Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Послесловие. ШИМПАНЗЕ НА ДОРОГЕ К ХРАМУ ЯЗЫКА. д-р филол. наук Б. В. Якушин





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Главная мысль книги Юджина Линдена — между миром жи-
вотных и человечеством нет непроходимой пропасти, животные
имеют столько же прав на благополучное существование на
Земле, сколько и человек. Для советского читателя, воспитан-
ного на дарвиновских представлениях, подобное утверждение
совершенно очевидно. Еще Фридрих Энгельс писал, что основ-
ные формы рассудочной деятельности человека — анализ и
синтез, абстракция и обобщение — свойственны и высшим жи-
вотным. Эти взгляды на природу отражены в специальных
статьях Конституции СССР и Законов об охране природы и об
охране и использовании животного мира, принятых Верховным
Советом СССР. Но почему же так высок и патетичен голос ав-
тора? Чтобы понять направленность книги, ее основные утверж-
дения и строй их аргументации, мы должны представить себе
ту общественную и, прежде всего, научную среду, которой ад-
ресована эта по существу научная монография.

Читатель, конечно, не мог не обратить внимания на описы-
ваемую автором поразительную разноречивость точек зрения
различных ученых на серию экспериментов по обучению шим-
панзе языку. Обнаружилось, что этологи, психологи, лингвисты
не имеют твердой и общей методологической позиции в этом
вопросе, и необходимость выработать ее — вот призыв, к кото-
рому подводит Линден своего читателя. Сколь же раздроблены
и запутаны должны быть различные научные течения, каким же
должен быть их методологический уровень, если автор в семиде-
сятые годыXX века вынужден просить ученых отказаться от
теологической, платоновско-картезианской парадигмы исклю-
чительности человека в природе и более глубоко и искренне
принять дарвинизм. Не требуется особого труда, чтобы почувст-
вовать ту научную ситуацию, в которой создавалась книга и
которая объясняет и оправдывает ее пафос.

Тут мне хотелось бы особо оговорить роль лингвистов,
негативную позицию которых в оценке экспериментов с шим-
панзе так часто осуждает автор. Под языкознанием Линден по-
чему-то имеет в виду лишь одно, в шестидесятые годы очень
модное в США, хомскианское направление в лингвистике. По
своему духу —< признание единственно научным методом в язы-
кознании дедукции, построения языка как логического исчисле-


ния, гипертрофии синтаксиса — оно действительно соответ-
ствует идее уникальности человеческой речи и ее недоступности
для человекообразных обезьян. Хотя это направление и обога-
тило мировое языкознание такими понятиями, как глубинная
структура, порождающий процесс и др., его влияние в Европе,
и особенно в Советском Союзе, было незначительным, а в настоя-
щее время даже в США оно носит локальный характер. Поэтому
авторские обвинения лингвистов в схоластике, теологии и дру-
гих смертных грехах, если и справедливы, то лишь отчасти.
Советские языковеды не могут принять их на свой счет. Они,
наоборот, очень внимательно относятся к накоплению и анализу
языковых данных, высоко ценят экспериментальные исследова-
ния и проявляют большой интерес к сравнительному изуче-
нию языка человека и животных (работы Н. И. Жинкина,
И. М. Крейн).

Нельзя не отметить также и несколько странную расстанов-
ку акцентов в аргументации против врагов наведения моста
между обезьяной и человеком. С одной стороны, большое вни-
мание к философии Платона и библейским мифам, с другой —
недостаточная представительность фактического материала и
его анализа. По-видимому, это можно объяснить жанром научно-
популярной книги: анализ экспериментальных данных —
дело чрезвычайно трудное даже для самих экспериментаторов,
поскольку его результаты зависят от учета многих факторов;
перевод же дискуссии в теоретический план удобнее для автора,
и обвинение противников в платонизме и теологии равносильно
обвинению в консерватизме и ненаучности.

