Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Комплекс провинциалки





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Железный занавес

Наше Время

Мой адрес - Советский Союз

 

Вместо предисловия

 

Если мы идём с младшей дочерью на прогулку, то я знаю, что этот вопрос сведёт на нет всё благостное созерцание действительности. Можно злиться, можно не отвечать, можно талдычить «отстань, я тебе уже всё рассказала!..», но вопрос будет поступать исправно без промедлений, как курьерская почта в императорском министерстве внутренних дел:

- Мама, а, правда, что в СОВЕТСКИЕ ВРЕМЕНА было/ не было (далее вставить необходимое)?..

Словосочетание «советские времена» произносится с трепетом и придыханием, а глаза отдают поволокой. Ну, ещё бы! В СОВЕТСКИЕ ВРЕМЕНА основные потребности детского досуга стоили от трёх (газировка) до десяти (навороченная карусель, киносеанс) копеек, любые секции-кружки были бесплатными, но главное!.. главное!.. (от этого даже у меня появляется поволока в глазах) каждый ребёнок, нет, вы вдумайтесь – каждый! - начиная с четырёх лет, мог свободно жить личной жизнью, то есть беспрепятственно гулять во дворе и окрестностях в отсутствие выпученных от контроля глаз мамаши, мог забежать между делом домой, схватить кусок хлеба с вареньем, запить водой из остывшего чайника и снова бежать дальше, на свободу.

- Хочу в СОВЕТСКИЕ ВРЕМЕНА! – требует одиннадцатилетняя дочь две тысячи четвёртого года рождения. И я понимаю, что портрет советских времён явно выходит неполный.

- Нет, не думаю, Уля, не думаю, - и, напрягшись, говорю страшное, что проберёт её до печёнок:

- Видишь ли, там, в Советском Союзе, ты никогда б не смогла, скажем, слетать в Египет на весенние каникулы…

Вот старшая дочь, одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, та никогда не задаёт таких вопросов.

То, что новая дочь в тренде, я поняла, когда вышли сериал «Сделано в СССР» и роман Татьяны Владимировны Москвиной «Жизнь советской девушки» (лонг-лист «Большой книги»-2015). Эти произведения – великолепны и подробны, но живописуют, так сказать, столичный, «лицевой», советский образ жизни, где упоминаются такие бытовые чудеса, как, например, «гастроном» и «пакет молока». В райцентре же на пятьдесят тысяч жителей, где я выросла и родилась, первый гастроном появился при Ельцине, а пакет молока (молоко неизменно разливали из гигантских бидонов и фляг) вообще возник только при Путине, я уж не говорю про апельсины и колбасу, за которыми в семидесятые совершались плановые ежегодные набеги в Москву… Или, скажем, в стандартном советском райцентре отсутствовала такая характеристика времени, как коммуналка – строительство шло только в мегаполисах. А бытие, как известно, определяет сознание, которое в кругу моих родителей почему-то отличалось склонностью к итальянскому Возрождению, Хэмингуэю и патологическому чтению толстых журналов, особенно «Иностранки», с последующим их обменом и обсуждением… Смотрю я иной раз одним глазом известную передачку о главном, где Лариса Гузеева вздыхает в сторону очередной невесты из Омска или Самары и констатирует печально «ну, да, конечно, вы же из провинции», и смеюсь гомерическим хохотом:

- Не видела ты, Лариса, настоящей провинции. Без театров, троллейбусов и трамваев. Без памятников архитектуры, концертных залов и гастрономов. Без ВУЗов, фестивалей и прочих радостей больших городов, где человек гораздо быстрее остаётся в одиночной камере личного пространства и вынужден отвечать на собственные пыточные вопросы: кто ты? зачем? что ты сделал?

