Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Служу Советскому Союзу





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Этот армейский официоз десятилетиями шёл в одно и то же время – в воскресенье, в десять утра. Рабочая неделя была в основном шестидневной; выспался и – смотри передачу про армию. Хуже «Служу Советскому Союзу» выглядел только «Сельский час», где рассказывали про надои и покос, и пропагандистский «Ленинский университет миллионов». Как начальник телестанции, папа смотрел телевизор всегда, с утра и до позднего вечера, контролируя, так сказать, подчинённых дистанционно, а вместе с ним одним глазом - и мы. Чёрно-белый «Рубин» на козлиных ножках…

Советскому Союзу служили все без исключения; чтоб закосить от армии (словечко появилось в девяностые) – такого даже в мыслях ни у кого не водилось. Потому что родители моих родителей – то самое, военное поколение – вот оно, совсем близко, и служба у них была, все мы знаем какая. Главный военный в нашей семье – Михаил Николаевич Земсков, дедушка Миша. Я его помню крупным, малоподвижным, с одышкой сердечника, сидящим дома, на улице Черняховского. Но это - в третьем акте его жизни. А в двух первых Михаилу Николаевичу кардинально повезло аж три раза: когда он женился на бабушке, Антонине Васильевне, затем, когда был призван в армию летом тридцать восьмого и, наконец, когда мой отец, его сын, женился на маме, враче-кардиологе, которая продлила жизнь свёкра на четверть века. Теперь модно при всяком случае упоминать про карму, так вот, мамочка, - это, безусловно, «карма» Михаила Николаевича. С начала он невестку не очень-то принял: худая, маленькая (сорок восемь килограммов!) – кого она ему родит? Да и пол в доме моет не насухо. Но когда все вокруг заговорили про врача Земскову, когда эта врач подняла его после двух инфарктов (никто из братьев и сёстёр Михаила Николаевича не дожил даже до шестидесяти), он не просто зауважал сноху – он её почитал и с готовностью выполнял все медицинские распоряжения, благодаря чему дотянул до семидесяти семи лет. А это даже по нашим временам очень недурно, а уж по сталинским-то… Про женитьбу дед, простой деревенский парень, объяснил так. Чего, думаю, искать невесту на танцульках? Не-е-ет… Я – днём, при белом свете. Иду по деревне и вижу: нарядные девки гуляют, а Тоня Михайлова – всё стирает, всё развешивает бельё. Постирала – спешит в огород. Целый день, будто пчёлка, в работе. К ней и отправился свататься. Сыграли свадьбу – через пару месяцев дед ушёл в армию. Только этим я могу объяснить то, что он, как десятки тысяч взятых с гражданки «солдат», не погиб в первые дни и недели войны. Кстати, двадцать второе июня ровно в четыре часа совпало с его долгожданным дембелем, который сержант Земсков встретил в Молдавии, на границе. Буквально на третий день войны Миша Земсков принял бой:

- Лежу в пшеничном поле и целюсь в немца, он – в меня. Лето, солнце в глаза, ничего не понятно. Счёт идёт на секунды – кто выстрелит первым?

Дед выстрелил и попал в цель. Всю войну он прошёл в танке, командиром экипажа, несколько раз горел, несколько раз был ранен… Победу встретил в Праге, вернее, в госпитале, так как в один из последних боёв его зацепило осколком. Дед Михаил был один из тех немногих «стариков», кто воевал с июня 41-го... Вернулся домой, в свою деревню – в военной форме, победитель (мужиков вокруг нет), на груди – боевой орден Красной Звезды. Сын, семилетний мальчик, мой папа, долго не желал признавать этого боевого красавца: «Папа на фотографии – уходи, дядя!»

