Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ПЕРЕМЕЩАЕМОСТЬ И ЭВОЛЮЦИЯ ИНТЕЛЛЕКТА





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Перемещаемость предполагает существование чувства вре-
мени. Наше восприятие времени отлично от его восприятия су-
ществами, неспособными к перемещаемости. Для нас время —
это одна из размерностей. А для существ, которые не в состоя-
нии мысленно вычленить себя из непрерывного потока чередую-
щихся во времени событий? Такое гипотетическое существо жи-
ло бы исключительно текущим моментом, непрерывно реагируя
на внутренние и внешние стимулы, причем характер его реакции
определялся бы естественным отбором. Мы знаем теперь, что
таких животных не бывает, и все же давайте представим себе,
что поведение животных именно таково (по крайней мере таким
его обычно считают), чтобы сконцентрировать внимание на по-
нятии перемещаемости.

Мы видели, что перемещаемость описывают с самых разных
позиций. Роджер Браун, например, в общих терминах подчер-
кивает ее эволюционное значение; Урсула Беллуджи и Якоб
Броновский пытаются описать четыре поведенческих свойства
перемещаемости в той последовательности, в которой они про-
являются по мере развития языка; Чарлз Хоккет, давая харак-
теристику речи, включает перемещаемость в схему ее осново-
полагающих признаков. Подобная разноголосица может выз-
вать у читателя естественный вопрос: «Ну, хорошо, у каждого
есть что сказать по поводу перемещаемости, но что же это все-
таки такое?» Этим вопросом стоит заняться, поскольку пове-
денческие свойства перемещаемости могут быть использованы
для решения или по меньшей мере для прояснения некоторых
хорошо известных философских проблем, которые относятся
к природе человека. Понятие перемещаемости стоит в начале
длинного пути к объяснению того, в чем, собственно, заключа-
ются основные отличия человека от шимпанзе.

В строении мозга млекопитающих, пресмыкающихся и рыб
есть некоторые общие основополагающие черты. И у тех и у дру-
гих можно выделить задний мозг, средний мозг и по крайней
мере зачатки переднего мозга. Каждое качественное продвиже-
ние вверх по эволюционной лестнице сопровождается, по-ви-
димому, постепенным перемещением вперед того командного
пункта, который управляет поведением животных, так что
У высших млекопитающих он, скорее всеге, располагается в пе-


реднем мозге. Передний мозг человека сильно увеличен.Он
представлен корой больших полушарий (или «новым» мозгом,
как мы гордо ее называем), состоящей из серого вещества, в ко-
тором, в частности, реализуется наша способность к переме-
щаемое™. Структуры среднего и заднего мозга объединяются
общим термином «старый», или «первичный», мозг. Он несет от-
ветственность за те стороны поведения, которые генетически
унаследованы нами от предков-животных, то есть за «животную»
часть нашего поведения. Первичный мозг отвечает за такие яв-
ления, как рефлексы, координация движений и эмоции — будь
то душевный подъем или проявления агрессивности.

Если традиционная модель поведения животных рассмат-
ривает животное как «узника тирании момента», то «старый
мозг» человека следует тогда рассматривать как тюремную
стражу, поскольку в рамках такой модели каждый стимул
влечет за собой непосредственную реакцию, основанную на ге-
нетически заложенных в мозгу животного, передающихсяиз
поколения в поколение инструкциях. По словам Беллуджи и
Броновского, любая информация, получаемая животным об
окружающем мире, является «руководством к действию». Жи-
вотные в своих поступках жестко привязаны к текущему момен-
ту и месту, в котором они находятся; они не могут оглядываться
назад и сравнивать. В подобном контексте свойство перемеща-
емости — это средство высвобождения из-под тирании эмоци-
ональных реакций. В своем перечне пяти последовательных
этапов формирования перемещаемое™ Беллуджи и Броновский
отмечают этот аспект как «отделение действий или изменений
эмоционального состояния от смысла сообщения или содержа-
щейся в нем инструкции».

Вспомним, что Элли мог устанавливать связь между жестом
на амслене и соответствующим английским словом. Чтобы та-
кая связь сформировалась, шимпанзе должен был преобразо-
вывать информацию, получаемую посредством слуха, в инфор-
мацию, передаваемую жестами и воспринимаемую зрением, то
есть в совершенно другой, визуально-тактильный, канал свя-
зи — иными словами, обезьяна должна была осуществлять
кросс-модальный перенос. Такие ассоциации обязательно пред-
полагают восприятие и использование языка в целом. Именно
поэтому принято было считать, что шимпанзе не способны к уста-
новлению подобных ассоциаций; они слишком эмоциональны

для такой деятельности.

Один из основных отделов первичного мозга у человека на-
зывается лимбической системой. Он включает участок мозга,
называемый лимбической областью, и его всевозможные связи
с другими отделами мозга. Эта область расположена между пе-
редним и задним мозгом и связана с ними обоими. По словам
нейролингвиста Гарри Уиттекера, она «совершенно одинакова
у человека и у животных». Словами «лимбическая система» обоз-
начаются основные структуры, управляющие эмоциями че-


ловека. Центральная система, ответственная за пользование
языком, включает несколько взаимосвязанных участков в коре
головного мозга, а также проводящие пути между ними, лим-
бической системой и другими подкорковыми структурами. Су-
ществование непосредственных связей между различными участ-
ками коры головного мозга дает возможность человеку устанав-
ливать ассоциации между информацией, полученной по различ-
ным каналам и имеющей различную природу. Такие ассоциации
создают основу для формирования символических единиц уст-
ной речи. До тех пор пока не существовало данных о способно-
стях Элли переводить полученную «на слух» информацию из
аудиовокального канала связи в визуально-тактильный — то
есть в информацию, передаваемую жестами и воспринимаемую
зрительно,— считалось, что у других приматов, кроме челове-
ка, прямых связей в коре головного мозга не существует и в силу
этого они не способны к формированию такого рода ассоциаций.
Полагали, что различные сенсорные каналы этих приматов
связаны лишь через лимбическую систему. Одно из свидетельств
в пользу данной точки зрения — это неспособность шимпанзе
к новым для них вокальным упражнениям.

Гордон Хьюз, хотя и восхвалял достижения Уошо в языке
жестов, все же был склонен считать, что обезьяны скованы жест-
кими ограничениями в возможности кросс-модальной передачи
сенсорных данных из аудиовокального в визуально-тактильный
канал связи. В статье «Однозначное формулирование взаимо-
связи между использованием орудий труда, их изготовлением
и возникновением языка» Хьюз описал аудиовокальную систе-
му человекообразных обезьян как «аварийную систему готовно-
сти», полностью связанную с лимбической областью. «Неспособ-
ность человекообразных обезьян,— писал он,— использовать
хотя бы несколько квазичленораздельных звуков речи указы-
вает на то, что их слуховые центры в коре головного мозга ка-
ким-то образом изолированы от центров, в которых поступающая
зрительная информация сравнительно легко используется для
организации произвольных и хорошо упорядоченных ответных
действий... Звуковые сигналы, по-видимому, способны лишь
«запускать» различные целостные эмоциональные ответные ре-
акции, как, например, тревогу, внимание, страх... сопровож-
даемые более или менее стереотипными поведенческими реак-
циями, такими, как бегство, нападение, защита детеныша, изъ-
явление подчиненного положения и т. п.»