Но перейдем к основному интересующему читателя вопросу:
доказали ли эксперименты по обучению языку шимпанзе Уошо,
Вики, Сары и других, что они овладели человеческим языком,
«вошли в храм языка», как говорит Линден? Не будем спешить с
ответом на этот вопрос и вслед за Линденом говорить «да».

Прежде попытаемся разобраться в том, что же такое челове-
ческий язык? Мы не станем трогать систему семи признаков
языка по Хоккету, подробно описанную в книге, и не только
потому, что там смешаны собственно языковые признаки с
интеллектуальными, но и потому, что нам просто надо выяснить
значение слова «язык», точнее «человеческий язык».

Если под человеческим языком понимать основное средство
устного (и как вторичное — письменного) общения людей, то
шимпанзе не научились и, надо полагать, никогда не научатся
такому языку. И дело тут не столько в том, что их артикуляци-
онный аппарат неприспособлен к произнесению человеческих
звуков, сколько в том, что лишь звуковой язык дает возможность
выстраивать в сознании сложнейшие иерархии языковых еди-
ниц (слов, схем-предложений), иерархии, соответствующие вер-
шинам абстракции и обобщения образов внешнего мира: слож-
ность мышления определяет структуру языка. Язык жестов,
которому научились обезьяны, в принципе своем не может быть


иерархически достаточно сложным, о чем мы специально пого-
ворим" в связи со способностью обезьян к символизации.

Попробуем расширить понятие «человеческий язык», вклю-
чив в него кроме устного языка все вспомогательные средства
общения между людьми. Тогда человеческим языком можно
назвать и искусственные языки глухонемых, в частности амс-
лен, которому обучены обезьяны. Тогда мы вправе считать
человеческим языком и азбуку Морзе, и морскую сигнализацию
флажками или лучом света, и знаки дорожного движения и т. д.
Все это языки вспомогательного общения. Недаром в совре-
менных методиках обучения глухонемых жестикуляция (вместе
с движениями губ) рассматривается как кодовое обозначение
букв естественного языка. Получается, что глухонемые обща-
ются фактически на обычном естественном языке, только его зву-
ковая «материя» заменена жестами. Поэтому едва ли «чистый»,
не связанный со словесным, язык жестов можно рассматривать
как человеческий язык, и на вопрос, научились ли обезьяны
человеческому языку, мы должны ответить отрицатель-
но.

В связи с этим возникает еще один вопрос: можно ли считать
знаковое поведение обезьян аналогичным речевой деятельности
человека? Вероятно, да. Далее я постараюсь поподробнее обос-
новать этот ответ, а сейчас лишь скажу, что сам факт взаимопо-
нимания подопытных обезьян и экспериментаторов говорит о
сходстве у них семиотических процессов.

И наконец: имеются ли общие черты у знаковых систем обе-
зьян и человеческого языка или они качественно различны?
Да, знаковые системы шимпанзе и человека имеют общие черты
(вспомним семь признаков языка по Хоккету). Но если в одной
системе какая-либо черта выражена слабо, а в другой — сильно,
то с некоторого момента усиленная черта приобретает качест-
венное своеобразие по сравнению с ослабленной: количество
переходит в качество. Напомним читателям известный парадокс
Евбулида (IV в. до н. э.) «куча», который можно сформулировать
приблизительно так: одно зерно кучи не составляет, но можно ли
получить кучу, прибавляя по одному зерну? Иными словами,
переходит ли некая характеристика или состояние в качествен-
но другое, когда «некуча» становится кучей? Об этом можно
спорить и действительно много спорят в научном мире. Против-
ники феномена Уошо утверждают, что качественный переход
давно произошел, сторонники полагают обратное; этой дискус-
сии отведены многие страницы книги Линдена. Примем в ней участие и мы.

Но прежде напомним читателю факты, которые вызвали эту
дискуссию, распределив их по следующим категориям «творче-
ского» знакового поведения обезьян, весьма существенным для
ответа на наши вопросы: 1) перенос значений знака; 2) изобре-
тение новых знаков; 3) синтаксированне; 4) знаковый выход из
наличной ситуации.