… А тут ещё «комплекс провинциалки», обнаруженный мной при переезде из советской провинции в советский Ленинград. Как это всё увязать в одной прогулке? В общем, села я писать свой «советский роман» - спасибо Ульяне и Татьяне Владимировне. Но это, так сказать, причина вторая. А первая… Как говорит моя подруга, историк по образованию, жизнь день за днём утекает сквозь пальцы, я не помню, что было неделю назад. Жизнь в маленьком провинциальном городке Советского Союза, конечно, утекла давно. Но её ещё можно реконструировать хотя бы здесь, в романе. Тем более, структуру этого романа даже придумывать не нужно, достаточно, как мы смеялись когда-то, изъять из памяти программу передач, что в советские, теперь почти былинные, времена не менялась десятилетиями и набила хроническую оскомину. «Советский Союз глазами зарубежных гостей», «Москва и москвичи», «Международная панорама», «Сельский час», «Музыкальный киоск» - внимание, - главный перл! – «Больше хороших товаров», - «Служу Советскому Союзу», «Человек и закон», «Мамина школа» … Что могу сказать? - да-с! смотрели, как миленькие, - вторая-то, чуть менее официозная программа, (вместе с пакетом молока) в советских райцентрах появилась уже в нулевые!..

Мой генеральный, ежегодно повторяющийся кошмарный сон, от которого просыпаюсь в холодном поту среди ночи: я возвращаюсь в городок своего советского детства на ПМЖ и работаю там в местной газете. В этом сне в купе стучит неизменный заспанный проводник и бросает устало:

- Ваша станция, город Шарья.

 

Часть первая

Комплекс провинциалки

Мамина школа

 

Почему я накануне рождения выбрала эту Шарью Костромской области (уверена, мы выбираем место и родителей плюс подписываем некий общий сценарий жизни), мне ясно – из-за мамы. Я выбрала маму как некую генеральную линию, а с ней прилагалась Шарья и весь семейный клан, с которым я никогда не чувствовала ничего общего. Любить – любила, но вот чувства «это – свои» не было никогда. Прапрадеды все – из деревни, крепостные, прабабушки-прадедушки – умелые, толковые крестьяне, а я не знаю, как сажать чеснок…

Мамины родители, Голубевы Анна Павловна и Николай Фёдорович, баба Нюра и дед Коля, которые мне заменили советский детский сад, переехали «в город» в 1938-м, незадолго перед рождением мамы из пустеющей деревни Надёжино, что в десяти километрах от Шарьи. Собственно, Шарья тоже была деревня, но удачно прицепленная к железнодорожной станции, что не только не дало ей погибнуть, но даже позволило вырасти в обширный посёлок, который как-то дотянулся до городского статуса. Мама тоже была «не своя» - хозяйство и огород не любила, не знала, как к корове подойти (корову мамины родители держали вплоть до моего рождения), всю дорогу сидела за книжками, да ещё изучала «манеры», а после школы вообще заявила, что поедет поступать в институт. На семью, в анамнезе которой даже в училище никто не учился, это произвело эффект манифеста 17 октября, когда в крепостной России, последней в Европе абсолютной монархии, наконец-то были провозглашены гражданские права и свободы. То есть, «народ» (младшие брат и сестра) ликовал, а чета монархов, у которых отобрали власть (родители) пребывала в сильном смятении. Это слово – ИНСТИТУТ – стало кошмаром моего детства…

- Ты собираешься поступать в ИНСТИТУТ? – кричала мамочка, когда я в десятом лежала на диване с зачитанным томиком Конан Дойля? Или ты хочешь быть дворником? Ты прочитала «Былое и думы»??

Кстати, «Былое и думы» я прочла только сейчас. Фолиант, разумеется, входил в программу для поступающих в гуманитарные вузы, но я тогда ничего не успевала, и мне его в Москве «на абитуре» пересказала обязательная мама! Читала днём страниц по пятьдесят, убористо конспектировала, пока я зубрила спряжения и синтаксис, а мне рассказывала на ночь... А в том постсталинском 1956-м, когда мамочка закончила школу, после долгих скандалов и прений было решено – ну, ладно, так и быть уж, Вологда, сельскохозяйственный…