Читатель должен все время помнить о том, что неврологиче-
ские основы языка — область крайне сложная. Многое здесь не
более чем гипотезы, не позволяющие строить на их базе какие-
либо широкие заключения. Однако о человеческом мозге тоже
известно очень мало, даже еще меньше, чем о мозге шимпанзе.
Понятие лимбической области используется в этой главе лишь
постольку, поскольку на нем основывается общепринятое объ-
яснение, почему шимпанзе не могут разговаривать, и поскольку


на метафорическом уровне оно может быть полезно для понима-
ния важности явления перемещаемости.

Итак, если считать, что вся поступающая извне (из окружаю-
щего мира) информация проходит через лимбическую систему
и вызывает у животного генетически обусловленные поведен-
ческие реакции, то животное действительно будет узником те-
кущего момента. Такое животное было бы слишком эмоциональ-
ным, слишком живо на все реагировало бы и у него не оставалось
бы времени осознать происходящее. Прежде чем оно могло бы
задуматься над некоторой поступившей информацией, срочное
сообщение из лимбической системы, требующее немедленных
действий, фактически «шунтировало» бы, замкнуло бы нако-
ротко этот процесс. Аналогичным образом если бы информация,
накопленная в какой-то части серого вещества мозга шимпанзе,
должна была проходить через беспокойный, страстный мир лим-
бической области, прежде чем появилась бы возможность ее
ассоциации с информацией другой природы, хранящейся в дру-
гом участке коры головного мозга, то нетрудно представить себе,
сколь ограничены были бы такие ассоциации.

Картина мира, выстроенная в соответствии с этой концепци-
ей, выглядит очень косно. В ее рамках животные представляют-
ся чем-то вроде автоматов, механически исполняющих заранее
запрограммированные роли, которые отражают историю их
вида. Но мы знаем, что большинство млекопитающих в дейст-
вительности обладают гораздо более гибким поведением: виды
эволюционируют, а особи на протяжении жизни накаплива-
ют индивидуальный опыт. И если бы животное было жестко
сковано предопределенными рамками поведения, то как могли
бы возникать ассоциации, необходимые для изменений видового
поведения? Подобные представления о поведении животных
были непосредственным следствием идеи, что лишь человек
является мыслящим существом. Если считать, что жизнь жи-
вотных состоит лишь в том, что они просто реагируют на внеш-
ние и внутренние импульсы, то нетрудно констатировать
отсутствие у них сознания.

Постепенно становится ясным, что решение проблемы, об-
ладают животные сознанием или нет, основывалось скорее на
определениях, несущих сопутствующую им символическую ок-
раску, чем на экспериментальных данных. Как заметили Гард-
неры в своем отчете о первых тридцати шести месяцах жизни
Уощо, проблема сознания у животных будет «решена», лишь
когда исследователи сочтут, что мы вправе говорить о сознатель-
ном поведении животного, если оно запоминает стимулы, сме-
щенные в пространстве и времени. Таким образом, любое жи-
вотное, обладающее памятью, обладает в какой-то степени и
сознанием; более того, если животное способно обучаться на
собственном опыте, то оно должно обладать некоторой памятью-
В соответствии с этой точкой зрения почти обо всех животных
можно сказать, что они обладают сознанием, поскольку боль-


шинство животных способно к обучению. В свете сказанного
понятие перемещаемости теряет свою несколько загадочную ок-
раску, поскольку обладание памятью предполагает лишь доступ
к событиям, смещенным во времени и пространстве относитель-
но момента и места запоминания. С такой точки зрения модель
поведения животных более соответствует реплике Оскара Хейн-
рота, который говорил, что животные — это «очень эмоциональ-
ный народец, вовсе не способный к рассуждениям».

Однако я все же полагаю, что понятие перемещаемости име-
ет четкий смысл, отличный от возможности обратиться к памяти
о событиях, смещенных во времени. Это специфическое содер-
жание понятия перемещаемости может быть полезно для пони-
мания некоторых характерных различий в поведении животных
и человека, хотя, на мой взгляд, сами эти различия носят скорее
количественный, чем качественный характер. При повышении
температуры металл превращается сначала в жидкость, а затем
в газ, но при этом по-прежнему остается металлом. Сходным
образом в процессе эволюции человека постоянно возрастающие
требования в отношении доступа к данным, смещенным во вре-
мени и пространстве, привели к постепенному возникновению
в мозгу суррогатного смещенного мира — конкурирующего моз-
га, который поначалу посягал на функции первичного мозга
в управлении поведением, а потом разделил с ним эти функции.
Дело обстоит так, словно мы все время участвуем в непрекра-
щающейся гонке, а мозг подсказывает: не торопись, подумай.
При своем возникновении свойство перемещаемости позволило
человеку усовершенствовать механизм памяти и в какой-то
степени приспособить использование памяти к реальности окру-
жающего мира. В дальнейшем свойство перемещаемости так
сильно развилось у человека, что возник своего рода конкурент
первичного мозга, претенциозный и беспардонный, как любой
непрошеный конкурент.

Поскольку совершенно ясно, что в промежутках между ап-
пеляциями к памяти животное не бездействует, можно допустить,
что оно обладает сознанием. Но в соответствии с замечанием
Хейнрота оно слишком поглощено текущими событиями, чтобы
обратить их в свою пользу. Мелкий чиновник, изо дня в день
поглощенный неотложными текущими делами, может прервать
эти занятия и призадуматься над общей системой своих основ-
ных жизненных ценностей лишь с рпском лишиться места, по-
скольку немало других высококвалифицированных людей жаж-
дут получить его работу. Аналогично этому и в давно сложив-
шихся экосистемах особи, выполняющие одни и те же функции,
взаимозаменяемы. Любая праздность или медлительность в реа-
гировании на внешние стимулы часто стоит животному жизни:

газели, наделенные склонностью сначала подумать, а уже потом
обращаться в бегство, долго не просуществуют. Отдавая себе
отчет в реальности некоторых издержек, связанных со свойст-
вом перемещаемости, которое «искажает» тщательно и мучи-


тельно разработанную природой схему поведения, обеспечиваю-
щего выживание, мы можем тем не менее предположить, что
и необыкновенное развитие этого свойства у человека, и его
способность мыслить возникли не случайно; скорее, они ока-
зались жизненной необходимостью, и их преимущества с лих-
вой компенсировали сопряженные с ними первоначальные

опасности.

Для человека важность перемещаемости коренится в посте-
пенном узурпировании новым мозгом власти над нашим пове-
дением. Такая узурпация позволяет ему выполнять замечатель-
ный трюк — умирать, фактически оставаясь живым. Мир пер-
вичного мозга хранит в себе историю вида; мир же узурпатора,
нового мозга,— суррогатный мир, это абстрактная модель, воз-
никающая в результате переработки массы сенсорной информа-
ции. Возможность быстрого конструирования таких моделей
обеспечивается присутствием важных анатомических связей,
позволяющих сводить воедино различного рода сенсорную ин-
формацию и осуществлять обмен ею между различными частями
мозга. Это и есть уже упоминавшийся при описании поведения
Элли кросс-модальный перенос. После того как подобный обмен
информацией может быть осуществлен, возникает реальная
возможность свести всю сенсорную информацию в коре больших
полушарий воедино и «реконституировать» ее, то есть создать
на ее основе абстрактный портрет реальности. Когда неврологи
провели картирование связей между различными областями
нового мозга, оказалось, что нервные импульсы действительно
проходят из одного участка коры в другой, что подтверждает
как существование прямых связей в коре головного мозга, так
и идею, что в процессе эволюции узурпация новым мозгом конт-
роля над поведением была совершенно необходима.

