Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Пионерская зорька





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Лет с четырёх я гуляю одна во дворе, как и все соседские дети. Только что у меня родился брат, и это – первое несчастье моей детской жизни. Сначала вдруг исчезла мама, и мы неделю жили с папой вдвоём, как два подростка - на бутербродах и хлебе с вареньем, спать ложились в два часа ночи, но это, скорее, было весело. Когда выясняется, что у нас мальчик, отец с Владимиром Павловичем Поповым опустошают бутылку водки и стреляют в воздух с балкона из охотничьего ружья, пока кто-то из соседей не вызывает милицию. А потом всё переворачивается вверх дном – мама, которую я обожаю, перестаёт обращать на меня внимание, целыми днями носится с этим чужим, орущим свёртком и ругает меня, если я отказываюсь его развлекать.

- Может, ну его, выкинем на снег? – смеётся надо мной весёлая Гутя Попова, и мои глаза вспыхивают надеждой:

- А можно???

Когда у меня от простуды подскакивает температура, происходит и вовсе ужасное: меня отсылают спать в соседнюю комнату, и я решаю - «с глаз долой». Правда, с появлением брата я обретаю свободу дворовых прогулок, и пользуюсь этим, как только могу. Летом мы, например, занимаемся изготовлением «секретов»: в земле вырывается ямка, на дно ямки укладываются цветы, стёкла и камешки, всё это плотно закрывается стеклом, засыпается песком, и ставится палочка, чтобы знать место, разгребать песок и смотреть «секрет». Родители нас абсолютно не контролируют - им просто некогда – за личную безопасность мы отвечаем сами, и, как правило, ничего страшного не происходит. За весь дошкольный период только и было, что два опасных случая, и те закончились благополучно – Марча весной провалилась в котлован с водой по шею, и мальчик из соседнего подъезда надышался чем-то до рвоты, забравшись в пустую, брошенную строителями цистерну.

Ближайшая от Больничного городка школа находится в сорока минутах ходьбы, автобусы до неё не ходят, и мы с Марчей с первого класса добираемся туда сами без всяких провожатых. Единственное, за чем следит мамочка, чтобы я хорошо ела, и ещё заплетает мне косы. Никто ни с кем уроков никогда не делает, портфелей не проверяет, учитель всегда прав, жалобы на приятелей не принимаются - разбирайтесь сами. В первом классе нас всем скопом принимают в октябрята; что это такое, мы понимаем слабо, но значку с Володей Ульяновым радуемся и гордо произносим октябрятскую клятву. Самое интересное всегда происходит после уроков, когда мы с Марчей возвращаемся домой, и это возвращение может длиться часами. По пути мы сочиняем бесконечные истории, если попадается траурная процессия, глазеем на похороны, заходим в магазинчик «Огонёк», что как раз на середине пути «дом – школа», покупаем там ириски и тащимся дальше – мимо редакции «Ветлужского края», химчистки, парка и стоматологической поликлиники. Но это – длинная дорога. А есть ещё короткая – лесом, где нам ходить категорически запрещается. Но мы всё равно ходим по хорошо протоптанной тропке, перелезаем под трубами теплотрассы и сокращаем путь раза в два. Самое страшное в этом лесу - персонажи со спущенными штанами (мы их зовём «голожопики»), которые что-то там делают со своими интимными местами, и мы, завидев такого, либо пускаемся бежать, либо ждём взрослых попутчиков. Впрочем, появляются «голожопики» только в тёплое время года, и весьма редко.