Что делали тогда в СССР с проверенными героями войны? Правильно, отправляли служить в органы. А не пойдёшь – сам поедешь на зону. Капитана Земскова назначили начальником одного из костромских ИТК, где он, видимо, что-то понял и запил по-чёрному. На его войне врагом был фашист, это было просто и ясно. А сейчас-то, дорогой товарищ Сталин, что происходит? В один из запоев дед, по воспоминаниям бабушки, сильно буйствовал, палил из именного оружия, после чего его вызвало начальство и приказало: на Колыму, начальником лагеря. Бабушка убивалась-рыдала, не хотела ехать на страшный край света, бегала умолять – бесполезно… Прииск Суксукан, где заключённые (пятьдесят восьмая статья) добывали драгоценное олово, стал надолго её персональным кошмаром. А восьмилетний сын радовался: ух-ты, через всю страну на восток, на поезде! А потом – самолётом и катером. Всё бы ничего: на Суксукане абсолютный сухой закон – не забалуешь, красивые сопки, природа, но школы, даже восьмилетки близко никакой нет, придётся Юрочке учиться в интернате. А что такое магаданский интернат? Та же тюрьма «пуговкой назад», даже сотрудники чуть не все осуждённые. Про интернат мой отец ничего никогда не рассказывал – добрым словом поминал повара, дядю Сашу, который, как мог, подкармливал голодных ребят. А вот дед Михаил вспоминал:

- Приехал как-то по делам в Магадан, есть свободные два часа – дай, думаю, проведаю сына. Купил пару пирожных на скорую руку, пришёл в интернат. А Юра взял эти пирожные, тут же, в коридоре, разломил на тридцать кусочков, по числу учеников в классе, и себе положил в рот самый маленький. Я-то - мужик не слабого десятка, а как увидел это, заревел, как баба - всю дорогу не мог успокоиться.

Суксуканская ссылка продлилась семь лет. Я после спрашивала бабушку, которая служила в лагере кассиром:

- Чем вы там занимались?

- Работали.

- А после работы?

- Работали.

- Ну, а пикники, «зелёные» у вас были?

- Не принято - какие пикники? Дед ходил на охоту, конечно. Настреляет мне куропаток – денщик сварит суп. У всех офицеров денщики были, и у нас - старичок заключённый. А летом Юра гостил на каникулах. Когда спустя семь лет дед возвращался на большую землю, на пристани у катера кто-то из провожающих зэков проговорил ему в спину:

- Не бойся, гражданин начальник, доедешь... Ты к нам, как людям относился, ну и мы тебя не обидим… А то ведь, сам знаешь, некоторые, бывает, падают с катера, тонут…

Это слышал и помнил мой папа.

На Колыме дед и бабушка заработали огромную по советским временам сумму – сорок девять тысяч рублей, что равнялось стоимости семи тогдашних автомобилей «Волга». Лет сорок деньги пролежали «на книжке», а в девяностые, как все прочие вклады, сгорели. Это притом, что папины родители лет сорок после этой Колымы прожили в небольшом деревянном неблагоустроенном доме. О том, чтобы купить на отложенные деньги жильё, даже речи не заходило. Потому что деньги – на чёрный день, про запас и на старость.

Может, из-за этого я никогда ничего не коплю?

Дом по улице Черняховского – радость моего шарьинского детства - я всё время вижу во сне. Там две печки – русская и голландка, кухня, три небольшие, отделённые тонкими перегородками комнаты. Сюда мы с родителями приходим на все выходные и праздники, и нас кормят так, как не пообедаешь ни в одном, даже кавказском, ресторане. Непременно пироги и домашние заготовки, непременно жаркое и вкуснейшее домашнее пиво, которое мы с братом тихонько таскаем из прохладного жбана в «дедкиной» спальне. Летом мы пасёмся в выполотом до стерильности огороде, где малина соперничает с крыжовником, а земляника – с клубникой. Из огорода бежим обратно, в зал, где стоит моя этажерка с игрушками. Но самое интересное – сундуки, где хранятся дедовские галифе и шинели, бабушкины кружева и дореволюционные доставшиеся в приданое отрезы на платье. Мы переворачиваем вверх дном весь дом, пахнувший тишиной, пирогами и репчатым луком, смотрим бесконечные магаданские фотокарточки, а потом долго грызём семечки на печке, и мамочка, лёжа на диване, благодарно вздыхает: «Мам, однодневный дом отдыха!..». В советской провинции, как и в царской России, принято родителям мужа (жены) говорить «мама» и «папа». Когда начинает темнеть, не спеша, собираемся домой, в Больничный городок, до поворота баба Тоня, благодаря которой я знаю точно, что такое великая безусловная любовь, идёт с нами и долго-долго машет вслед, а мы раз десять обязательно оглядываемся…