В нашей дискуссии с учеными, критиковавшими способности
Уошо, мы строили различные предположения на тему о том,
какие события могли вызвать необходимость в перемещаемости.
Можно думать, что в доисторический период развития человека
в результате открытия возможности пользоваться орудиями
труда, вроде палочек для извлечения термитов, возникла се-
лективная обратная связь, постепенно побуждавшая человека к
изготовлению подобных орудий. Этот ход событий и вывел пред-
ков человека несколько миллионов лет назад на тот уровень, на
котором, как можно предполагать, находятся в настоящее вре-
мя обитающие на воле шимпанзе. Давление отбора должно было
приводить к разработке все более совершенных орудий труда.
Отсюда ясно, что при этом требования к новой способности —
планировать и организовывать свои действия,— способности,
необходимой для изготовления даже простейших орудий труда
и разработки охотничьих приемов, оказались бы невыполнимы-
ми, если бы у приматов не было достаточного количества сво-
бодного времени, специального участка мозга и потенциальных
возможностей к отчуждению. Все эти факторы необходимы для


организации последовательностей движений и жестов. По мере
того как постепенное совершенствование орудий труда и спо-
собов охоты требовало, чтобы человек все более отрешался от
сиюминутных забот, развивалось и его умение управлять соб-
ственными движениями. Кроме того, свойства предметов, с ко-
торыми люди манипулировали, постепенно начали оцениваться
иначе, чем непрерывный поток поступающей в мозг сенсорной
информации. Человеческий мозг, отстраненный от текущего
момента, нуждался в суррогате, с которым он мог бы работать,
и таким образом постепенно возникли элементы органической
системы символов и логики, способствующие развитию свойства
перемещаемости и в свою очередь поощряемые им. Развитие
этой системы привело к постепенному усилению наших возмож-
ностей оказывать желаемое влияние на окружающий мир. По
мере того как совершенствовались орудия охоты, человек стал
достигать все большего в процессе самой охоты. Таким обра-
зом, поощрение к совершенствованию орудий охоты было сме-
щено во времени и пространстве относительно самого акта
охоты. Аналогичным образом развитие этой системы позволило
мысленно опробовать различные стратегии поведения, не .за-
трачивая при этом колоссальной энергии и не подвергаясь риску,
неизбежно сопряженному с испытанием новых стратегий пове-
дения в реальном мире. Таковы краткосрочные преимущества
этого трюка — способности быть мертвым, оставаясь живым.

Я сознательно описал перемещаемость подобным образом
(хотя в действительности предпочитаю говорить не о «перемеща-
емости», а об «абстрагировании», поскольку именно последний
термин предполагает выход вовне, за некоторые рамки), чтобы
противопоставить мою трактовку перемещаемости той, где пере-
мещаемость сопоставляется с памятью. То, что возникло в ка-
честве суррогата реальности, в качестве грифельной доски, на
которой человек мог разрабатывать и испытывать стратегии
выживания, постепенно стало все больше занимать наше вни-
мание по сравнению с реальным миром. У первобытного чело-
века и даже еще у доисторического человека существовали не-
посредственные связи между предметами и символами, обозна-
чавшими эти предметы; однако по мере развития цивилизации
связи эти постепенно ослабевали. Современный рациональный
человек их полностью утратил. Мы еще можем усмотреть связь
между символами и первичным мозгом в высказываниях о ре-
лигии и магии. В прочих же областях деятельности нашего
общества овеществленный мир символов и логики считается
миром реальности, тогда как покинутый нами мир рефлексов
и эмоций рассматривается уничижительно, как хаотический и
чуждый цивилизованному человеку.

Именно в силу такого извращения наших представлений
мы столь изумлены достижениями Уошо. Когда мир овеществ-
ленных представлений современной цивилизации создает у нас
впечатление упорядоченности, то это происходит за счет утраты


представления о сложности реальной жизни. В рамках этого
мира возможно воссоздание уроков жизненного опыта, но в силу
самой его природы оно может осуществляться лишь посредст-
вом ухода, перемещения в сторону от жизненного опыта. Такое
воссоздание является уже порождением таксидермии, а не самой
природы. Эта культурная шизофрения западной цивилизации
обязана чрезвычайно высокой степени смещения характера
мышления и поведения от их эволюционных корней, тех корней,
которые, с точки зрения невролога, лежат в первичном мозге,
а с точки зрения физиолога —в подсознании. Такая крайняя
степень смещенности самоубийственна — это крайнее абстраги-
рование от окружающей реальности, окончательная победа
мира мозга над миром реальности. При достижении этой край-
ности мы начинаем мучительно ощущать напряженность, за-
ложенную в нашей способности к перемещаемости.

Многие млекопитающие принимают решения и проявляют
способность к обучению, так что поведение некоторых из них
оказывается очень гибким. Но можно усмотреть различие меж-
ду смещенностью, позволяющей животным выбирать тот или
иной способ поведения в рамках естественного порядка вещей,
и такой степенью смещенности мыслительных процессов живот-
ного, которая позволяет ему едва ли не полностью обойти этот
естественный порядок вещей или по меньшей мере противо-
стоять ему. Даже у Homo sapiens смещенные мыслительные про-
цессы могут происходить в гармонии с деятельностью первич-
ного мозга или оставаться подчиненными ей. В космологии пер-
вобытных народов господство смещенного, суррогатного, рас-
судочного мира еще ограничивается естественным порядком
вещей. Но представления в рамках смещенного мира все более
противостоят естественной гармонии. В какой-то точке спектра
степеней смещенности, простирающегося от низших млекопи-
тающих через современных писателей к лапутянским ученым
Джонатана Свифта, смещенность процессов мышления начина-
ет очевидным образом разрушать природную гармонию.

Перемещаемость — это то свойство, которое делает необхо-
димым создание человеком собственной реальности, построен-
ной из символов и логики. Без перемещаемости невозможно ни-
какое самосознание. Поскольку перемещаемость ослабляет
связь между нашими мыслительными процессами и непрерыв-
ной, окружающей нас реальностью текущего момента, она дела-
ет необходимым развитие личности, индивидуальности и таким
образом создает «Я», призванное служить посредником между
миром переднего мозга и миром первичного мозга. В родовой
памяти человечества воспоминание об узурпации человеческим
сознанием власти над природой сохранилось в форме встречаю-
щегося у разных народов мифа о первородном грехе. И по мере
того как мы все более присваиваем себе власть над первичным
мозгом и все глубже погружаемся в суррогатный мир, наша
неудовлетворенная потребность в целостном восприятии мира


и гармонии с природой все чаще проявляется в болезни, име-
нуемой отчуждением. Философскую проблему дуализма тела
и мозга можно осмыслить и в терминах конкуренции между но-
вым и первичным мозгом. Короче говоря, многое в поведении
современного человека и в его насущных проблемах удается
объяснить, используя представление о постоянно расширяю-
щемся разрыве между смещенным миром сознания и миром эво-
люционно возникших и наследственно обусловленных поведен-
ческих структур. Время начинает работать против человека;

это печальное обстоятельство является результатом эволюции
культуры, но оно обусловлено архитектоникой человеческого
мозга. (Можно возразить, что против первобытного человека
время еще не работало, но, как сказал Хоккет, семена уже были
посеяны.)