Марча и Мальчик из нашего класса мне обеспечили школьное счастье. Марча всегда под рукой, с ней легко можно развлечься, можно всё обсудить и спастись от любого кошмара. Ну, а Мальчик… В него я влюбилась сразу, кажется, первого сентября в первом классе, и это чувство меня не покидало все десять лет. Иногда оно, как речка, сужалось, петляло, пересыхало, превращалось в ручей, шло параллельно другим, не школьным влюблённостям, но всякий раз, когда я была готова проститься с ним навсегда, вставало в полный рост в самое неподходящее время. По закону жанра Мальчик, естественно, не обращал на меня никакого, ну, не малейшего, внимания; он ни на кого не обращал внимания, и в него были влюблены все мои одноклассницы. Но одноклассницы как-то постепенно выздоровели, обратили свои взоры на более отзывчивые субъекты - все, кроме меня. Да и что бы у меня тогда осталось, избавься я от этой любви? Писать я тогда, разумеется, не писала; это сейчас можно ухнуть в очередную книгу – и до свиданья. А тогда… Математика с физикой, в которых я ничего ровным счётом не понимала? забытая богом Шарья? изъеденный, как сыр, Больничный городок? Я приходила в класс, видела Его (самое обыкновенное) лицо, и мир наполнялся живым смыслом. Если же Мальчика вдруг не оказывалось на месте, класс превращался в пустынную степь без единого человека, и с этим ничего нельзя было поделать. Все остальные, даже самые лучшие, казались статистами, а если и светились, то лишь его отражённым светом. Мальчик, впрочем, мало болел и, как правило, находился на месте, и значит – можно было спокойно учиться. Надо сказать, я почти не страдала от этой неразделённой любви, не делала никаких попыток к сближению, и мне было достаточно «видеть плащ, который висел на гвозде». Тем более, что в старших классах у него, кажется, появилась девочка вне нашей школы. Вот глупый, дурацкий «роман», рассказать о нём нечего, кроме редких разговоров и встреч уже после того, как мы закончили школу, – то во время институтских каникул, то наших регулярных встреч одноклассников. Встречи эти никогда ни чем не заканчивались, больше того, Мальчик всегда обрывал их сам, я испытывала короткую острую боль, которую удавалось быстро залечивать и, тем не менее, я с благодарностью вспоминаю эту любовь, подарившую мне постоянную параллельную школьную жизнь, в которой всегда была искра чуда. И ещё. Благодаря Мальчику я не сразу, но осознала, что есть два типа девочек: одних любят просто так, ни за что, а другим нужно очень стараться, чтоб их полюбили. И я, как это ни ужасно, видимо, отношусь ко второй категории. Открытие печальное, но довольно полезное, и я буду, буду стараться. Нужно много читать (я и так бесконечно читаю) – это первое, ну, и главное, отличаться в тех областях, в которых другие – ни в зуб ногой. Что это за области, я пока представляю смутно, но должны же они быть! Мальчик, напротив, относится к категории первой; он вообще утверждён в жизни самим фактом своего рождения, и ему никаких доказательств не требуется, а вот мне с тех пор нужно всем про себя что-то доказывать… Или эта необходимость появилась с рождением брата?.. Уже в моём взрослом состоянии коллега, театральный критик, - а театральные критики всех видят насквозь, - меня как-то спрашивает:

- Почему ты не пользуешься своей внешностью?!.