ПЕРЕНОС ЗНАЧЕНИЙ ЗНАКА. Естественно, что самыми
распространенными были переносы, основанные на ассоциации
по сходству (генерализации). Так, Уошо знаком «слышу» (ука-
зательный палец касается уха) обозначала любой сильный или
странный звук, а также ручные часы, когда просила дать их
послушать; знаком «собака» (похлопывание по бедру) она
обозначала как самое животное, так и его изображение на ри-
сунке. Перелистывая однажды иллюстрированный журнал,
она обнаружила изображение тигра и сделала знак «кошка».

Интересны переносные употребления знаков на основе сход-
ства объектов в некотором качестве. Служитель Джек долго не
обращал внимания на просьбы Уошо дать ей пить. Тогда она
прежде чем просигналить обращение к нему, стала ударять тыль-
ной стороной ладони по подбородку, что означало «грязный».
Получалась последовательность знаков: «Грязный Джек, дай
пить», и «грязный» было употреблено не как «запачканный», а
как оскорбительное ругательство. Если этот факт описан кор-
ректно, то перенос значения «грязный» с предмета на человека
на основе ненавязанной обезьяне ассоциации по ощущению
неприятного следует признать довольно тонким.

Шимпанзе Люси «назвала» бродячего кота «грязным котом», а
самец Элли, долго требовавший, чтобы его пощекотали,— не-
сговорчивого служителя «орехом» (самого Элли часто называли
«крепким орешком»). Люси применяла для обозначения невкус-
ного для нее редиса знаки «боль» или «плакать», а для сладкого
арбуза — «конфета пить». Доступны, видимо, обезьянам и
переносы по функции: увидев в иллюстрированном журнале
рекламу вермута, Уошо изобразила знак «пить».

Чтобы обучить Уошо знаку «нет», Гарднеры просигналили
ей, что снаружи ходит большая злая собака. Через некоторое
время обезьяне предложили погулять, и она отказалась. Един-
ственной причиной могло быть воспоминание о собаке. Здесь
знак «собака» был подан без наличия предмета. Но поскольку
прежде он ассоциировался у нее с образом собаки и отрицатель-
ной эмоцией, то «сработал». Образ собаки приобрел дополни-
тельный признак «быть снаружи». Он и стал посредником в ас-
социации между образом «прогуляться» и «собака». Этот слу-
чай, как и эксперимент с Элли по обучению амслену через
ассоциацию с английским названием (без наличия обозначае-
мых предметов), говорят о способности обезьян образовывать
довольно сложные цепи ассоциаций.

Все эти факты достаточно убедительно свидетельствуют о
развитом ассоциативном мышлении шимпанзе, о способности к
абстрагированию отдельных признаков предметов, если эти
признаки жизненно значимы для животного.

Механизм ассоциативного мышления лежит в основе функ-
ционирования и развития человеческого языка, а процессы аб-
страгирования и обобщения обеспечивают, в частности, станов-
ление его грамматического строя.


ИЗОБРЕТЕНИЕ НОВЫХ ЗНАКОВ. Для обозначения на-
грудника Уошо очертила на груди то место, где он надевается,
использовав ассоциацию по смежности. Аналогичным образом
Люси обозначала поводок — жестом его надевания вместо же-
стового знака «веревка». Так же Люси «присвоила» Линдену
имя «аллигатор» (кусающие движения пальцами) на том основа-
нии, что у него на нескольких рубашках были вышиты кроко-
дилы. Опять ассоциация по смежности.