При обсуждении позиции критиковавших Уошо ученых я ци-
тировал рассуждение Хьюза о том, что глубинные структуры
языка — это способность заранее программировать последова-
тельность движений, и указывал, что эта идея подчеркивает
внутреннюю связь между развитием технологии и языка. Про-
должим теперь ту же мысль, предположив, что не только тех-
нология и язык, но и вся сфера реальности, связанной с инди-
видуальностью человека и с осуществлением высших мыслитель-
ных функций, расширяется под давлением способности к пере-
мещаемости. Если говорить о шимпанзе, то наиболее интересный
вопрос состоит в том, насколько эта сфера новой реальности спо-
собна развиться у наших ближайших сородичей. До какой сте-
пени доведена эволюцией способность шимпанзе к овеществле-
нию окружающего и в какой степени способность шимпанзе
к перемещаемости повлекла за собой развитие представления
о собственной индивидуальности? Хорошо установлено, что
шимпанзе обладают некоторой степенью самосознания. Извест-
на способность шимпанзе изготовлять орудия; теперь открыты
и начинают изучаться их языковые потенции. Все это заставля-
ет предположить, что от шимпанзе можно ожидать и дальней-
ших достижений, связанных со свойством перемещаемости. Хотя
интереснейший вопрос, каковы временные границы этой спо-
собности у шимпанзе, еще остается открытым, попытки Футса
исследовать некоторые поведенческие аспекты перемещаемости
будут первым шагом для выяснения, сколь сильно могут прод-
винуться шимпанзе в этом направлении. Однако, учитывая
широкие и далеко идущие последствия, которые может повлечь
за собой способность к перемещаемости, надо надеяться, что
это будет лишь самый первый этап большой работы.


ДАЛЬНЕЙШИЕ ПЛАНЫ

Хотя ведущиеся в настоящее время эксперименты по амслену
имеют мало общего с другими научными программами института,
Леммон и Футс надеются в дальнейшем связать результаты этих
экспериментов с исследованием социального развития. Область
узкопрофессиональных интересов Леммона — родительское по-
ведение, и он с нетерпением ожидает рождения детеныша у ка-
кой-либо владеющей амсленом мамаши (в надежде, что ей ока-
жется Уошо), с тем чтобы начать сбор данных о возможном влия-
нии амслена на взаимоотношения матери и детеныша. Но гораз-
до важнее, разумеется, будет ли мать активно обучать своего

детеныша жестам амслена.

Овладение шимпанзе амсленом делает возможным непосред-
ственное изучение их познавательных способностей, которое
раньше осуществлялось лишь косвенными методами. После того
как Футсу удалось создать колонию шимпанзе, использующих
амслен в общении друг с другом, Леммон загорелся мыслью
выпустить эту группу на огороженную территорию площадью
в 20 гектаров, где они жили бы вместе со стадом овец. Цель со-
стоит в том, чтобы создать возможность коллективной охоты
шимпанзе и понаблюдать за ней. Фактически Леммон хотел бы
ненавязчиво натолкнуть колонию полусамостоятельных и вла-
деющих языком шимпанзе на что-то вроде готовой примитивной
экономической системы, чтобы затем по возможности воссоздать
некоторые из этапов эволюции человека.

Я разговаривал с Леммоном об этих планах. Он описал мне
некоторые предполагаемые направления развития исследований,
например с использованием электронных устройств, которые
требовали бы от шимпанзе демонстрации определенных жестов,
а взамен открывали бы им доступ к пище или к каким-либо иным
благам. По словам Леммона, это не более чем первые робкие наб-
роски. Действительно, пока трудно судить, насколько реали-
стичны такие проекты. Мы привыкли к миру, в котором шим-
панзе не пользуются языком, и поэтому нам трудно представить,
как пойдут будущие научные исследования в мире, где шимпан-
зе языком владеют.

Мы с трудом воспринимаем результаты изучения языковых
способностей шимпанзе, поскольку их оценка требует радикаль-
ного пересмотра устоявшихся в науке моделей поведения жи-
вотных и человека. Это совсем не то же самое, что вообразить


себе полет человека на Марс, для чего требуется лишь предста-
вить себе развитие будущей техники.

Здесь же необходимо мысленно обратиться вспять и стереть
из памяти все укоренившиеся в рациональной западной культу-
ре представления о мозге животных,— представления, согласно
которым лишь человек руководствуется разумом в своих дейст-
виях, тогда как поведение животных полностью определяется
внешними условиями; рассудок властвует над действиями че-
ловека, природа — над поведением животных. Проблема со-
стоит в том, что эти представления являются основой мировоз-
зрения человека западной культуры,— мировоззрения, основы-
ваясь на котором он объясняет себе явления окружающей дей-
ствительности. Поэтому, отказываясь от этих представлений,
мы разрушаем саму платформу, с которой судим о языковых
способностях шимпанзе. Проекты обучения шимпанзе амслену
были тщательно продуманы и осуществлены, а результаты их
строго проанализированы; однако они остаются абсурдными,
если продолжать придерживаться традиционной точки зрения,
согласно которой языком владеет лишь человек. Постановка
описанных экспериментов жестко связана с эмпирическим ме-
тодом, задающим рамки, в которых могут развиваться наши
представления о поведении шимпанзе; однако, как мы еще уви-
дим, эмпирический метод сам по себе отражает некоторые неяв-
ные допущения относительно поведения животных и человека.

Проблема еще более усложняется при обсуждении постанов-
ки будущих исследований. Каждое такое обсуждение предпо-
лагает, что его участники руководствуются некоторой схемой,
позволяющей им судить о вероятности реализации в будущем
того или иного проекта. Но мы должны отдавать себе отчет
в том, что ранее проведенные исследования (лежащие в основе
наших суждений) уже доказали несостоятельность общей схе-
мы, которой мы обычно руководствуемся. Я понял парадоксаль-
ность этой ситуации на собственном опыте, когда обсуждал
с Леммоном проекты исследований с,' использованием шимпанзе
для воссоздания некоторых из вероятных этапов эволюции че-
ловека. И уже одно то, что мы позволяем себе обсуждать подоб-
ные проекты, может кого угодно заставить усомниться в реаль-
ности происходящего.


САРА

Прежде чем обратиться к дальнейшему обсуждению особен-
ностей культурного и научного климата, способствовавшего
появлений владеющих амсленом обезьян, следует рассказать
о шимпанзе по кличке Сара, которая пользуется языком, со-
вершенно иным, нежели амслен. Она немного старше Уошо и
лучшие годы своей жизни провела в Санта-Барбаре (штат Ка-
лифорния), где обучалась языку под руководством доктора
Дэвида Примака. Я начал знакомиться с ее достижениями во
время поездки из Оклахомы в Рино после первой встречи с Фут-
сом и его питомцами. И теперь, сидя за рулем фольксвагена и
оставляя за собой тысячи километров раскаленной долины и
чуть менее жарких возвышенностей, я мысленно перебирал
в памяти все, что прочитал накануне о Саре. Ее мир был совер-
шенно непохож на мир Уошо.

Мне казалось, что характер использования Уошо амслена
выявляет саму суть акта общения; что же касается Сары, то
мне было нелегко связать ее успехи с моими общими представ-
лениями о языке. Причина этих трудностей, вероятно, в упор-
ной подсознательной приверженности к той порочной точке
зрения, в силу которой на протяжении десятилетий ученые,
наблюдавшие у шимпанзе способности, позволяющие им овла-
деть языком, тем не менее продолжали настаивать на том, что
способность к языку присуща исключительно человеку. Сара
(в еще большей степени, чем Уошо) показывает нам, сколь тесно
связаны потенции к овладению языком с теми качествами, ко-
торые создали шимпанзе репутацию животных, способных из-
готовлять орудия, пользоваться ими и решать достаточно слож-
ные задачи.