Теперь я понимаю, что пока Михаил Николаевич служил Советскому Союзу, Антонина Васильевна служила ему, сыну, а потом – нам. Благодаря этому сверхъестественному таланту служения (он значительно более редкий, чем все остальные таланты) моя баба Тоня прожила несколько жизней. Сначала – в семье мужа, которого Родина забрала на семь лет. А что такое многодетная деревенская семья? Работа с утра до ночи, а ещё свекровь, три золовки... Я часто спрашивала бабушку о том времени, ожидая каких-нибудь деревенских патриархально-семейных страстей, но ничего подобно:

- Как подошло мне время рожать, посадили меня родители (свекровь и свёкор – авт.) на телегу и повезли в район – в который раз рассказывает баба Тоня. А боль такая, что невмочь. Довезли, положили в родильное. Между схватками подхожу к окну и вижу: под дождём стоит мама (свекровь –авт.) и плачет.

- А свёкор? Говорят, горяч был под пьяную руку?

- Папа-то? Да, горяч… Выпьет, бывало, лишнего, домочадцев выгонит всех за дверь, а меня даже пальцем не трогал: «Ты моя Тонечка, ты моя доченька!..»

После Магадана, когда дед вышел в запас и работал пожарным инспектором, в нём проснулся отец, Николай….., и Антонина Васильевна, тоже, было дело, пряталась от «самого» по соседям. Но с возрастом дед, сердечник, утих, бабушка как более крепкая, быстро забрала в свои руки домашнюю власть и выпить давала только по большим праздникам, в остальном, впрочем, мужа не ограничивая. Это была жизнь вторая. Ну, а третью бабушка прожила в семье моего брата, обожая своего правнука Никиту, которого неизменно звала Юрой… Добрая, здравая, щедрая баба Тоня пережила всех – мужа, брата и сына и, как Урсула в «Сто лет одиночества» Маркеса, дожила до праправнуков, а такого в Советском Союзе вообще не бывало.

Мой второй дед, Николай Фёдорович Голубев, тоже вернулся с войны. Но его война оказалась намного короче. Призвали маминого папу в сентябре сорок первого; целый военный эшелон ушёл в тот день из Шарьи - в Прибалтику, а из этого эшелона домой вернулось три человека. Война для младшего комвзвода пехотинца Голубева продлилась несколько месяцев, до декабря, а в декабре 41-го мой дед был тяжело ранен. Он рассказывал о том бое своим дочерям незадолго до смерти, когда уже можно было такое рассказывать: выдали винтовку без ремня и горсть патронов - всё, в атаку…

Писем практически не было. В начале 42-го жена Нюра получила телеграмму: «Такого-то на санитарном поезде буду проезжать через вас Николай.» - Значит, жив!!! Посмотрела, как в фильмах, на дату – сегодня! – в чём была, побежала к вокзалу. И действительно – подходит санитарный поезд. Военный в белом полушубке открывает тамбур, помогает зайти в вагон: ну, ищи, коль успеешь. Господи, все одинаковые, все в бинтах, все лежат, как узнаешь? Так и шла – мой – не мой? – по составу. Наконец, отыскала – вот Коля!.. Худой, обритый наголо, одни глаза и скулы. Прижался к ней лицом, не отпускает; первый вопрос – про ребёнка:

- Почему ты без Гели, одна?!

- Геля у мамы в деревне…

Так и ехала с ним до следующей станции: плакали, обнимались, прощались. Ну, а после - по шпалам, назад…

В тыловом госпитале Николай Фёдорович пролежал три месяца – собрали по кусочкам; рука не действовала, ногу подлечили, но воевать с этим было нельзя.

- Если б папа погиб - никаких ИНСТИТУТОВ, - говорит иногда моя мама. – Мы бы все стали доярками.

Повезло не только Николаю Фёдоровичу – повезло маминому деду, Павлу Макаровичу Шибакову, страстному охотнику и бывалому деревенскому жителю, который всю зиму ходил босым по снегу, спокойно мог завалить медведя и выжить в лесу без всего. Деда Павла, призвали на фронт пятидесятилетним, в атаку он бегать не мог, а вот на полевой кухне справлялся отлично. И стояла эта кухня всегда на передовой, и бывало, разбомбят её начисто, а Павлу Макарычу, добравшемуся со своими котлами до Берлина, всё нипочём – за всю войну даже ни разу не ранило. А вот сын его, первенец, Ваня, Иван Павлович Шибаков, тот погиб под Москвой почти сразу…

 

Сельский час

 