Кроме Мальчика, в первом классе происходит ещё одно глобальное событие – меня отправляют в санаторий на Чёрное море. В Феодосию. В жизни советских людей существовало два моря – Чёрное и Азовское. И, конечно, все стремились съездить на Чёрное. Во все времена это было довольно дорогое удовольствие, поэтому народ охотился за профсоюзными путёвками, которые были в разы дешевле, так как их частично оплачивал профсоюз. Выдалась какая-то профсоюзная детская путёвка – надо брать. Я, конечно, не понимала, что меня ждёт, и радостно собиралась. Разработали такую схему: в Феодосию меня везёт папа, несколько дней там живёт, пока я привыкаю, затем возвращается домой, а забирать приедет мама. Оказавшись в этой Феодосии за каким-то гигантским забором перед лицом многочисленной медкомиссии, которая только что под лупой меня не рассматривает, я принимаюсь отчаянно рыдать. Я рыдаю с утра и до вечера в надежде на то, что папа одумается, и мы вместе вернёмся домой, но он благополучно меня оставляет, и мне приходится как-то там выживать. Ничего плохого в этом черноморском санатории, разумеется, не было, но это страшное чувство, что ты – совершенно один и в далёкой тюрьме, я до сих пор помню. Помню асфальт в фиолетовых точках от плодов смоковницы, помню холодное море, не приносящее и сотой доли того удовольствия, что давала мне речка Шанга в Надёжино. Помню ужасные антивоенные вечера, на которых нам рассказывали о страшной атомной бомбе, сброшенной на Японию и о том, как от лучевой болезни умирала японская девочка, которой врач пообещал, что она выживет, если сделает миллион бумажных журавликов. Девочке это было не под силу, и тогда дети всей планеты стали делать для неё журавликов и отправлять их в Японию; девочка всё-таки умерла, а журавлики шли и шли, и теперь белый японский журавлик - антивоенный символ. Помню вселенскую, просто невыразимую грусть от этой «просветительской работы». Кажется, я даже ни с кем там не подружилась, несмотря на то, что умею мгновенно обрастать друзьями в любой поездке. Через какое-то время приезжает мама, и мы ещё неделю живём в Феодосии, но уже на квартире, ходим на базар и на море, ездим на каких-то корабликах и ужинаем в шашлычных, и это, конечно же, настоящее южное счастье. Гигантский бонус этого счастья состоит ещё и в том, что мама приехала одна, без брата, который сразу после своего рождения отодвинул меня от неё далеко и надолго и лишил ощущения избранности. После Феодосии я раза три ездила в местные бедные, богом забытые пионерские лагеря, и ни разу не испытывала там ни такого одиночества, ни последовавшего за ним острого счастья.

Последним в череде лагерей оказался «Артек», куда я отправилась практически во взрослом возрасте – в седьмом классе, к тому же в сентябре, во время учёбы. И опять я затрудняюсь с объяснением «для моих юных современников»: что такое «Артек»… В пятом классе всех детей СССР принимали пионеры - повязывали им на шею красный галстук, и дети обещали «горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия». Против кого бороться, никто не уточнял, да мы, кажется, и не спрашивали. Всегда ведь существуют «мы» и какие-то оппортунистические «они», и вот это ощущение, что ты, слава Богу, «у нас», в СССР, первом в мире социалистическом государстве, и пр. и пр. - одно из главных ощущений детства. Считалось, что в пионеры принимают самых достойных, но в реале туда брали всех, и у нас в школе не было случая, чтобы кто-нибудь вдруг заявил: «А не остаться ли мне просто школьником? С одной стороны, это бы колоссально облегчило жизнь – не надо ходить на линейки и сборы, вести пионерскую внеклассную работу, не заниматься с отстающими… Да-с! Это сейчас родители всякого нормального ребёнка целое состояние тратят на репетиторов. А тогда к двоечнику непременно цепляли буксир в виде отличника, и отличник регулярно объяснял ему то, что не смог донести учитель. Я в отличниках не числилась никогда, но тоже с полгода ходила к одному татарскому мальчику, приехавшему в Шарью, в наш класс, кажется, из Башкирии. Но с другой стороны, если ты не в пионерах, значит, ты против нас?.. Мы, впрочем, этими вопросами не заморачивались; красный галстук на шее – это довольно красиво. Главное, гладить-стирать его вовремя… Помимо всякой дребедени вроде линеек и сборов, пионеры Советского Союза имели собственную газету, «Пионерскую правду» (которую выписывали все), собственную радиопередачу «Пионерскую зорьку» и, как теперь говорят, мега-лагерь «Артек» в Крыму. Создавали «Артек» (в переводе с греческого - перепелиный остров) как здравницу для больных туберкулёзом, но постепенно лагерь разросся и превратился в парадно-выходную пионерскую цитадель, которую можно было при случае продемонстрировать иностранцам. Поездкой в «Артек» награждали отличников и активистов, и это всегда было событием для школы, так как на город приходили одна-две путёвки. Как уже упоминалось, отличницей я не была, и путёвку в «Артек» мне попросту купили родители – это тоже практиковалось. Перед тем, как уехать, меня вызвали местные пионерские боссы и долго инструктировали, как себя вести, хотя чего там было инструктировать, - смена предполагалась обычная, а не международная. Международная была как раз накануне. Но главное, боссы познакомили меня с Мальчиком… Мальчиком Из Другой Школы, который тоже ехал в мега-«Артек», но уже как награждённый.