Примак пишет о Саре очень категорично и стремится раз-
рушить любые иллюзии по поводу особой природы языка.
В одной из своих статей он сравнивает овладение языком с хо-
рошо известной процедурой, когда дрессированный голубь
в клетке, чтобы получить корм, обучается клевать нужную
клавишу. Эта простая механическая трактовка, лишенная вся-
кого налета сентиментальности, рисуется еще более жесткой
из-за того, что устехи Примака в обучении Сары подтвержда-


ют (по крайней мере частично) высказываемую им точку
зрения.

При обучении Сары Примак воспользовался методом, кото-
рый отличается от метода Гарднеров почти по всем пунктам.
Гарднеры в своих экспериментах использовали язык жестов,
Примак выбрал язык графики: Сара и.ее наставники общались
с помощью письменных сообщений. Гарднеры прибегли куже
существовавшему языку жестов. Это облегчало возможность
сравнения Уошо с детьми и позволяло избежать чудовищно
сложной работы по созданию искусственного языка. Примак,
напротив, разработал искусственный язык специальных: сим-
волов. Гарднеры считали более содержательным такой путь ис-
следований, который ориентирован не на попытку установить,
существует ли у шимпанзе язык, а на сравнение процесса овла-
дения языком у детей и шимпанзе. Доктор Примак придержи-
вается прямо противоположной точки зрения. В результате по-
добных различий в постановке проблемы любые достижения
Уошо при желании могут быть использованы для опорочения
успехов Сары, и наоборот.

Например, письменный язык Примака более приспособлен
для усвоения синтаксиса, чем язык жестов, зато это не тот язык,
который может легко и органично войти в повседневную жизнь
шимпанзе. Как заметил один специалист по сравнительной пси-
хологии, «Сара, разумеется, не в состоянии свободно пользо-
ваться своими пластиковыми жетонами в обычной жизни или
в новых ситуациях, если только она не будет постоянно таскать
их с собой в большом заплечном мешке, как это делали лапутян-
ские ученые в «Путешествиях Гулливера». Язык жестов, на
котором разговаривает Уошо, напротив, допускает известную
свободу общения, но зато он менее благоприятен для мето-
дического исследования используемого обезьяной синтак-
сиса.

Элементами языка Сары служат разноцветные пластиковые
жетоны различной произвольной формы, именуемые Примаком
«образчиками» языка: «Элементы системы должны быть опреде-
ленным образом упорядочены, чтобы можно было говорить о су-
ществовании языка». Исходя из такой позиции, Примак соста-
вил свой собственный перечень характерных черт языка. Он
описал свои образчики, просто перечислив их. В список попали
слова, предложения, вопросительный знак, логическая связь
типа «если — то», металингвистическое использование языка
для обучения самому языку и такие абстрактные понятия, как
цвет, форма и размер. Примак отнюдь не претендует на то, что
его список является исчерпывающим или что все образчики
«имеют один и тот же логический ранг». Некоторые из них пере-
кликаются с такими классическими понятиями, как «перемеща-
емость», другие, в частности категория «предложений», вклю-
чают столь широкий круг объектов, что Примак вынужден был
ограничиться лишь отдельными аспектами этой категории.


Как бы то ни было, перечень образчиков Примака требует от
Сары чего-то вроде умения читать и писать. И действительно,
те избранные аспекты категории «предложения», которыми огра-
ничился Примак, подразумевают необходимость порядка слов
и иерархической организации, то есть тех самых характеристик
человеческой речи, которые Беллуджи и Броновскнй обозна-
чали термином «реконституция» и считали «вершиной эволюции
человеческого мозга». Хотя проект представлял собой лишь
пробное, поисковое исследование, а Саре в начале ее обучения
языку было уже почти пять лет, она тем не менее оказалась
способной освоить все образчики Примака. Ее достижения де-
лают еще более обнадеживающим проект Футса, поскольку Сара
также проявила в своем языке некоторые из семи основных свойств языка, выделенных Хоккетом.

Искусственный язык Примака, как и амслен, двойствен: Буи изображает знак «щекотать», возможно, для того, чтобы
отвлечь Бруно от лакомства.он включает в себя грамматику и некие эквиваленты фонем. Жетоны удовлетворяют и условию произвольности, поскольку исследователь сознательно придавал им произвольную форму. Поскольку сообщения на языке жетонов вызывали правильную реакцию со стороны Сары, можно сказать, что такой язык обладает и свойством специализации. Относительное неудобство языка жетонов начинает проявляться, лишь когда пытаешься применить к его использованию Сарой такие критерии, как взаимозаменяемость и культурная преемственность. Вспомним,
что суть взаимозаменяемости — в способности животного как
получать, так и посылать сообщения. Если же говорить о языке
жетонов, то он, по-видимому, использовался Сарой и ее воспи-
тателями существенно различным образом.

Отчет доктора Примака создает впечатление, что то, что
для воспитателей Сары представлялось средством общения,
для нее было лишь серией задач на выбор между несколькими
вариантами ответа. Сара и посылала, и принимала сообщения,
и все же я не решился бы сказать, что использование ею языка
иллюстрировало свойство взаимозаменяемости в том смысле
в каком оно проявлялось при общении на амслене между Буи и
Бруно. Ну а поскольку Сара была изолирована от других шим-
панзе, ее язык, разумеется, не мог обладать свойством культур-
ной преемственности.

Примак и Сара общались между собой, составляя сообщения
на магнитной доске. Пластиковые жетоны с обратной стороны
были покрыты тонкой металлической пленкой, а фразы «писа-
лись» на доске сверху вниз, как в китайском языке. Сначала
Примак обучил Сару некоюрым словам, используя ее любовь
к сладостям; так, она научилась писать «дай Сара яблоко»,
используя нужные жетоны в правильной последовательности.
Затем Примак познакомил ее с жетоном «это — название для»,


а уже после этого обучал новым словам, просто помещая же-
тон «это — название для» между жетоном, обозначающим ка-
кой-то предмет, и самим предметом.

Чтобы узнать, понимает ли Сара символическую природу
жетонов, Примак проверял в различных ситуациях, может ли
Сара описать свойства предмета и жетона, обозначающего этот
предмет. Форма и цвет жетонов выбирались произвольно,
например, жетоном, обозначающим яблоко, был маленький
голубой треугольник. Когда Сару попросили описать свойства
предмета, обозначаемого этим жетоном, она назвала такие приз-
наки, как «круглый» и «красный», которые она еще раньше при-
писывала яблоку, а не признаки, присущие самому жетону. Воз-
можность подобных ассоциаций показывает, что Сара в неко-
торой степени обладает способностью к перемещаемости.

Примак использовал также жетоны со значением «цвет
предмета —» и «величина предмета —», чтобы обучить Сару рас-
познавать признаки различных предметов. В этом случае Сара
не только продемонстрировала способность к перемещаемости,
но и, как утверждает Примак, показала, что она может продук-
тивно и созидательно пользоваться такими абстрактными по-
нятиями, как «цвет» и «размер» объекта. Продуктивность —
это способность строить все новые и новые предложения из
слов основного набора. Примак считает, что способность Сары
усматривать в крупном человеке и большом камне общее свой-
ство громоздкости или обнаруживать и утверждать, что зеле-
ный лист и зеленый лимонад — оба зеленые, указывает на то,
что шимпанзе в состоянии продуктивно пользоваться этими
понятиями.