Мамочка съездила в эту Вологду и, конечно же, поступила на какой-то там животноводческий, а когда пришло первое сентября, судьба опомнилась, послала новоиспечённой студентке гнойный аппендицит в комплекте с молодым эффектным хирургом, так что, благополучно вернувшись из железнодорожной больницы, влюблённая в хирурга мама наотрез отказалась ехать в Вологду и становиться потомственным животноводом. Нет, вы не поняли – романа не случилось. Вернее, он случился, но не с хирургом, а с медициной, до которой оставался ещё целый, весьма смутный год. Как моя мама угадала своё призвание, ума не приложу. Скорее всего, оказавшись в больничных стенах, среди «своих», почувствовала странное, непривычное клокочущее чувство счастья за грудиной, где, по некоторым свидетельствам, обитает душа. Чувство это, кстати, никуда не делось, и мама до сих пор, в свои семьдесят пять, работает заведующей кардиологического отделения Шарьинской районной больницы. И если говорить об их выпуске пятьдесят шестого, все были примерно такие же, ненормальные. Нет, ну нормальные советские родители дадут детям такие имена: Гета, Лара (не Лариса!), Рада, Ангелина? И эта их ну прямо-таки дореволюционная рафинированность, которую они чувствовали и культивировали в себе, а я на их фоне неизменно чувствовала себя крошечкой-хаврошечкой из какой-то другой сказки… Гета Хромушина после школы уехала в Москву, стала филологом, Рада Ковригина – в Ярославль, стала известным преподавателем математики, Лара Решетникова - филологом университетского уровня, директором школы в Шарье, Геля Ларионова - писательницей, Олег Рожнов – физиком-атомщиком в Нижнем Новгороде, Герман Фанов – конструктором атомных подводных лодок в Москве, Володя Зайцев – физиком, Геля Голубева, моя мама, - кардиологом… И так далее, и так далее - у них был какой-то сверхъестественный, помешенный на ИНСТИТУТЕ и знаниях, класс.

- Высоко забираешься – низко падать будешь, - крякнул отец, махнув изуродованной на фронте рукой, когда Геля, его любимая старшая дочка, настойчиво отказалась от Вологды. А бабушка от радости всплакнула: слава тебе, Господи, лишний год дома – может, и передумает. Но смутный год – пришлось устроиться на «макаронку», местную макаронную фабрику, а после смены сидеть за учебниками – пролетел, и мамочка засобиралась в Ярославль. В медицинский!

Первым при поступлении в ИНСТИТУТ было сочинение; мама его написала на тройку, а конкурс – двадцать пять человек на место. То есть, чтобы поступить, химию, биологию и немецкий (тогда при поступлении в медицинский сдавали иностранный язык) необходимо было сдать на пять. Ну, ладно, биологию, а как немецкий–то после шарьинской школы! К счастью, немецкий этот был последним, после тройки по сочинению в экзаменационном листе красовались две пятёрки – химия и биология, - но, как назло, мама отравилась колбасой и повторила лишь модальные глаголы. Которые, представьте, ей достались. И мамочка пошла ва-банк, без подготовки. Дальше – финальная сцена, которую без слёз в нашей семье не рассказывают. Место действия: междугородный переговорный пункт города Ярославля. Действующие лица: Геля на одном конце провода, Гелины родители – на другом.

Телефонистка:

- Шарья, алло! соединяю, говорите.

Гелю душат слёзы.

- Алло! Доченька! – кричит мама. - Ну, говори, ругать, не буду.

Молчание (треск в трубке).

- Отойди, мать, дай лучше я сам, - выхватывает трубку папа.

Она в семье своей родной казалась девочкой чужой. И навсегда переломила эволюционный вектор этой чудесной крестьянской семьи:

- Поступила!!

 

* * *

Быль в тему. Едет моя коллега Наташа Семёнова по Европе, в Испании, кажется. В автобусе знакомится с девушкой и выясняется: та – из Шарьи.

- О!! – радуется Семёнова, - моя коллега Наташа Земскова, представьте, тоже из Шарьи. Не знаете?

- Наташу я не знаю, - отвечает девушка. – А вот Наташину маму… знают все!