В семиотике — науке о знаках — принята следующая их
классификация: иконические (структура знака похожа на обо-
значаемый предмет — географическая карта, фотография),
индексные (часть предмета или ее изображение выступает как
знак предмета в целом — телефонная трубка на дорожном ука-
зателе обозначает телефон-автомат) и символические (ничего
или почти ничего не имеющие в своем содержании общего с обо-
значаемым предметом — слова человеческого языка). С точки
зрения этой классификации обезьяны могут создавать икони-
ческие знаки (имитация движений надевания поводка) и знаки-
индексы (вышивка на рубашке как знак человека). С символи-
ческими знаками дело, видимо, сложнее. Тот факт, что обезья-
ны могут пользоваться ими, не подлежит сомнению, о чем сви-
детельствуют эксперименты по обучению Элли амслену через
английские слова, а Сары — оперированию с «абстрактными»
жетонами, совсем не похожими на обозначаемые ими предметы.
Но может ли обезьяна сама создать нечто вроде жетона? Сомни-
тельно. Дело в том, что символические знаки генетически вто-
ричны по отношению к некой исходной знаковой системе: без
нее они не могут ни возникнуть, ни функционировать. Жетоны
Примака были возможны только потому, что в сознании их соз-
дателя существовала связь между предметом и его английским
названием, что фактически и обозначает жетон. Для обезьяны
же это звено не нужно, поскольку у нее вырабатываются прямые
ассоциации между образом предмета и образом жетона. Совре-
менные естественные языки, будучи символическими, также не
могли возникнуть без языков-предшественников, которыми, как
мы полагаем, были такие знаковые системы, как пантомимичес-
кие действа и пиктографическое письмо.

Однако мы не собираемся полностью лишать обезьян спо-
собности к символизации знаков. Если бы у них возникла на-
стоятельная нужда в этом, они бы либо выказали, либо разви-
ли такую способность. Символизация как процесс максималь-
ного свертывания содержания знака, при котором оно перестае г
быть схожим с обозначаемым предметом, делается необходи-
мой при возрастании числа знаков и «объема» общения. У обе-
зьян эти величины ограничены их естественными потребностями
и внутренне замкнутой, тысячелетиями закреплявшейся систе-
мой стереотипов поведения. Конечно, искусственное увеличение
«объема» общения, особенно с человеком, возможно, но всегда
будет существовать вероятность того, что обезьяна от-


кажется от лишних и бессмысленных для себя нервных нагру-
зок.

С другой стороны, всякая символизация знака приводит к
его неоднозначности, которая снимается контекстом. Предста-
вим, что обезьяна станет сокращать и упрощать сложные ими-
тирующие знаки, тогда многие из них совпадут и различитьих
можно будет только благодаря ситуации, контексту общения,
спнтаксированию предложений. Таким образом, и здесь вы-
ступают ограничения, связанные с образом жизни обезьян.
Поэтому окончательный ответ па вопрос о способностях обезьян
к символизации мог бы быть таким: создавать знаки-символы
обезьяны, вероятно, могут, но только в рамках своих весьма
ограниченных возможностей синтаксирования.

СИНТАКСИРОВАНИЕ. Вопросу о том, способна ли обезья-
на «сознательно» пользоваться синтаксическими отношениями,
автор уделяет много внимания, поскольку «оппоненты» Уошо
считают это самым сомнительным пунктом в выводах Гарднеров.
И Уошо и Люси различали конструкции «ты щекотать я» и «я
щекотать ты»; Уошо в процессе обучения все чаще стала отда-
вать предпочтение порядку знаков, при котором на первом месте
находится субъект действия, на втором — действие, на тре-
тьем — объект. Нам кажется вполне возможным, что обезьяны
владеют представлениями о субъекте, действии и объекте, ко-
торые необходимы им в обычном повседневном общении и дея-
тельности. Эпизод с Люси очень выразителен в этом отношении.
Люси привыкла к комбинации «Роджер щекотать Люси», и для
нее последовательность «Люси щекотать Роджер» была новой,
но она ее поняла и просигналила: «Нет, Роджер щекотать Лю-
си». Когда Роджер настоял на своем, она действительно стала
его щекотать.

Сопоставление конструкций детской речи, по Брауну, и ком-
бинаций знаков Уошо, проведенное Гарднером (табл. 1), до-
вольно убедительно показывает большое совпадение структур-
ных схем.

Синтаксические факты, обнаруженные в экспериментах с
обезьянами, хорошо согласуются с точкой зрения многих со-
ветских лингвистов на первоначальные этапы развития языка
как в филогенезе, так и в онтогенезе. Исходной формой выска-
зывания были не отдельные слова или предложение, а нерас-
члененное слово — предложение, содержащее указание на дей-
ствие и предмет. Таков и «язык» Уошо.