В соответствии с ходячими представлениями о сущности
животных Сара не должна обладать способностью видеть в зе-
леном листе и зеленом напитке общее свойство — зеленый цвет,
поскольку это означало бы, что свойства ранее наблюдавшихся
ею явлений она объединяет в некие строительные блоки вроде
понятия «зеленый цвет», которые использует в дальнейшем при
построении сообщений. Для того чтобы воспринимать окружаю-
щее в терминах таких строительных блоков, а затем использо-
вать их в новых комбинациях, Сара, подобно Люси и Уошо,
должна обладать способностью, которую Беллуджи и Бронов-
ский обозначают термином «реконституция».

Примак обучил Сару вопросительному знаку, используя
ее способность классифицировать объекты, и в данном случае
прибег к понятиям «одинаковый» и «различный». Со временем
Сара научилась брать жетон, означающий вопросительный знак,
когда он встречался в предложении, и ставить его на правильное
место.

Понятия «одинаковый» и «различный» Сара научилась ис-
пользовать и применительно к лингвистическим конструкциям.
Например, когда ее попросили сравнить предложения «яблоко
красное?» и «красный — цвет яблока», она решила, что эти пред-


Сара обучалась понятию вопросительного предложения, помещая жетон,
обозначающий вопросительный знак, перед жетонами, означающими
«одинаковый» или «различный». (Из статьи Анны Джеймс и Дэвида При-
маков «Обучение человекообразной обезьяны языку». © 1972 by Scientific
American, Inc.)


Для того чтобы обучить Сару условным конструкциям типа «если —то», ей
вручались вознаграждение, когда она определяла последовательность,
в которой знак «если — то» находился на правильном месте.


Понятию отрицательного предложения Сара обучалась, заменяя вопро-
сительный знак либо жетоном «цвет предмета —», либо парой жетонов
«цвет предмета — нет».

ложения одинаковы; когда же нужно было сравнить предложе-
ния «яблоко красное?» и «яблоко круглое», она сочла, что
они различны. Отвечая на вопрос о соотношении между двумя
объектами, Сара не всегда использовала жетон «различный»,
а употребляла порой конструкцию из двух слов «нет одинако-
вый».

Для того чтобы обучить Сару логической конструкции

«если — то», Примак снова воспользовался вполне определен-
ными пристрастиями и предпочтениями Сары. Прежде всего
ей дали понять, что если она сделает какое-то одно действие, то
получит нечто страстно желаемое, а если другое, то ничего не
получит. Например, Примак предлагал ей на выбор яблоко и
банан, и если она выбирала яблоко, то в качестве вознагражде-
ния получала кусок шоколада. Ученый использовал эту ситу-
ацию для того, чтобы научить Сару условию «если — то». Имея
дело с последовательностью предложений «Сара брать яблоко.
Мери дать шоколад Сара», обезьяна должна была поставить
символ «если — то» на правильное место и после этого получала
шоколад. Потом ей показывали несколько пар предложений,
связанных условием «если — то», в которых правильность вы-
бора менялась, так что иногда она получала кусок шоколада,
выбрав банан, а в другой раз, чтобы получить излюбленное
лакомство, должна была выбрать яблоко. После ряда обидных
неудач Сара уже могла читать оба предложения правильно. Со
временем она научилась хорошо понимать и такие пары предло-
жений, как «Мери брать красный если — то Сара брать яблоко»
(в языке Примака отношение «если — то» обозначалось одним
символом) или «Мери брать зеленый если — то Сара брать яб-
локо», в которых обезьяна вынуждена была следить за выбором


Мери; а также предложения типа «красное на зеленом если — то
Сара брать яблоко» и «зеленое на красном если — то Сара брать
банан», где она должна была правильно оценить взаимное рас-
положение двух цветных карт.

Примак довольно быстро обучил Сару понятию «нет» —
в отличие от Гарднеров, которые потратили много труда, чтобы
обучить этому Уошо. Как и прежде, ученый начал с вопросов
вроде «Каково отношение между красным цветом и яблоком?»
или «Каково отношение между красным цветом и бананом?».
В ответ Сара должна была убрать вопросительный знак и за-
менить его жетоном «цвет предмета —» или парой жетонов
«цвет предмета — нет».

Наконец, Примак отмечает, что Сара способна освоить пред-
ложения, обладающие сложной структурой. Сначала ее обучили
двум предложениям: «Сара положить яблоко корзинка» .и «Сара
положить банан блюдо». Затем, после многих попыток, Примаку
удалось заставить шимпанзе изъять повторения слов «Сара»
и «положить» и сконструировать предложение: «Сара положить
яблоко корзинка банан блюдо». Исследователь считает, что для
правильного восприятия такого предложения Сара должна по-
нимать иерархическую структуру высказывания, отдавая себе
отчет в том, что слово «положить» располагается на более высо-
ком уровне организации и относится и к «яблоку», и к «банану».
Сара никогда не смогла бы понять такое предложение, если бы,
как утверждают Беллуджи и Броновский, шимпанзе были
способны лишь последовательно связывать слова в цепочку
одно за другим. Когда такой же степени понимания достигает
ребенок, пишет Примак, то «мы без малейших сомнений утвер-
ждаем, что он распознает различные уровни организации пред-
ложения: подлежащее доминирует над сказуемым, а сказуемое
доминирует над дополнением».

Завершая описание достижений Сары, Примак цитирует
утверждение Пиаже, что обучение животных языку состоит
главным образом в упорядочении тех знаний, которые уже
накоплены индивидом. Ученый не питает особых надежд на то,
что ему удастся обучить Сару предложениям, которые были бы
чем-то большим, нежели отражением ее «доязыкового» опыта.
Например, он сомневается, что Сара могла бы освоить логиче-
ское отношение типа «если — то», не понимай она заранее, что
означает такое отношение. То же самое справедливо и в случаях
с категориями «одинаковый — различный», понятиями о разме-
рах, вопросе, отрицании и сложной грамматической структуре.
Придерживаясь этой точки зрения, Примак анализировал по-
нимание Сарой перечисленных понятий, пользуясь первоначаль-
но нелингвистическими методами, и лишь затем обратился к по-
мощи языка жетонов. Когда Сару начали обучать языку, ей
было около пяти лет, и за восемнадцать месяцев обучения она
достигла уровня развития ребенка двух — двух с половиной
лет, а кое в чем, например в понимании условия типа «если —


•то», по мнению Примака, опережала детей этого возраста.
Уровень сегодняшних знаний не позволяет ученому точно опре-
делить потолок языковых способностей шимпанзе.

Роджер Браун считает, что достижения Сары^не превосходят
достижений Уошо. Хотя он отмечает, что если утверждения
Примака о способности Сары понимать сложные предложения
и условия типа «если — то» справедливы, то она далеко пре-
восходит в этом смысле и Уошо, и любого ребенка, находяще-
гося на первом уровне развития. Однако Браун не вполне уве-
рен, что данные, которыми располагает Примак относительно
Сары, действительно доказывают существование таких способ-
ностей.