Деревня Надёжино, где живёт мамочкина родня, отличается от Шарьи так же, как Шарья – от институтского Ярославля. Надёжино – допотопное законсервированное имперско-советское захолустье без дорог, магазинов и клубов, без санчасти и всякого подобия связи. Здесь даже автобусы не останавливаются, и мы выходим за два километра, в Филино или Бычихе, чтобы потом тащиться по шоссе, где несутся страшные самосвалы. Дорог в Надёжино тоже нет, и если мы едем на нашем «Урале», то непременно застреваем сразу за асфальтом, на повороте, где начинается непролазная колея. Слева и справа от колеи (по ней никто не ездит – не на чем) стоят деревянные дома, дворов тридцать, колея упирается в речку, а за речкой – весёлый лес среднерусской равнины с грибами и ягодами, малинником и дикими зверями. В каждом доме – корова, да не одна, курицы, гуси и свиньи, которых у нас, в «городе», почти нет. Дом у тёти Тони большой, пятистенок, со всякими хозяйственными пристройками, ходами-выходами-сеновалами-террасами, подпольем и крытым двором. Лет десять этот дом – наша летняя «резиденция», и жизнь здесь у нас – абсолютно растительная.

Главные достопримечательности Надежино – речка Шанга и многодетное семейство умственно отсталых, которых почему-то все зовут «гыры».

- А они говорить не умеют, - «гыр» да «гыр», вот и «гыры».