Чтобы обезьяна отреагировала жестами на какой-либо внеш-
ний предмет, она должна использовать выработанную унее
экспериментаторами ассоциативную связь между образом пред-
мета и образом знака. Образ предмета— это значение знака, оно-
то и указывает, к каким предметам нужно применять знак.

Если мы всмотримся в «словарь» Уошо, то обнаружим,что
предметы — это микроситуации, а образы предметов (значения)
как минимум бинарны. Такие микроситуации образуютсяиз


действия и некоторого объекта, участвующего в нем. Соответ-
ственно и значение знака распадается на образ действия и образ
объекта. Приведем примеры, взятые из книги: Прибрам К. Язы-
ки мозга (М.: Прогресс, 1975). В ней дано относительно полное
описание 33 знаков Уошо, тогда как в книге Линдена оно очень
фрагментарно.

Знак под названием «подойди» (подзывающее движение ки-
стью руки или пальцами) означает указание, во-первых, на
объект (кто должен приблизиться), а во-вторых, на действие,
которое этот объект должен совершить (подойти).

Казалось бы, о каком действии может идти речь в таких зна-
ках, как «ты» или «я». Но в действительности и они в своем внут-
реннем (образном) содержании, не выраженном внешне (жестом),
имеют такое указание. Обратим внимание на ситуации, в кото-
рых употребляются эти знаки. Знак «ты» (указательный палец
указывает на грудь человека) — показывает, что наступила
очередь человека во время игры; используется в ответах на во-
просы: «Кто щекочет?», «Кто причесывает?» и т. д. Знак «я, мне,
меня» (указательным пальцем трогает собственную грудь) —
указывает очередь Уошо, когда она ест или пьет вместе с парт-
нером и т. д. ...Итак, в знаках «ты» и «я» кроме указания на дей-
ствующее лицо мыслится определенное действие, обусловленное
ситуацией. Но это означает, что уже в самих знаках, которым
обучались обезьяны, содержалась синтаксическая структура,
состоящая из противопоставления предмета и действия.

По мере увеличения «объема» общения как в генезисе языка,
так и в развитии детской речи под давлением необходимости
происходит дифференциация ролей «предмета» в высказывании,
уточняется и поясняется содержащееся в нем действие. «Пред-
мет», видимо, прежде всего расчленяется на субъект и объект
действия, а само действие приобретает обстоятельственные эле-
менты, определяющие место или направление действия. Эти
дифференцировки жизненно важны. Без них высказывание мо-
жет оказаться неправильно понятым, а действие невыполнен-
ным.

Из таблицы 1 видно, что и двухлетний ребенок и обезьяна
способны оперировать в рамках бинарных конструкций пред-
ставлениями о субъекте и объекте действия, о направлении дей-
ствия (последнее, по нашему мнению, неточно названо и у Брау-
на — «местоположением»: «гулять улица», «идти магазин», и у
Гарднеров — «действием — местом»: «пойдем в», «смотри нару-
жу»).

Жизненно важной является также категория принадлежно-
сти (притяжательный тип высказывания у Брауна и «субъект —
объект», «объект — свойство» у Гарднеров). Поэтому она одной
из первых развивается в детской речи и в знаковом поведении
обезьян. Сомнение вызывают лишь определительные конструк-
ции (описание объекта, субъекта у Гарднеров), которые бази-
руются на представлении о предметности и появляются тогда,


когда возникает необходимость в вычленении предмета из ряда
ему подобных для того, чтобы оперировать с ним в условиях,
когда трудно обойтись прямым указанием рукой (то есть в усло-
виях отсутствия ситуации реального действия, или, как выра-
жается Линден, при «перемещении» ее).