Примак — бихевиорист. По его мнению, основная трудность Буи изображает знак «щекотать», возможно, для того, чтобы
отвлечь Бруно от лакомства.при обучении шимпанзе языку таится в сложностях той про-
граммы, в соответствии с которой исследователь должен снача-
ла мысленно расчленить поведение на некие элементарные со-
ставляющие, а затем придумать программу обучения, позволя-
ющую поэтапно ввести эти составляющие в поведение подопыт-
ного животного. Браун, со своей стороны, не убежден, что этого
достаточно. Например, он вспоминает знаменитые эксперименты
Б. Ф. Скиннера, когда тому удалось научить двух голубей иг-
рать в пинг-понг.'Но, хотя голуби и производили впечатление
играющих, на самом деле это была совсем не игра. Голуби,
естественно, не вели счет, они не старались обыграть друг друга,
короче говоря, они не делали ничего из того, что действительно
отличает игру в пинг-понг от произвольной последовательности
движений. Точно так же, утверждает Браун, способность Сары
понимать сложные предложения — это всего-навсего вырабо-
танный искусной дрессировкой трюк, а не конкретная реализа-
ция понимания сложной грамматической структуры. В своей
книге «Первый язык» Браун пишет: «Осмысление фразы, вос-
принимаемой вами просто в качестве, реализации одной-единст-
венной возможности из бесконечного их множества, предостав-
ляемого языком,— это совсем не то же самое, что понимание
внутренней сути предложений, складывающихся в результате
сложной системы обучения, когда обучаемый знакомится с боль-
шинством составных частей предложения и готов к их восприя-
тию». Браун считает, что Сара действует в условиях, когда воз-
можности применения ею грамматических форм, которым она
обучена, очень жестко ограничены. Ее достижения, по его мне-
нию, относятся не к языку как средству общения, а к «набору
заранее тщательно запрограммированных языковых игр».
Единственное, что она делает, это выбирает ответ на поставлен-
ный перед ней вопрос, причем доля правильных ответов состав-
ляет всегда от 75% до 80% независимо от сложности проблемы,
которая перед ней ставится. Кроме того, при каждом отдельном
испытании она сталкивается лишь с одной конкретной языковой
проблемой. В противоположность этому даже в самых формаль-
ных и заранее предопределенных беседах люди, равно как и


пользующиеся амсленом шимпанзе, имеют дело с ошеломляю-
щим множеством грамматических структур. Наконец, Браун
совсем не уверен, что правильный ответ не подсказывается Саре
экспериментаторами бессознательно. .Хотя Примак и старался
всеми доступными средствами предотвратить возможность та-
ких невольных в ходе испытаний подсказок, тем не менее Браун
подозревает, что первоначальное обучение правильным ответам
на вопросы могло привести к появлению «нелингвистических»
подсказок, а все более тесное знакомство с основным кругом
проблем, с которыми Саре приходилось сталкиваться, позво-
лило ей накопить в памяти словарик правильных ответов для
достижения желанной награды.

Примак методически пытается опровергать все эти и другие
критические замечания, высказываемые в адрес Сары. Отвечала
ли она именно на те вопросы, которые перед ней ставились?
Действительно ли Сара понимала составной характер предло-
жений или ее правильная интерпретация высказывания «Сара
положить яблоко корзинка банан блюдо» основывалась на стра-
тегии, подразумевающей существование у нее менее изощрен-
ных способностей? Иными словами, действительно ли Сара об-
наруживает языковые способности или все ее достижения —
просто результат дрессировки на получение вознаграждения,
такой же, как, например, дрессировка голубей? Примак не
исключает, например, возможности того, что, правильно читая
сложное предложение, Сара руководствуется правилами вроде:

«Поставь слово, означающее посуду, непосредственно над сло-
вом, означающим фрукт». Чтобы заранее опровергнуть такое
потенциально возможное критическое замечание, Примак пред-
лагал Саре сложные предложения, не удовлетворяющие этому
правилу. Он также отмечает, что любые альтернативные стра-
тегии, к которым может прибегнуть Сара, требуют следования
правилам, не менее изощренным, чем те, которые нужны для
конструирования иерарихически организованных предложе-
ний.

Однако, если пренебречь претензиями некоторых ученых
к условиям проведения экспериментов, Примака мало трогает,
считают ли люди, что достижения Сары — достигнутый искус-
ной дрессировкой трюк или демонстрация языковых способ-
ностей. Умение Сары пользоваться символами для него несом-
ненно, поскольку она отдает себе отчет в том, что слово «ябло-
ко» — маленький голубой треугольник — обозначает красный
круглый предмет с «хвостиком». И ничего таинственного в этом
процессе сопоставления и подмены предметов символами При-
мак не видит. Он рассматривает мозг как устройство для вы-
работки реакций на внешние воздействия и с этой точки зре-
ния утверждает, что любая реакция на внешнее воздействие
потенциально может быть словом. «Процесс, в результате кото-
рого реакция на внешнее воздействие становится словом,—
пишет Примак,— ничем не отличается от процесса дрессировки,

. 165


при которой голубь обучается нажимать на кнопку, когда
в клетке вспыхивает свет» — и приходит к заключению, что
путем такой дрессировки можно заставить животное выучить
и слова. Таким образом, вместо того чтобы защитить Сару от
обвинения, что ее достижения — это не более чем трюки, осво-
енные в процессе дрессировки. Примак утверждает, что не су-
ществует разницы между обучением трюкам и языку!

Примак признает, что и сама постановка экспериментов,
и методы, которыми он пользовался, предопределили некоторые
отличия языка Сары от обычной речи. Сара могла иметь дело
лишь с предложениями, написанными специальными жетонами
на магнитной доске, что совершенно немыслимо в нормальной
речи, использующей мгновенно исчезающие сигналы. Более
того, Примак отмечает, что «трудности решения любой задачи
могут быть снижены ограничением числа альтернативных слов,
имеющихся в распоряжении обучаемого в данное время». В от-
личие от Уошо, которая, конструируя предложения, должна
была подыскивать подходящие слова и поэтому пользовалась
всем своим словарем, Сара не торопясь выбирала ключевое
слово из нескольких альтернативных, выложенных перед ней
ее учителем. Употребляемое Примаком слово «задача» также
о многом говорит, поскольку оно подчеркивает различие между
отношением Сары к языку жетонов и Уошо к амслену. С точки
зрения Сары, язык может выступать в качестве бесконечной
последовательности трюков, которые она должна выполнять
перед своим дрессировщиком, чтобы получить вознаграждение.
Как мы уже говорили, трудно представить Сару, роющуюся
в своих жетонах, чтобы поболтать кое о чем на досуге с владею-
щими амсленом шимпанзе из Оклахомы. Трудно также предста-
вить себе Сару, пытающуюся воспользоваться языком жетонов,
чтобы выразить охватившие ее чувства, как это делали Уошо
и Люси в своих беседах на амслене. В этом плане язык жетонов
ближе к методам, используемым исследователями для оценки
возможностей интеллекта, чем к языку в собственном смысле
этого слова. Примак тщательно исключает из рассмотрения все
вопросы, связанные с субъективным смыслом, который живот-
ные могли бы вкладывать в свое общение, и при этом естественно
возникают сомнения, и довольно серьезные, в том, что животные

понимают предмет разговора.

Однажды мне довелось прочитать интервью с Элизабет
Манн-Боргезе, дочерью Томаса Манна и женой итальянского
философа, в котором она рассказывала о своих попытках об-
щаться с собаками и шимпанзе. Она обучила сеттера Арлекино
писать под диктовку на специально сконструированной пишу-
щей машинке. Клавиши машинки он нажимал носом. Его сло-
варь насчитывал шестьдесят слов, причем он пользовался сем-
надцатью буквами. Хотя в большинстве случаев сеттер писал
только диктанты, но, по словам Боргезе, некоторые вещи он
делал и по собственной инициативе. Однажды, когда она спро-


сила пса, куда бы он хотел пойти, Арлекино, который очень
любил кататься на машине, напечатал «авто». В другой раз ему
очень не хотелось печатать, и он отвергал все попытки угово-
рить его заняться диктантом. Он долго потягивался и зевал,
а затем, рассказывает Боргезе, подошел к машинке и напечатал
носом: «a bad, bad dog» (плохой, плохой пес).