Мальчик Из Другой Школы оказался интересным и очень спортивным, к тому же, старше на два года; он сразу окружил меня своим вниманием. Я даже как-то поверила, что с его помощью забуду безразличного «своего» Мальчика… В «Артеке», впрочем, мы оказались друг от друга далеко и почти не виделись. Пионерская цитадель-символ, как и сам Советский Союз, была своего рода империей и состояла из трёх больших лагерей – Морского, Горного и Прибрежного, самого обширного, в который определили и нас. Я попала в Озёрную дружину, Мальчик Из Другой Школы - в Речную. И даже там, на уровне отряда, тебе всё время подчёркивали, что ты («Слава Богу!») в Советском Союзе... В первый же день нас заставили разучить песню: «… Встал Ильмень в строю и Балхаш, а за ними – Севан, Селигер и Байкал». Как и все артековские отряды, наш отряд, названный именем известного армянского озера «Севан», был сформирован из представителей союзных республик: трое – из России (тогда это была республика!!!), по двое – из Украины, Белоруссии, Армении, Грузии, Казахстана; по одному человеку – из Эстонии, Латвии и Литвы. Почему-то мы, которые из России, были не разлей вода с казахами и якутами, а грузины, армяне, прибалты предпочитали вариться в своей микродиаспоре. Впрочем, на ассимиляцию времени не оставалось, так как весь артековский день был строго расписан на пионерские мероприятия – линейки, смотры, конкурсы и сборы. С утра нас ненадолго водили на пляж, но самозабвенного купания не получалось и там: по свистку зашли, по свистку вышли, не успели согреться – опять свисток на купание. Кроме пионерских мероприятий, каждый из нас должен был записаться в кружок типа мягкой игрушки и регулярно вести дневник артековской жизни – на это тоже отводилось время. Тем не менее, мне как-то удалось обзавестись собственной компанией, которая являлась чем-то вроде противовеса бесконечному пионерскому официозу. Компания образовалась сразу и состояла из четырёх человек - русской девочки с Дальнего Востока, казашки из Кзыл-Орды и мальчика латыша из Риги. Я, Люба Яныгина, Оля Хан и Арнис Зитанс. С самого начала мы старались держаться вместе, всё время смеялись, пробовали развлечься дворовыми играми (пытались пробраться во время тихого часа по балкону в соседнюю спальню), но были пойманы и жёстко отчитаны за «антиартековское» поведение. Если бы не Люба, Оля и Арнис, я бы на третий день скукожилась от этих бесконечных построений и речёвок. Пионерский официоз, начиная с зарядки, проходил на огромном стадионе с трибунами, он же выполнял функцию сценической площадки. И в «Артеке», и в самой пионерской организации изо всех сил культивировалась сплошная коллективная жизнь; личность