Конечно, возможно, что ребенок к двум годам способен вый-
ти из наличной ситуации и сказать «большой поезд» о ранее
виденном предмете, тогда как, видя этот предмет, он просто ска-
зал бы «поезд». Кроме того, определительные конструкции обыч-
но активно навязываются детям взрослыми при разговорах. Что
же касается Уошо, то приведенные примеры представляют, нам
думается, класс оценочных высказываний, образуемых на осно-
ве положительной или отрицательной реакции на предмет:

«Наоми хороший», «Уошо печальная», «Расческа черная» (веро-
ятно, грязная).

Итак, способность обезьян к синтаксированию как двухчлен-
ных, так и трехчленных («Роджер щекотать Люси») конструк-
ций и в первую очередь таких, которые основаны на элементах
деятельности (субъект, объект, действие, его направление, при-
надлежность объекта или действия, эмоциональная реакция
на действие и т. д.), нам кажется доказанной достаточно убе-
дительно.

Мы, к сожалению, не имеем возможности ни развернуть саму
теорию речевой деятельности, широко принятую в советской
психологии и психолингвистике, ни дать более подробный ана-
лиз фактического материала, содержащегося в книге Ю. Лин-
дена. Нам только хотелось бы высказать мнение, что, встав
на позиции этой теории, исследователь знакового поведения
обезьян облегчил бы себе выработку общих принципов как
экспериментирования, так и анализа его результатов.

В этой связи нам кажутся сомнительными достижения Сары
в области синтаксирования. Ее способность правильно ставить
союз «если — то» и составлять из двух предложений одно с од-
нородными дополнениями («Сара положить яблоко корзинка
банан блюдо») есть результат простого научения методом проб
и ошибок и не иллюстрирует самостоятельного умения состав-
лять сложные конструкции; это отнюдь не проявление речевой
деятельности.

Чисто бихевиористский подход Примака к эксперименту не
позволяет с определенностью оценить интересный факт, свя-
занный с аналитической способностью обезьяны. Когда ей
предложили сравнить две конструкции из жетонов «яблоко крас-
ное?» и «красный — цвет яблока», она решила, что они одина-
ковы; но восприняла как различные «яблоко красное?» и «яб-
локо круглое».

Если предположить, что Сара отождествила первые две
конструкции на основе совпадения смыслов, то надо признать,
что она владеет не только довольно тонкими синтаксическими
трансформациями, но и понимает, что выражения «яблоко» и


«цвет яблока» — контекстные синонимы. Такое предположение,
конечно, трудно принять. Но нельзя утверждать, что решение
Сары было случайным. Остается предположить, что она руко-
водствовалась чисто формальными критериями. Дело в том, что
первые два предложения состоят из одинакового числа жетонов
(по три: знак вопроса — отдельный жетон) и два из трех жето-
нов совпадают («яблоко» и «красный»). Вторая пара предложе-
ний содержит разное число жетонов — три и два соответственно,
при этом общим является только один жетон («яблоко»). Не эти
ли чисто внешние признаки послужили основанием для приня-
тия Сарой решения? Нам это кажется вполне вероятным, и го-
ворить о ее способности отождествлять и различать синтаксичес-
кие конструкции едва ли возможно.

В этой связи следует подчеркнуть, что искусственно навязы-
ваемые животным задачи мало проясняют проблемы их знаково-
го поведения. Лишь создание условий для их мотивированной
целенаправленной знаковой деятельности — вот путь к раскры-
тию интеллектуальных и «языковых» способностей обезьян.

ЗНАКОВЫЙ ВЫХОД ИЗ НАЛИЧНОЙ СИТУАЦИИ.
В связи с поставленными выше вопросами нам хотелось бы об-
судить еще один пункт. Он связан с понятием «перемещаемость».
Способна ли обезьяна к абстрагированию от наличной ситуации,
к оперированию с прошлыми или будущими образами?

Способность к «перемещению» тесно связана с другой, не ме-
нее обсуждаемой в книге способностью — к реконституирова-
нию, то есть к умению создавать другой, «суррогатный» знако-
вый мир.