Не могу не выразить пожелания, чтобы в отчет Примака
попал хотя бы один подобный эпизод, указывающий на то, что
Сара воспринимает язык жетонов как средство личного
общения, то есть относится к нему так, как Уошо и Люси к
амслену.

Различия между Сарой и Уошо напомнили мне о непрекра-
щающейся в среде лингвистов дискуссии о природе языка.
Одну из сторон представляет Ноам Хомский, который своими
теориями глубинных структур и порождающей грамматики
произвел революцию в изучении синтаксиса. Однако, углубляя
наше понимание синтаксиса, уделяя чрезмерное внимание
его структурным аспектам, он упустил из виду основную цель
языка —общение, в чем и был обвинен. Конечно, если че-
ловек придерживается точки зрения Хомского, то для него
достижения Сары оказываются впечатляющим свидетельством
способности шимпанзе к языковому обучению. Но если акцент
сместить в сторону коммуникативных функций языка (как
это сделали некоторые последователи Хомского), то достижения
Сары бледнеют в сравнении с достижениями Уошо.

И тем не менее синтаксические аспекты языка нельзя игно-
рировать. Независимо от экспериментов Примака с Сарой,
известный приматолог Дьюэйн Румбо начал недавно в Йерксо-
вском региональном центре по изучению приматов (штат Джорд-
жия) новые опыты по исследованию синтаксических способно-
стей шимпанзе. Румбо обучает молодую самку шимпанзе по
кличке Лана письменному общению, используя пишущую ма-
шинку, подсоединенную к ЭВМ. Как и в случае с Сарой, ис-
пользуются не буквы, а специальные символы, которые обозна-
чают определенные предметы, действия и свойства (язык назван
«йеркиш»). Лана уже обучилась употреблять правильный
порядок слов — печатает утвердительные и вопросительные
предложения. Возможно, именно Лана со временем ответит на
вопрос Роджера Брауна о том, какого уровня сложности пред-
ложения могут составлять и понимать шимпанзе.

Пишущая машинка Ланы позволяет ей высказываться по
собственной инициативе — свойство, которое отсутствовало
в языке жетонов. Механический «субстрат» языка Примака,
равно как и используемый им термин «задача», отражает его
холодный, рассудочный подход к изучению поведения в целом.
Жесткость построенного им языка и строго аналитическая
постановка его коммуникативных задач позволили четко очер-
тить способности шимпанзе в различных областях, имеющих
самое непосредственное отношение к языку; но именно эти же


особенности подхода снижают впечатление драматизма и общего
смысла достижений шимпанзе. Примак не считает, что в том, что
делают обученные шимпанзе, есть что-то драматическое. Но
мне кажется, он не прав. Если не видеть в идее овладения
шимпанзе языком ничего драматического, то это означало бы,
что прежде мы никогда не придавали никакого значения уни-
кальности человека как существа, владеющего языком. А это
не так. Мы очень многое вложили в представление о том, что
человек — это существо, полностью оторванное от всей осталь-
ной природы; мы всегда были в этом абсолютно убеждены.


ОБЩЕЕ РЕЗЮМЕ

Почему нас так волнует вопрос, владеет ли Уошо языком?
Психолог Роджер Браун отвечает на этот вопрос в работе,
посвященной критическому сопоставлению способностей детей и
шимпанзе. Он пишет, что нам хочется, чтобы шимпанзе научи-
лись языку, возможно, по той же причине, по которой нас ин-
тересует исследование космического пространства. «Очень оди-
ноко чувствовать себя единственными способными разговари-
вать существами во Вселенной. Нам бы очень хотелось, чтобы
шимпанзе овладели языком и можно было бы обратиться к ним
со словами: «Привет, незнакомцы! Каково это—быть шим-
панзе?»» Легкомысленное высказывание Брауна почти в точ-
ности повторяет замечание Карла Юнга о том, что, если человек
когда-либо захочет понять, что это значит — быть человеком,
он должен будет разыскать какое-либо другое существо, с кото-
рым он мог бы разговаривать.

В работе «Непостижимое Я» Юнг писал, что человек останав-
ливается перед загадкой познания самого себя, поскольку у
него нет объекта для сравнения, необходимого для самопозна-
ния. «Человек знает, что отличает его от других животных с
точки зрения анатомии и физиологии, но в отношении созна-
тельного, рефлексивного бытия, характеризующегося речью, у
человека нет никаких критериев для суждения о самом себе.
На этой планете он уникален, и ему не с кем сравнить себя.
Возможность сравнения и, следовательно, самопознания может
возникнуть лишь в том случае, если человек сможет установить
контакт с квазигуманоидными млекопитающими, обитающими
па других планетах».

Вероятно, сенсационность зрелища разговаривающей Уошо
и объясняется подсознательным ожиданием, что она окажется
тем самым «квазигуманоидным млекопитающим», с которым
мы сможем, наконец, установить контакт и в результате лучше
понять, что это означает — быть человеком. Но почему же мы до
сих пор игнорировали или недооценивали любые данные о «че-
ловекоподобном» поведении других млекопитающих? Безус-
ловно, в идее разговора с существом другой природы есть нечто
волнующее, но такая возможность таит в себе и угрозу, и хотя
Браун считает себя «стоящим над схваткой», он не может не
отдавать себе отчет в существовании такой угрозы. Перед тем
как воскликнуть: «Каково это — быть шимпанзе?» — Браун


пишет: «И снова, уже третий раз в этом столетии, у психологов
появляются домашние шимпанзе, которые грозят научиться раз-
говаривать». Все не так просто. Если мы действительно хотим
разговаривать с шимпанзе, то ничто этому не мешает, поскольку
техника обучения обезьян языку довольно проста. Все, что
нужно,— это терпение, знакомство с языком жестов и желание
разговаривать с шимпанзе. Однако мы, по всей видимости, сов-
сем не горим таким желанием и, хотя это может показаться
странным, в действительности вовсе не стремимся понять, что
это значит — быть человеком. Возможно также, что нам по-
прежнему не хотелось бы всерьез осознать тот факт, что мы сами
являемся животными, хотя любая другая альтернатива выгля-
дит в высшей степени неубедительно.

Уошо и ее товарищи-шимпанзе поставили нас лицом к лицу
с явлением, связывающим человека со всей прочей природой, с
тем самым звеном, существование которого мы успешно игнори-
ровали и которое обходили своим вниманием с тех пор, как
распрощались с изложенными в начале этой книги представле-
ниями Иосифа Флавия, основанными на библейском мифе об
изгнании человека из рая. Резкую критику, которую вызвали
публикации о поведении Уошо, мы можем расценивать как
отражение противостояния западного мировоззрения самому
факту существования человекообразных обезьян. Уошо создает
величайшую со времен Дарвина угрозу для целостности этого
мировоззрения. Оно пошло на уступку, когда впервые было
обнаружено существование человекообразных обезьян, и при-
мирилось с ним. Но, признавая свое физическое сходство с
приматами, мы выпячивали представление об уникальности
поведения человека, чтобы сохранить в неприкосновенности
идею бездонной пропасти, разделяющей человека и животных.
И самой характерной чертой такого поведения считалось ис-
пользование языка.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.