* * *

 

Когда восторги улеглись, стали думать, как учить дочку. В семье работал один папа, мамина мама, моя баба Нюра, растила четверых детей, скотины полон двор, да и неграмотная она была, какая уж тут работа… Решили: десять рублей высылать ежемесячно – это по силам. Ну, и, конечно, яйца, масло, картошку, морковку домашние – возить, благо поезд прямой… Вот не знаю второго такого студента, который отучился исключительно в библиотеках, как мамочка. Потому что в сравнении с коровником и резиновыми сапогами по колено в грязи библиотека - это рай, счастье. А Ярославль в сравнении с Шарьёй – Париж.

- Я ходила на каблучках по набережной, по этим площадям, проспектам, улицам, смотрела на храмы и здания и не могла поверить, что я – здесь, учусь! И даже могу сходить в театр…

Очень скоро Геля Голубева обнаружила себя в лучших студентах курса, и с этим великим открытием приехала домой на очередные каникулы:

- Знаешь, Надь, - озадаченно заявила она младшей сестре, - мы не знаем себя, не понимаем, что мы – лучшие. И, значит, поступать вы с Лёнькой (младшим братом – авт.) поедете в Москву.

Конечно, она ни за что б никогда не вернулась – осталась бы в аспирантуре, но тут судьбе и форс-мажоры вроде приступа аппендицита не понадобились, так как на сцене давным-давно присутствовал мой папа. Папа, Юра Земсков, появился в Шарье (и в маминой школе!) классе в восьмом, после семи лет жизни и учёбы в интернате города Магадана (о том – отдельная глава) и с места в карьер влюбился в эту правильную строгую девочку с золотыми, до пояса, косами. Он, конечно, не понимал, что влюбился – ну, не видел никого, кроме этой Гели, делая только то, что ей нравится. А что нравилось маме? Мечты об учёбе, учёба… И - саморазвитие. Они, «шестидесятники» иллюзии свободы, на мой взгляд, сплошь были такими. И то сказать – когда ещё в советской России можно было спокойно пожить-поучиться? В двадцатых и тридцатых убивали, в сороковых – война, после войны снова начали убивать… Потом, когда папу в девяносто пятом хоронили, интеллектуалка Лара Решетникова со слезами рассказывала:

- Как только Юра появился, в него влюбились все девчонки – ну как же, умница, остряк, радийщик! К тому же, чудно рисовал… Но он был однолюб, причём патологический.

Папа, как и положено, начал вести разговоры о свадьбе, пока его сокровище не отобрали, не увели в этом ужасном Ярославле, но мамочка сказала:

- После ИНСТИТУТА.

Ну, а дальше – эпистолярный роман с довольно частыми встречами: Юра учился в Кировском политехе заочно и при всякой возможности мчался к НЕЙ в Ярославль. Это было лучшее время, но ... С тех пор, как история страстной любви моих родителей мне была пересказана в разных редакциях, я поняла одно: была, была мудрость в добровольно-принудительных былинных браках по расчёту, когда жених и невеста в лучшем случае не испытывали друг к другу никаких внятных чувств. Ибо если есть страсть, вас, скорее, заманивают. Для цели, которую принято называть высшей. Ну, скажите, как таких, как моя мама, другим способом отправить в такие места, как Шарья, в качестве ангелов быстрого реагирования? А у них, этих ангелов, миссия: любить, лечить, спасать. И если б их туда не направляли, там вообще ничего бы не было, ничего…

Дом, в котором я выросла – первый благоустроенный дом в Шарье. Ну, да – хрущёвская пятиэтажка для врачей в «Больничном городке». Открыли больницу – построили дом, в котором нам дали квартиру! Тогда квартиры только давали, ни о каких кооперативах в Шарье никто слыхом не слыхивал. Двухкомнатная! С ванной! С туалетом! И с паровым отоплением. На кухне, как положено, шестиметровой, стояла почему-то маленькая печка для готовки. Топили эту печку нарезанными деревянными брусками, залежи которых обосновались в нашем дворе. В залежах, разумеется, тут же появились крысы, и созерцание крысиной деловитой жизни было одной из забав моего дворового детства. Года через три печки выломали – провели газ, и это был социализм, конечно. Кого не заманили в Шарью любовью, как маму, заманили благоустроенными квартирами, и это было чем-то вроде продолжения весёлой студенческой жизни – кругом «свои», врачи, а если не врачи, то педагоги, либо инженеры. Это сейчас у нас принято не знать соседа напротив, а тогда весь подъезд был и стол, и дом, и близкие родственники.