Мимо «гыр», в доме которых нет даже стёкол, мы проходим с опаской, но это напрасно. Незлобные и добродушные, «гыры» стоят со своей стороны и смотрят на нас, открыв рты. Гыры рады любому подарку, и мамочка часто передаёт в Надёжино вещи, которые уже не пригодятся. Миновав гыр, «дорога» идёт под горку, к речке Шанге - узкой, извилистой, с коварными омутами и дивными песчаными пляжами. Пляжи чередуются с тихими заводями и пышными зарослями осоки, где висят синие бархатные стрекозы и прячутся белые лилии. Если в такой заводи посидеть на заре с удочкой, непременно поймаешь лещей и щурят, а, может, и большую щуку. В речке мы сидим часами, а когда холодно – идём в лес, за маслятами, откуда возвращаемся голодные, как волки, и налетаем на пресняки – большие ватрушки из пресного теста с творогом и картошкой, которые мамина тётка, Антонина Павловна, печёт через день. В другой день – пряженцы - огромные вытянутые жареные лепёшки из дрожжевого, «хоженого» теста, а так же борщ, окрошка, овощи и молоко во всяком виде. В доме летом спать жарко, и полати с пологом из тончайшей марли установлены на террасе и сеновале. Мы спим на сеновале, под которым фыркает и вздыхает корова, тяжело переступая с ноги на ногу. Здесь совершенно темно, стрекочут невидимые сверчки, и протекает таинственная ночная жизнь, состоящая из шорохов, запахов и мерцаний. Утром, когда солнце по-хозяйски пробивается сквозь дощатые стены, шорохи и запахи исчезают, начинают петь петухи и вовсю жужжать мухи - мы вскакиваем и несёмся во двор, по которому ходят важные курицы, и сверкает роса на траве. Самое любопытное, впрочем, здесь происходит в шестом часу вечера, когда с пастбища возвращается корова Марта и надрывно мычит, требуя немедленной дойки. После того, как эта Марта при свете дня изжевала моё лучшее платье, я её остерегаюсь, а когда она боднула хозяина, дядю Колю, её рога в виде кошмаров стали мне сниться во сне. Страх того, что «корова забодает», меня преследует всё моё детство. Эти коровы не так уж и далеко; Больничный городок соседствует с деревней Алешунино, и оттуда мимо нас иногда гонят небольшое стадо… Когда Марта в хорошем настроении, тётя Тоня берёт нас с собой в хлев, и мы долго смотрим, как из красных кулаков Антонины звонко бьют об эмалированное ведро острые белые струйки. По соседству с Мартой, у которой всегда есть телёнок на тонких ножках, живёт огромная свинья с выводком поросят, лежащих круглыми столбиками друг за другом и упирающихся в пухлый материнский живот. Мы и не подозреваем, что это - наши будущие котлеты, и любуемся голубыми глазками хрюшек и огромными вытянутыми ресницами длинноногого телёнка. Меня эта живность интересует ровно одну минуту, а вот двоюродная сестра Оля, которая родилась и выросла в Москве, только за этим и едет в Надёжино. Едва появившись в деревне, она начинает тормошить дядю Колю, чтобы тот взял её с собой пасти деревенское стадо, когда подойдёт его очередь, накануне этого грандиозного события не спит ночь, вскакивает ни свет, ни заря и счастливая отправляется за коровьим хвостом. Бедного дядю Колю, всю жизнь прождавшего родных внуков, это трогает до слёз, и они с женой неизменно называют Ольгу «наша московская внучка». С московской внучкой они ведут бесконечные разговоры о коровах, лошадях, курицах, утках и свиньях, готовят и относят им в больших вёдрах пойло, и к концу нашего пребывания Ольга доит Марту не хуже тёти Тони… И, глядя на узловатые багровые руки нашей хозяйки, на белый платок, который всегда повязан на её голове, на косточки, выпирающие на стопах, я впервые начинаю задумываться о мамочкином божестве - ИНСТИТУТЕ… Встаёт Антонина Павловна часов в пять утра – прибрать и выгнать скотину, потом идёт в огород, хлопочет на кухне, и иногда, очень редко, мы застаём её днём случайно задремавшей на диване от непосильной работы. Водопровода в доме нет; воду носят из колодца, заливают в умывальник, под которым стоит алюминиевое ведро, которое всё время нужно выносить. Печки топят дровами; поленницы дров красуются перед домом и во дворе, и я вижу, как быстро они тают. Кроме работы, тётя Тоня никогда не забывает о наших развлечениях, и предлагает то грядку земляники в огороде, то очищенную морковку, то вдруг поспевшую черёмуху. Когда приедаются все деревенские развлечения, мы забираемся на шкаф, достаём подшивку журналов «Сельская жизнь» и пытаемся в них что-то выудить. Периодика в Советском Союзе процветает, её выписывают все: учителя - «Учительскую газету», врачи – «Медицинскую», пенсионеры – журнал «Крокодил», колхозники – «Сельскую жизнь» с портретом молодого весёлого механизатора / крепкой задорной доярки на обложке. Читать про надои и покос нам неинтересно, и мы вспоминаем ещё об одной забаве – сходить в соседний домик, взглянуть на Бабу-Ягу и, не помня себя от страха, нестись назад. Домик стоит совсем близко, метрах в двадцати, рядом – крошечный огородик, маленькие сени и крыльцо. Чтобы сюда войти, взрослым нужно нагнуться. Нагнулся - и ты в крошечной комнате и отделённой перегородкой двухметровой кухне, из которой смотрят на мир два оконца. Баба-Яга в домике - самая настоящая: маленькая, согбенная, с бельмом на глазу – всегда сидит у печки и смотрит. В день приезда мамочка обязательно ведёт нас к ней и громко называет наши имена, но та, похоже, ничего не слышит, только кивает. Бабу-Ягу зовут Александрой, и она – родная бабушка мамочки. Нас уговаривают не бояться старухи. И в самом деле, страшно только вначале, но проходит минут пять – и я то ли понимаю, то ли чувствую: моя прабабушка Александра - конечное звено цепочки, к которой принадлежу и я. Так, как живёт она, жили сотни, тысячи наших предков, воспроизводя один и тот же образ жизни – работали, молились, ели, спали. Вот думать об этом действительно страшно, будто стоять на краю пропасти, которая, кажется, разверзается в этом доме-портале… Кыш! - хочется крикнуть привидениям старого домика и во все лопатки бежать на улицу, где светит июльское солнце и летит тополиный пух… Последние годы бабушка Александра никуда не выходит, и тётя Тоня, её младшая дочь, носит в крошечный домик еду. И это, и другие дела по хозяйству наша двоюродная бабка делает легко и со смехом. Хотя какая она бабка? Когда мы с братом, дошкольники, приезжали в Надёжино, весёлой красавице Антонине было лет пятьдесят. Говорят, первой невестой считалась в деревне, а вышла за невзрачного Кольку Шатрова – выбора-то после войны не было. Хоть неказист был Колька, а гармонист, выходит - тоже первый парень... История Колькиного сватовства давно стала легендой, и её рассказывают на всех семейных праздниках и застольях после третьей рюмки, хотя ничего особенного этот рассказ из себя не представляет. Ну, пришёл человек свататься, посидел за столом, для чего-то вышел на кухню, плюхнулся на видавший виды венский стул и провалился в него до самого пола. Хозяева с невестой ждут-пождут – нет жениха… Наконец, слышат – кто-то кричит не своим голосом:

- Тонь!.. Тонь!..

