языка и речи. Что касается естественных языков, то здесь в языке нет ничего такого, что не использовалось бы речью, и наоборот, речь не может существовать (то есть не отвечает своей коммуникативной функции), если она не почерпнута из того “клада”, которым является язык. Подобное соотношение мы наблюдаем, по крайней мере частично, в системах, подобных пище, учитывая, что здесь факты индивидуального новаторства могут становиться фактами языка. Однако в большинстве других семиологических систем язык создается не “говорящей массой”, а определенной группой людей. Отсюда можно сделать вывод, что в большинстве семиологических языков знак действительно “произволен” ', так как создается искусственно в результате одностороннего решения.

. [...]Тот, кто пользуется такими языками, выделяет в них сообщения (“речь”), но не участвует в самом процессе выработки языков [...]. Однако если искусственность языка не затрагивает коммуникации как установления, если она в какой-то мере сохраняет диалектическое отношение между системой и ее реализацией, то это значит, с одной стороны, что те, кто пользуется данным языком, соблюдают заключенный семиологический “договор” (в противном случае “потребитель” итого языка в той или иной мере оказывается отмеченным признаком асоциальности: самим актом коммуникации он сообщает лишь о своей эксцентричности), а с другой – что искусственно созданные языки все же не вполне свободны (“произвольны”). Коллектив контролирует их минимум тремя способами: 1) в процессе рождения новых потребностей как следствия общественного развития (таков, например, переход к полуевропейской одежде в странах современной Африки или возникновение новых способов питания “на ходу” в индустриальных, урбанизированных обществах); 2) в результате того, что (125) экономические императивы приводят к исчезновению или к возникновению тех или иных материалов (искусственные ткани); 3) в результате того, что господствующая идеология препятствует возникновению новых форм, ставит ограничения в виде разнообразных табу и в определенном отношении сужает границы того, что должно считаться “нормальным” [...].

 

' См. infra, П. 4.3.

 

1. 2.7. Вторая трудность, связанная с семиологическим расширением дихотомии язык/речь, касается соотношения “объемов” языка и речи. В речевой деятельности существует резкое несоответствие между языком как конечной совокупностью правил и речевыми высказываниями, подчиняющимися этим правилам, количество которых практически бесконечно. Можно предполагать, что и в таких системах, как код пищи, разница в объеме “языка” и “речи” будет весьма значительна, так как в рамках кулинарных “форм” возможно большое количество вариантов и комбинаций; но наряду с этим существуют системы, где амплитуда комбинаций и свободного сочетания элементов чрезвычайно мала; [...]это системы с “бедной” речью. В системах, подобных моде, данной через словесное описание, речь отсутствует почти полностью; как это ни парадоксально, но мы встречаемся здесь с фактом языка без речи. [...] Но если верно положение, что существуют языки без речи или с очень бедной речью, то мы вынуждены будем пересмотреть теорию Соссюра, согласно которой язык является всего лишь системой дифференциальных признаков (в этом случае, будучи совершенно “негативным”, он оказывается неуловим вне речи), и дополнить пару язык/речь третьим, “предзначащим” элементом – материалом или субстанцией, каковая будет служить необходимой опорой для возникновения значения. В выражении <длинное или короткое платье” “платье” выступает лишь в роли материальной “опоры” для варианта (длинное/ короткое); только этот вариант полностью принадлежит языку одежды. Естественный язык не знает подобного разграничения; здесь невозможно разложить звук, имеющий непосредственное значение, на семантически инертную часть и на часть, семантически значимую. Таким образом, мы вынуждены выделить в семиологических (нелингвистических) системах не два, а три плана: материал, язык и речь; это позволяет понять, каким образом могут существовать системы, не имеющие “реализации” (126)здесь наличие первого плана уже обеспечивает материальность языка. Введение этого плана оказывается тем более оправданным, что оно дает нам и генетическое объяснение: если в указанных системах “язык” нуждается в “материале”, а не в “речи”, то это значит, что в противоположность естественным языкам эти системы утилитарного, а не знакового происхождения.