там была неуместна и противопоказана. Были, конечно, пионеры-герои, но, во-первых, они были давно, а во-вторых, пионеры-герои погибли за всех остальных пионеров, то есть, за коллектив. Сказать, что сплошная коллективная жизнь раздражала… Да нет, она не раздражает в подростковом возрасте. Как не раздражает вечное грандиозное «мы» и парадная пионерская форма. Раздражает другое – форма без содержания, фарисейство, игрушечность символов. Вот типичный пример. Во всех пионерских лагерях, особенно крупных, существовала такая вещь, как прощальный пионерский костёр, который проводился накануне отъезда, подводил итог лагерной смене и являлся высшей эмоциональной точкой всего лагерного периода. На «кострах» пели, танцевали, обменивались адресами, прощались и плакали, костры затягивались до утра, их ждали, предвкушали и вспоминали спустя годы. Существовала старинная артековская традиция – забирать домой и хранить в качестве сувенира уголёк прощального костра как символ пионерского братства и память об Артеке. Был ли у меня такой уголёк? Был, конечно. Угольки в слюде, как и положено, нам раздали накануне отъезда. Только никакого прощального костра у нас не случилось – по каким-то причинам руководство лагеря решило его просто не проводить. Почему, неизвестно. Чувствовался во всём «Артеке» какой-то упадок сил, будто выдох после предыдущей помпезной международной смены... Вот написала – официоз, построения, смотры, но было, было даже в «Артеке» одно неформальное, не пионерское мероприятие, где мы все отрывались по полной. Проходило оно нечасто – два раза в неделю и всё на том же стадионе, но это была самая настоящая дискотека – там я впервые услышала «Boney`M». Сначала на этих дискотеках крутили какие-то советские песни, - не помню ни одной, - мы под них танцевали, но на третий-четвёртый раз что-то произошло, и старшие отряды, «Селигер» и «Байкал», прекратив танцы, принялись скандировать и громко хлопать в ладоши: «БО-НИ-ЭМ!.. БО-НИ-ЭМ!.. БО-НИ-ЭМ!!!». Кто такие эти «БОНИЭМ», зачем их призывают, я по малолетству и отдалённости от столицы, не имела никакого понятия, но было ясно: народ чего-то добивается, а, значит, нужно поддержать. К тому же, это было страшно весело – стоять, кричать и дружно хлопать. Через пять минут скандирование охватило весь стадион и продолжалось минут двадцать, гулко отдаваясь эхом по всему лагерю, руководство, видимо, растерялось, советскую музыку выключили, а после паузы таки завели неизвестных мне «Boney`M». Я и представить себе не могла, что музыка может быть ТАКОЙ!.. Даже наши замученные вожатые – не представляю, когда вообще они спали – ожили на глазах и танцевали шейк где-то сбоку.