Сразу же скажем, что обе эти способности не имеют непо-
средственного отношения к собственно знаковому поведению и,
хотя являются необходимым условием его развития, представ-
ляют собой в первую очередь интеллектуальные характеристи-
ки психики человека. К сожалению, в книге Линдена слишком
мало фактического материала для разговора об этих способ-
ностях применительно к шимпанзе.

Однако, если «перемещаемость» перевести в семиотическую
плоскость, то, пожалуй, некоторые факты поведения шимпанзе
будут ей соответствовать. Поставим вопрос так: может ли обезья-
на оперировать со знаком, если она не наблюдает обозначаемого
им предмета? Способна ли обезьяна понять замещающую функ-
цию знака, или, иными словами, может ли она выйти в своем
знаковом поведении за пределы наличной ситуации?

Вернемся к эпизоду с обучением Уошо знаку «нет». Сигнал
«собака» был предъявлен без обозначаемого предмета и вызвал
такую же реакцию, как будто собака была рядом. Отрицатель-
ная реакция на предложение прогуляться говорит о том, что
знак «собака» для Уошо явился действительно представителем
и заместителем самой собаки (при условии, если не было слыш-
но лая или каких-либо других признаков присутствия этого
животного). Знаковость поведения Уошо проявилась бы еще


ярче, если бы Гарднеры спросили обезьяну, почему она не хочет
гулять. И если бы Уошо объяснила отказ знаком «собака», факт
выхода из наличной ситуации можно было бы признать пол-
ностью.

Если здесь «сработали» образы прошлого, то случай с Люси,
по всей вероятности, говорит о знаковом поведении, связанном с
будущим. Когда однажды из дома, в котором жила и воспиты-
валась Люси, уезжала хозяйка, обезьяна подскочила к окну
и просигналила ей: «плакать я, я плакать», вместо того чтобы
выразить огорчение обычным, обезьяньим способом. Трудно
со всей определенностью сказать, передала ли обезьяна с по-
мощью жестов свое сиюминутное состояние или то, которое поя-
вится у нее в отсутствие заботливой и ласковой Джейн. Футс,
проводивший занятие с Люси, интерпретировал «плакать» как
выражение сиюминутной эмоции. Но можно предположить, что
обезьяна представила себе и свою будущую жизнь без Джейн.
И все же приведенные случаи скорее всего иллюстрируют зна-
ковое поведение обезьян «на границе» наличной ситуации.

Итак, мы рассмотрели некоторые категории фактов, интерес-
ных с точки зрения знакового поведения обезьян. Для нас оче-
видно, что шимпанзе способны употреблять знаки с переносом
значений, создавать новые знаки некоторых видов, синтакси-
ровать знаковые конструкции и, может быть, употреблять зна-
ки в чистом виде, без обозначаемых предметов. Все это позволяет
нам более обоснованно сказать, что знаковое поведение шимпан-
зе во многом аналогично знаковому поведению человека.

Знаковая система, которой научились подопытные обезья-
ны — несколько преобразованный язык американских глухо-
немых (амслен), соответствует тому первоначальному этапу
развития языка (и в филогенезе, и в онтогенезе), который при-
нято называть этапом слов-предложений и который в данном
случае не может развиться в человеческий язык с его сложными
внутренними связями из-за жестовой «фактуры» самих знаков.
Эта тупиковая с точки зрения возможностей символизации ли-
ния развития должна быть заменена звуковым языком, что для
обезьян невозможно.

Хотя многозначность языковых единиц, некие «правила»
их комбинирования и свойственны знаковой системе, которой
пользуются обученные обезьяны, но по сравнению с человечес-
ким языком они выражены слабо и, будучи общими для челове-
ка и обезьяны чертами, все же различаются по своей коммуни-
кативной и гносеологической мощи. Это отдельные зерна, кото-
рым далеко до кучи (вспомним парадокс Евбулида),

В целом эта интересная и достаточно глубокая по мысли
книга, думается, в значительной степени изменит наши пред-
ставления о способностях человекообразных обезьян, еще более
приблизив высших приматов к роду человеческому, и явится
замечательной иллюстрацией дарвиновской теории эволюции.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.