Если говорить о резервациях, «гетто интеллигенции» в сельской отсталой Шарье, то их было две - «Больничный городок», резервация абсолютная, изолированная тёмным лесом от города, и «Военный городок» на улице Пятидесятилетия советской власти, - резервация относительная и с этим городом взаимодействующая. Из первого призыва больничного гетто – Земсковы, Фёдоровы, Веснины, Крыловы, Поповы, Каверины. Да, Чинёновы, непременно Чинёновы. Образы первопроходцев почему-то чётко рифмовались с образами «советских великих», тиражированных в коллективное бессознательное. Вика Чинёнова, гинеколог, - точная копия Марины Влади. С дочкой Чинёновых, Юлькой, я провела своё раннее детство, пока её родители не повлюблялись-поразвелись, и красотка Вика не уехала с Юлькой в Гатчину, где срочно требовались гинекологи. Таких, как Вика, убежавших, впрочем, были единицы. Большинство оседало в Шарье прочно и навсегда, понемногу меняя её структуру… Попов Владимир Павлович – Кирилл Лавров, любимец женщин. Как Поповы, не имевшие к медицине никакого отношения, затесались в наш дом, понятно – Владимир Павлович был заместителем председателя райисполкома (вот оно – советское равенство-братсво!), остро тяготеющим к интеллигенции и «разговорам». С моим отцом они проговорили, кажется, лет десять, а когда зуд общения поутих, просто молча сидели и выпивали, изредка перебрасываясь цитатами. Жена Владимира Павловича Августа, в просторечии Гутя, к интеллигенции никаким боком не относилась, но отменно готовила и была настолько остра на язык, что её справедливо боялся весь двор. Все, кроме меня. Проживая на одной лестничной клетке через стенку (мы в седьмой квартире, Поповы – в восьмой), мы с тётей Гутей быстро сделались союзниками. Когда Владимир Павлович, которого Гутя звала «САМ», находился дома и трезвый, она была в весёлом расположении духа и готовила беляши с мясом, о которых ходили легенды. Беляши, если кто не знает, это жареные «плюшки» из теста с домашним, тающим во рту фаршем. Если же САМОГО не было, то в худшем случае он находился в загуле, а в относительно плохом – у соседа Витьки Мишнова, что жил этажом выше. Самой Гуте в который раз идти к Мишновым не хотелось, и она посыла меня:

- Сходи, моя хорошая, позови дядю Володю… А дядю Витю не зови – терпеть его не могу.

Я (четырёхлетняя) отправлялась к Мишновым и простодушно докладывала:

- Дядя Володя, срочно, вы слышите, срочно! - идите домой. А дядю Витю Мишнова не надо - мы с тётей Гутей его терпеть не можем…

Понятное дело, я Гутю любила за беляши и прямолинейность. А Гутя любила меня, потому что любила, и даже согласна была женить на мне своего единственного сына Пашку. Пашка был много старше (на целых пять лет), не «свой», но отказаться было нельзя, и я решила – как-то рассосётся. И действительно, в круг Пашкиных интересов я перестала входить очень скоро, что не мешало нашим родителям полушутя-полусерьёзно заводить разговор на эту бесперспективную тему.