Бежит Антонина на кухню, а из стула одни ручки-ножки торчат. Вот скажите мне: что в этом смешного? Тем не менее, сценка рассказывается с прологом и эпилогом, в одних и тех же интонациях и, главный комизм, как я понимаю, состоит в гомерическом смехе рассказчика, которым обычно выступает моя баба Нюра, старшая сестра Антонины. Когда все насмеются до слёз, будто слышат это впервые, бабушка начинает вторую серию, в которой Николай, будучи молодым мужем, опять ушёл, на сей раз в огород, и снова пропал. Где его обнаружили, история умалчивает, но новобрачная искала Кольку почему-то в бочках для водостока, мешая в них воду черенком от лопаты... Дядю Колю, который проработал всю жизнь механизатором в колхозе, мы обожаем за какую-то сверхдоброту и покладистость, и в дождливые деревенские дни, когда на речку идти нельзя, бабушка рассказывает нам его военную историю. Как и Михаила Николаевича Земскова, Николая Павловича Шатрова война застала в армии, до сорок четвёртого он воевал, а летом сорок четвёртого его пехотная часть перешла в наступление, прорвалась в тыл врага и продвинулась настолько глубоко, что оказалась в окружении. Долго солдаты скрывались в лесу; засуха, воды нет, и от жажды пили собственную мочу. Когда на них всё-таки вышли немцы с собаками, изможденные люди приняли бой, почти все товарищи Кольки погибли, он притворился убитым, но собак не обманешь… Несколько месяцев Николай Павлович сидел в польском концлагере, из которого ему с двумя такими же, как он, отчаянными, удалось как-то бежать. Добрался вместе с товарищами до партизан, до конца войны партизанил, и только благодаря этому «прощён» Родиной, то есть НКВД, за то, что «сдался в плен» фашистам… Вернулся с войны – женился на Антонине, родились двое мальчишек. Эти мальчики, Слава и Саша, удались в младшего брата матери, красавца Александра Шибакова, который, как гласит легенда, был настолько хорош собою, что мог соблазнить любую, и соблазнял, пока мог, но, в конце концов, превратился в потерявшего человеческий облик алкоголика… Тоня детей обожала, ухаживая за ними отнюдь не по-деревенски и опекая вне всякой меры. И толковые, интересные вышли ребята, одеты были лучше всех, из московских универмагов, куда регулярно к племяннице Наде, ездила мамина тётка. Но что-то в них не задалось, не вышло... Будучи лучшими женихами деревни, ни Славик, ни Саша не создали семью, не продолжили род, всю жизнь проработали у моего отца на телестанции, куда так и ездили из деревни. Ну, и конечно, алкоголь… Вслед за красавцем Александром Шибаковым, Бахус забрал Тониного Славика, и, слава Богу, это произошло уже после смерти Тони. Труп Славы, найденный в тёмных шарьинских закоулках после очередной пьяной драки, привезли в наш больничный морг как неизвестный – Славке было всего пятьдесят шесть. Младший, Саша, пил гораздо умереннее, под старость даже «подженился», но жизнь, что называется, прошла мимо. А, может, наоборот, прокатилась по облегчённому сценарию?

- Тоня наша сама виновата, - иногда говорит мамочка. - Ведь годами гнала самогон, наливала ребятам и мужу. Считала: пусть уж дома лучше выпьют, чем «под забором», где пил Шибаков.

Эти застолья для нас, долгожданных, из города, родственников – тоже картинка из детства. Длинный стол поперёк дома, неизменные графинчики с ледяной мутноватой жидкостью, после которой мужики надолго уходят спать «в полог» и возвращаются к вечеру, чтобы продолжить. Но ребят в молодости я пьяными не помню. Помню весёлыми, шустрыми, увешенными сетками с десятью – для скотины – буханками хлеба. Помню в выцветших ситцевых рубахах, собирающихся на каторжный от слепней и жары июльский сенокос. Помню, как Слава и Саша с нами играли, а мы на них разве что только не ездили… Помню, как сушили бредень, возвращаясь с ведром рыбы после ночной рыбалки. Из этой семьи остался один только неунывающий Сашка Шатров, со временем переехал в ближайшее село, где родители на пенсии получили «однушку», а вот дом-пятистенок Славка по пьяни спалил. Когда мы с Надеждой года три назад были в Надёжино, где, кажется, всё, кроме Тониного дома, осталось на своих местах, Саша нас отвёз к своим, на деревенское кладбище, и мы поразились ухоженности трёх, точно свежих, могил. И оградка, и памятники - всё сделано Сашкиными умелыми руками, и ещё – цветы, что когда-то повсюду росли у них в огороде…