Там, в «Артеке», я впервые увидела «живого артиста», и не кого-нибудь, а самого Савелия Крамарова.

К пионерским делам главный комик СССР никакого отношения не имел – он приехал в Крым на съёмки «Приключений капитана Врунгеля», своего последнего перед отъездом в Америку на ПМЖ, фильма. А «Врунгеля» снимали прямо на нашем пляже. Вдруг за одну ночь у одного из пирсов выросла деревянная шхуна «Беда», а по шхуне в белом кителе важно ходил актёр Михаил Пуговкин… Это сейчас российские дети мечтают о карьере и успехе, а у советских детей было две мечты – стать космонавтом (у мальчиков) и сняться в кино (у всех). Или хотя бы взглянуть на эти самые съемки. И вот это кино буквально в ста метрах, мы отпросились у вожатого, нам даже разрешили подойти поближе, и мы даже захватили открытки для автографа. Вопрос: как его получить?! «Беда» стоит рядом, все актёры – на ней, но на шхуну, естественно, никого не пускают, площадка оцеплена. Минут десять мы мнёмся в сторонке, и, понимая, что нас вот-вот хватятся, я объясняю ребятам, что пойду на корабль одна и разведаю обстановку. Все соглашаются, и я неуверенно пробираюсь по пирсу. У трапа, конечно, охранник - нет, охранников в СССР не водилось! – дежурный, он, конечно, меня не пропустит, а с палубы все куда-то исчезли. На моё счастье вдруг появляется тот самый рыжий веснушчатый мальчик из «Ералаша». Помните рыжего мальчика из советского «Ералаша»? Мальчика звали Аркаша Маркин, и увидеть его живьём было всё равно, что познакомиться с Волком из главного мультсериала СССР «Ну, погоди!». Мы быстро знакомимся – судя по его виду, мальчику Аркаше скучно без общения, а тут - живые дети! – и он говорит, нет проблем, позову Пуговкина. Через минуту нас окружает весь отряд «Севан», Аркаша и Пуговкин раздают нам автографы, объясняя, что сейчас у них репетиция, что съёмки начнутся на днях, не такое уж это чудесное дело, и вообще они завидуют нам, которым не надо весь день торчать на «Беде» в костюмах и гриме. Когда Пуговкин уходит, дежурный-охранник насмешливо замечает, что если уж брать автограф, так у Савелия Крамарова, и показывает нам на высокий парапет, где и вправду, как на насесте, сидит скучающий Крамаров – в кепке и плавках. Видя нашу нерешительность, охранник смеётся: ну, подойдите, спросите: Сава, как поживаешь? Даже в этом смехе чувствуется, что Крамаров - суперзвезда, у него здесь особое положение. Аркаша Маркин, как назло, куда-то исчезает - все вопросительно смотрят на меня, и мне ничего не остаётся, как опять «идти на разведку». До парапета довольно далеко, но я бегу бегом, так как нас, скорее всего, уже ищут, а я, кстати сказать, председатель совета отряда. В «Артеке» эти председатели советов отрядов на фиг никому не нужны – общелагерные мероприятия наползают одно на другое, мероприятия организуют вожатые и инструкторы, но как без председателя? нельзя. Подбегаю к Крамарову – тот дремлет сидя – что-то спрашиваю его и протягиваю открытку. «Сава» смотрит на меня так, точно это не я, а ближайшая к нему пальма заговорила человеческим голосом, что-то бурчит в ответ, не разбираю, что именно, но посыл ясен: я отдыхаю, отстаньте. Получая открытку с автографом, задаю ему ещё какой-то вопрос, но тут на нас налетают ребята и плотно окружают Крамарова. Натиск такой, что Савелию едва удаётся удержаться на своём насесте, и, расписавшись пару раз, он просто сбегает…

Где-то в середине смены нас ведут на Аю-Даг, Медведь-Гору, и по дороге рассказывают легенду о гигантском медведе, который шёл несколько дней, смертельно устал, лёг у моря и окаменел. На вершине Аю-Дага, в ложбине, есть «волшебный горячий камень», и говорят, если сесть на камень и загадать заветное желание, оно непременно исполнится. Про желание нас оповестили заранее, было время подумать, но, скажите, пожалуйста, что я могла загадать, кроме мамочкиного заветного ИНСТИТУТА???

… После возвращения домой я начинаю неистово скучать по «Артеку», каждый день писать письма всему отряду «Севан», листать голубой артековский дневник и напевать артековские песни. Я и сама получаю в день штук по двадцать пять писем со всего Советского Союза, и почтальон, не зная, как запихнуть их в узкий почтовый ящик, просто складывает их в подъезде на подоконник. В письмах мы обещаем друг другу встретиться в Москве у мавзолея Ленина на Красной Площади, кажется, после десятого класса, но через год и письма, и намерения, рассасываются, но я до сих пор помню все артековские лица и все имена той августовской немеждународной смены. Когда приходит конец империи под названием Советский Союз, для меня это имеет вполне конкретное значение – ведь большая часть моего отряда «Севан» теперь живёт за границей, и наша смена вполне может считаться международной.

А Мальчик? – спросите вы. – Мальчик Из Другой Школы, что с ним?

Мальчик Из Другой Школы вошёл в историю моей жизни как первый и самый настоящий поклонник, что, признаться, я (по закону жанра!) совсем не ценила. Но о Мальчике Из Другой Школы - чуть позже.

 

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.