Вот написала: не было в советских районных городах коммуналок. Но это не так. Местами, конечно же, коммуналки наличествовали. Не благородные, как в Петербурге Гоголя и Достоевского, не сталинские, как в Москве и городах-миллионниках, а обычные, в деревянных домах-бараках времён заводских поселений. Да и наш больничный хрущёвский дом – разве не коммуналка? Родители могли ночь напролёт петь под гитару у Чинёновых (Вика была замужем,- вы подумайте только! – за лётчиком), а мы с Юлькой спали у нас, перекусить заходили к Поповым или к Фёдоровым, а после всем двором отправлялись на огороды, копать картошку, или в лес, на пикник. Слово «пикник», впрочем, никто не употреблял, говорили – «зелёная». Поехали на зелёную? А – поехали. Чего и ехать – лес вокруг, который, впрочем, сразу нарекли «парком».

Виктор Михайлович Крылов – теперь его именем в Шарье названа улица - это вообще отдельная тема. Хирург, остряк, душа любой компании, внешне он вроде как ни на кого и не походил, но его энергетика была энергетикой Владимира Высоцкого, точно Высоцкий одновременно жил в двух телах – своём и Крылова. Крылов знал о Высоцком всё; что выходило и не выходило – коллекционировал, но главное – сквозь тонкие стены крыловской квартиры в соседнем подъезде день и ночь раздавался хриплый голос Владимира Семёновича, который мы ловили. Мамочка говорит: мы остались здесь из-за интеллектуала и весельчака Крылова, который никогда не жил простой бытовой жизнью и обладал невероятной силой притяжения…. Валентин Фёдорович Каверин, как и положено, главному врачу ЦРБ, был точной копией сановного партийного лидера – отчего-то, правда, китайского, Мао-Цзе-Дуна. Злые языки так и звали его за глаза – «Мао». Наш Мао, именем котором теперь называется Шарьинская ЦРБ, как и ИНСТИТУТ, был кошмаром моего детства: когда мы переехали в квартиру «ненавистного» Мишнова, а он - в подобие особняка, Каверины оказались под нами, и это ежевечерне гарантировало мамино беспокойство - не топайте, не стучите, не прыгайте!..

По идее, молодым супружеским парам, перманентно находящимся под одной хрущёвской крышей, должны быть гарантированы хронические междоусобные романы. Отнюдь. То есть, что-то подобие романов, наверное, было, но только где-то на периферии и фрагментарно-пунктирно, не влияя на жизнеустройство. Пару раз уходила от своего любвеобильного в отношении медсестёр Мао-Цзе-Дуна образцовая жена Клавдия Ильинична, настоящая первая леди. Клавдия гордо забирала детей и уезжала навсегда куда-то. Догонял, умолял, возвращал. Регулярно, до самой смерти мужа, билась с соперницами и с «самим» Гутя Попова. И только «колдунья» Вика Чинёнова оставила своего мужа-лётчика и уехала по любви с анестезиологом Мишей Савельевым, так и не выйдя впоследствии за него замуж. А мамочка? Мамочке и без романов дел было невпроворот. В двадцать восемь лет она стала заведующей, брала полторы ставки и вечно дежурила. Как истинно врачебные дети, мы с братом болели «не по-человечески». Я, например, в возрасте неполных трёх лет перенесла ужасающий (но совсем не судьбоносный) аппендицит, который еле-еле обнаружили. Всё началось с ОРЗ, поэтому, когда меня стало тошнить, об аппендиксе никто не подумал. Решили: отравилась, пройдёт. Но когда через пару дней в моих глазах появилось что-то туманное, и я чуть не потеряла сознание, мама схватила и повезла в больницу. И вот тогда величественный Мао Цзе Дун, с которым у всех была дистанция огромного размера, сказал:

- Если бы это была моя Эля (дочь Валентина Фёдоровича Каверина – авт.), я сейчас бы пошёл оперировать.

Когда меня хлороформировали, я кричала, как резаная и, как главного защитника, звала на помощь деда Мишу, папиного отца, мама тоже кричала: «Усыпляйте её скорей!». А когда Каверин с Крыловым меня разрезали и достали распухший от гноя аппендикс, он лопнул в руках у хирургов. Господи, ведь они были совсем молодые-зелёные, ну, где-то лет по двадцать пять…. Мама рыдала, бабе Нюре стало плохо, потому что в этой семье слишком хорошо знали, что такое детская смерть… Потому что был Боря.