 

Голубой огонёк

Как утверждают очевидцы, эта история вошла в хроники становления телевидения на просторах СССР и передавалась из уст в уста. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. В Шарье только начали строить телевизионную вышку, релейное отделение уже работало, но на вещание Москва добро не давала. И письма писали, и костромское начальство пыталось пробить эфир по партийной линии – бесполезно. Прикинули в Шарье и так, и сяк – решили выбрать ходоков и отправить их на приём к министру. А кого выбирать? Ясное дело, моего отца, который возглавляет шарьинскую телестанцию, плюс редактора местной газеты. Долго готовились, записались на приём к министру связи и поехали прямо в Москву. Приехали в министерство, отстояли очередь, наконец, секретарь приглашает. Министр, судя по всему, не в духе, к тому же загруженный посетителями, смотрит на часы и обращается к визитёрам:

- Товарищи, будьте кратки: у вас - три минуты.

- Короче некуда, - усмехается мой отец, - у папуасов в Новой Гвинее телевидение есть, а в Шарье, что в двенадцати часах поездом от Москвы, нет…

Министр рассмеялся, и проблема была решена.

Сначала телевидение транслировали только по воскресеньям, телевизоров ни у кого, разумеется, не было, почему-то, кроме Поповых, и мы все выходные проводили в соседской квартире. Смотрели всё подряд: новости, концерты, парады, редкие мультики, «голубые огоньки», и, прости господи, съезды… Ничего сверхъестественного в этой программе, конечно же, не было, но сам факт, что «простой» ящик что-то показывает, вызывал у всех бурный восторг. Прошло несколько лет, я подросла и стала бывать у отца на работе; там, конечно же, телик было смотреть в сто раз интереснее: входишь в цех, а там – десятки, сотни самых разных экранов до потолка, на экранах – всё разное, даже, бывает, цветное, вокруг ходят сосредоточенные сотрудники и что-то там подкручивают. Мешает, правда, шум и бесконечная вибрация. Самая жуткая на станции вещь – это вышка; огромная, более двухсот метров, она стоит, широко расставив нижние конечности, и будто бы пронзает небо. Поначалу я просто боюсь к ней подойти: если задрать голову вверх, полное впечатление, что эта вышка падает набок, так как смотрится на фоне движущихся облаков. Но постепенно привыкаю, хожу, трогаю крепкие чёрные лапы и потихоньку начинаю взбираться вверх по специальной лестнице, которая тоже ужасно страшная, и ведёт сначала на первую, затем на вторую, третью и так далее, бесконечные площадки, куда «папины ребята» всё время забираются для техосмотра, а раз в несколько лет – о ужас! – красят вышку. При сильном ветре она, как все длинные вертикальные конструкции, начинает раскачиваться, гудеть, и амплитуда размаха, бывает, достигает нескольких метров. Телестанция к огромному счастью шарьинцев, о котором они пока не подозревают, стоит далеко за городом, в первозданном лесу среди роскошного малинника, куда мы с бабушкой нет-нет да приедем за ягодами. Диких зверей здесь поблизости нет (только змеи), вышка – вон она, отовсюду видно, так что заблудиться никак нельзя. И добраться легко – на станцию ходит специальный уазик. Когда мне надоедает и вышка, и малинник, я забираюсь в отцовский кабинет (папа почти всегда где-то ходит) и печатаю там на машинке. Коллектив здесь сугубо мужской, практически один и тот же - менять работу не на что, да и нет смысла. Телевизоры, которыми, наконец, обзаводится вся Шарья, потихоньку начинают перегорать и ломаться. А где их, кроме, кроме как на телестанции, ремонтировать? Советские «Радуги» и «Рубины» везут сюда, деньги папины «ребята» не берут, и народ платит водкой. Может быть, из-за этого отец периодически возвращается с работы подшофе, что вызывает у мамочки сначала раздражение, затем гнев, а после - самое настоящее отчаяние - ведь чем больше она сопротивляется, тем чаще это происходит. Техника работает исправно, начальство далеко – в Костроме, на телестанцию ни одна жена никаким своим ходом не доберётся – почему б не расслабиться? Как все алкоголики, отец думает, что в любой момент может завязать, у него даже бывают приличные перерывы, но завязать не получается, и он увязает всё глубже. После сорока он начинает пить ежедневно, утром его рвёт от интоксикации, он едет на работу, откуда водитель его привозит еле стоящим на ногах, и так повторяется каждый день, каждый месяц и каждый год. Когда это происходит ещё с перерывами, мамочка пугает его уходом, отъездом, разводом; протрезвев, папа божится, что завтра – всё, ни одной рюмки, но в это уже никто не верит, включая его самого. И, в конце концов, мама решает махнуть на него рукой, соорудив себе традиционную конструкцию российского женского счастья: лишь бы дети были здоровы. Дети и в самом деле начинают меньше болеть, мамочка с головой уходит в работу, и ей, как и другим перспективным врачам, периодически предлагают то Кострому, то Москву, то кардиоцентр, но она упорно отказывается, боясь бытовой неустроенности и того, что мы с братом окажемся «на улице». Мы и так всё время на улице – во дворе, но нашей улице мамочка доверяет. Вскоре у отца находят рак почки, почку удаляют, но даже страшная болезнь его не останавливает, и всё идёт, как обычно. Мама говорит: отец долго не проживёт, и это все понимают. И однажды у меня раздаётся звонок. Мама:

- Отец в коме, в реанимации, выезжай.

Я выезжаю, но успеваю только на похороны. Ему было всего пятьдесят семь…

Накануне похорон гроб с телом заносят домой, и мы по очереди сидим у него всю ночь. У меня это - первая близкая смерть, и я испытываю ужас. Несмотря на морг и уколы формалина, которые делает в труп мамина коллега, неизбежные изменения уже произошли, и я отца почти не узнаю…

Похороны в советской Шарье – особенные, какие-то средневековые. На грузовую машину, у которой опущены борта, кладётся ковёр, который укладывают еловыми лапами; сюда ставится гроб и венки, а вокруг, держась за стенки гроба, усаживаются самые близкие. В таком виде (в любое время года) на всеобщем обозрении катафалк (так и хочется уточнить – похоронные дроги) движется по дороге, а за ним – вся процессия. Через какое-то время люди садятся в автобус, но те, кто на катафалке, остаются на своих местах и едут так до кладбища. Папа умер в апреле, но, несмотря на холод, мама и бабушка садятся рядом с гробом на самом ветру. Я с девятилетней дочкой устраиваюсь в автобусе, хотя мне бы надо быть там, с ними… Дочку вообще лучше на похороны не брать, но впервые в жизни здесь, в Шарье, мне её не с кем оставить – все родственники здесь, хоронят папу. Перед тем, как двинуться, гроб ставят перед домом, на табуретки, в последний момент я замечаю, что мамочка – без перчаток, и отдаю ей свои… Поминки почему-то проходят не в кафе, а в нашей хрущёвской квартире, и мы с Надеждой, маминой сестрой, сбиваемся с ног, чтобы усадить-обслужить всех. Народ идёт и идёт – коллеги, соседи, знакомые, дальние родственники, друзья... Это продолжается бесконечно, и потом мы с Надеждой и мамой сидим на полу, пытаясь как-то осознать случившееся. Как ленту, мы принимается раскручивать папину жизнь, но вспоминаются только две вещи – магаданский интернат и то, как отец любил мою маму. И, конечно, этот вопрос: почему и когда у него включилась программа самоуничтожения? А главное, почему он не стал этой программе сопротивляться?..

Оказывается, папина смерть – лишь начало. Вслед за отцом один за другим начинают уходить его сотрудники, точно на том свете он собирает свой коллектив для какой-то иной телестанции. И диагноз у всех одинаковый – онкология… Бесконечные похороны. И у всех один и тот же дед-лайн - до шестидесяти. Потому что излучения от телевизионной башни их убивали десятилетиями. А теперь эти вышки спокойно стоят в городах.

Теперь к нам часто ходит моя баба Тоня, плачет и обнимает портрет сына, который давным-давно сделал и подарил Фёдоров…

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.