Боря Голубев, младший брат мамы - послевоенный ребёнок, которого бабушка Нюра родила «поздно», лет в двадцать восемь. Аборты в СССР с тысяча девятьсот тридцать шестого по тысяча девятьсот пятьдесят пятый были запрещены, и после Бори она, как многие здоровые сельские женщины, сделала «стерилизацию», сходив к местной бабке, которая что-то вливала им в матку. Четверо есть – слава Богу, и больше баба Нюра не беременела. Историю стерилизации мама как врач слышать вообще не могла, но свою проблему баба Нюра решила, и по линии гинекологии у неё всё было отлично до смерти, которая пришла от другого диагноза, а главное, от нежелания жить, в восемьдесят четыре года. Так вот, Боря… Как все советские дети, он гулял один лет с пяти-четырёх, и однажды с ребятами решил прокатиться, ухватившись за борт грузовика, изредка появляющегося на местных дорогах, и сорвался под заднее колесо… Когда раздавленного Борю принесли домой, он ещё дышал, но мучился совсем недолго. И вот всю ночь накануне похорон моя бабушка Нюра сидела за швейной машинкой и шила ему костюмчик. Жили бедно - Боря донашивал вещи брата и сестер, ничего нового у него не было, и в гроб положить было не в чем. Тогда ему первый раз купили и новую обувь – сандалии…

…Вот это первое моё воспоминание – перебинтованная широчайшим белым поясом, я лёжа ем больничный суп, и мне – легко. Вокруг меня – мои родные, бабушки и дедушки, и в их глазах я вижу слёзы.

Страх за детей - главный страх маминой жизни. И моей. И моей тёти Нади. И двоюродной сестры Оли. И всех других по женской линии. С этим страхом я однажды ходила на модную расстановку по Хелленгеру, чтобы, значит, убрали, и они сразу, не зная анамнеза, достали смерть Бори. И мне стало легче, чуть-чуть…

… - Как ты можешь жить рядом с моргом? – спрашивают меня редкие одноклассники, вдруг оказавшись в нашем « больничном гетто».

- Рядом с моргом? – Отлично, – смеюсь я и неизменно добавляю: вчера вот привезли утопленника; распух, конечно, дядечка, и ноги жёлтые, но ничего, похож на человека.

Нельзя сказать, что, гуляя на улице, мы контролируем ввоз всех покойников, но заглянуть внутрь скорой, которая только что прибыла со страшных грузом, это всегда… На территории Больничного городка находятся морг, здание больницы, инфекционное отделение, овощехранилище, пруд, наш дом и кочегарка. Чуть позже добавились медицинское и педагогическое училища, но они вторичны. И мы, дети врачей, чтобы было удобно играть, переименовали эти объекты во «дворец», «мавзолей», «море» и «катакомбы»… Вокруг больницы очень удобно гулять и ездить на велике – есть дорожки. И мы гуляем круглый год вместе с больными. Больница – тоже нечто вроде дома. Возвращаясь из школы, мы заходим сюда к кому-то из мам и лишь потом идём к себе. В Больничном городке я и четыре мои подруги растём, словно в оранжерее, и только поступив в ИНСТИТУТ, узнаём, что одноклассники нас называют «парковские девочки», что в переводе на русский значит – особенные, задавалы, интеллигентки, с запросами, в общем, «дворянские» дочки. В этом больнично-«дворянском» раю у нас, да ещё у Кавериных есть телефон. Каверин – главный врач, понятно. А нам его поставили из-за папы, который работает на местном радиоузле. И вот, представьте, роскошь-телефон в наличии, но позвонить ты никому не можешь. Чудо-телефон звонит в основном ночью, и мамочка (которая тоже никогда не болтает по телефону ни с какими подругами) привычно диктует дежурному врачу:

- Два кубика того, три кубика этого, нет, это отменить совсем… Кубик вот этого внутривенно… Сделали? Выхожу…

 

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.