Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Лава 14. Конец школьника. 3 апреля 1994 года.





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Рулю отлично запомнилось самое начало апреля 1994 года. Весна в самом разгаре. «Труба», декаденты, настоящие и сыгранные, фонари, чистый ночной воздух. Вечно праздная публика. Одинаковая? Нет, разделенная на вынужденно праздную и праздную от того, что все есть и будет больше, причем просто так.

И в ней – Руль. Уставший от жесткой системы лекций, семинаров, практикумов, коллоквиумов. Утомленный химией, постоянным деланьем и переделыванием чего-то руками и головой.

Руль глядел на «неформалов» отчужденно, он понимал: кармический выбор сделан, яд знаний впрыснут. А эти – бездельники, безмозглые и ничего не умеющие, это люди другого мира.

Но эта праздность, эта молодость, как она и должна быть, вот что с ней делать? Он не решился, как мы позже увидим, попробовать «пролезть» через «Трубу». Почему? Неорганическая химия и две математики уже не были стимулом возвращаться домой, чтобы греться водкой в компании на Патриарших прудах и дожидаться рассвета. Стимулом что-то делать была перспектива армии.

Он остро чувствовал в полночь, на скамейке на Патриарших, среди девушек из блатной школы по соседству и неформальных чуваков, что он – такой же, но и другой одновременно. У этой публики все ходы были расписаны.

Главное – они все свободны в своей юности. Они никому ничего не должны. Ни Родине, ни как позже, их ровесники – банку за учебу. А он, если он чуть задержится, забудет о своей несвободе, возомнит себя таким же, то очнется только в рассвет.

В голову приходили настоящие мысли. Во-первых, мир разгула вечен. И он свое возьмет в нем любой момент, но меньшей ценой, чем в минуту перелома и перемола.

Во – вторых, тут, на скамейке, illusion of love, иллюзия всеобщей любви. Все только тут одинаковые. Пути в жизни вне «Трубы» и «Патриков» все разные, и кто поверит в Свободу, Равенство и Братство, первым делом потеряет Свободу.

Незагаженный детский ум точно соизмеряет время, силы и выдает правильные решения.

«Потерпи».

Но этой весной он причинил учебе, своей судьбе почти смертельные повреждения. Он выпал из транса и понял это только в мае, когда ему стукнуло восемнадцать.

Глава 15. Два знакомства. 10 апреля 1994 года.

 

«Труба» уже не была перестроечной, в апреле 1994 в ней было не встретить ныне известных членов Московской рок-лаборатории.

Те все уже взяли на тот момент, даже Кремль, в котором 27 января 1992 Кинчев и прочие отчитались Ельцину в его присутствии известным пьяным бессвязным «концертом». Пик творчества группы «Алиса». Там была исполнена вживую песня «Все это рок-н-ролл», и всем показалось, что без аранжировок «русский рок» – отвратительный любительский вой.

На упомянутом концерте властители дум тинейджеров 90-х обрисовали и свой интеллектуальный уровень. В состоянии наркотического опьянения Кинчев порол что-то вроде: «Я в пятнадцатилетнем возрасте шел с Оззи Озборном, Робертом Блантом». Пьяные подписались такому же пьяному Боре Ельцину, сидевшему в зале, в преданности и участии в его следующих «Голосуй или проиграешь».

И в тот год, в 1994, в «Трубе» тусовались первые выпуски тинейджеров 90-х. Их житейским опытом было только чистое советское детство.

Без прослоек, прокладок, костылей, денег и связей в виде «кооперативов», «партий», «комсомолов» и «рок-лабораторий».

Это резко их отличало от молодежи конца 80-х, сочетавшей очень комфортное, безбедное советское бытие, огромные ДК, предоставленные под репетиции, комсомол и неформальный образом жизни. У тинейджера 90-х – родители в НИИ и на заводах, а не в ставших банками обкомах КПСС. Без денег, без завтрашнего дня.

И умные отвернулись от перестроечной «музыки» в сторону музыкальных палаток, которые предлагали западную нормальную музыку, первоисточник. Отвернулись от предателей, которые договорились с новой властью, что они – новая культура. А умных было немало, судя по количеству точек с кассетами с «западом».

В России не было денег. Но настоящее искусство в них не нуждается. Кассеты шли за копейки. Ценник Руль не помнит. Но дешево.

Бедный западный талант, взошедший в 80-х–90-х, нашел бедного, но умного российского слушателя. Ассортимент и названия поражали. Многие музыкальные группы были шедевральными, их потом купили крупные музыкальные лейблы. И не раз, и не два они приезжали потом в опухшую от денег Россию. А многие были забыты навсегда, недооценены, underappreciated, как сказал бы англоман Даня.

Но стоял апрель, и учиться было невмоготу. Время было часов десять утра.

– Здорово, – с ним неожиданно познакомилась девушка.

«Валькирия», – сразу мысленно приклеил ей кличку Руль.

Валькирия была очень высокой, курносой, натурально-светлой девушкой. Одета она была в женскую «косуху» и кожаные штаны.

– Ты здесь какими тропами? – сразу, свободно и просто обратилась она к Рулю.

– Да я от МГУ отвлекаюсь, от химфака,– врать Руль не умел, да и у него под курткой была надета кофта с предательской надписью «МГУ, химический факультет». Ими, разноцветными, торговали на химфаке на первом этаже, в палатке с учебной литературой.

Разговорились. Названия тяжелых групп, – из палаток «Dead can Dance», «Obituary», «Candlemass»... На эти слова, как бусины, нанизывались три недели последующих разговоров: они были на одной волне.

Забежим немного вперед. Дальше Руль и Валькирия виделись дважды. Речь идет о случайных встречах.

Первая состоялась в день, когда Руль сам себе отпустил все грехи по учебе, сдав в начале второго курса все хвосты. Она случилась в октябре того же года, в Государственной Публичной научно-технической библиотеке. Валькирия училась на архитектора, и она была ровесницей Руля.

В тот день встреча с этой девушкой, конечно же, изменила планы Руля. Он отвлекся от своих химических журналов, предложил выйти погулять на Кузнецкий мост. Взяли пива. Спустя некоторое время Руль напился, рассказывал, как он избежал армии, и пьяным плакал (для большей экспрессии, хотя повод был). Он знал, что если отвлечься от внешности, то Валькирии отлично подходила роль «доброй исповедницы».

Также, именно в «Трубе» весной 1994 года Руль познакомился с Колином. Колин оказался пресненским соседом Руля, учился он в Военной академии. Готовился «в сапоги», в армию, на полгода (год был зачтен учебой в звании курсанта), и готовился всерьез. Изучал военные части Московской области, их ценники, финансовые гарантии непопадания в «горячие точки», особенности национального состава части, пустив учебу на самотек и проводя время в переговорах, электричках и экскурсиях по военным городкам Подмосковья, и отдыхая от негоциаций с военными в «Трубе».

Колин понял сразу, что 19 падежей венгерского языка для него – как переплыть Ла-Манш кролем. Белый билет ему не светил. Проверку здоровья при поступлении он прошел всестороннюю. Проверку годности к службе – на сборах, включая «обкатки танками» и три прыжка с парашютом на третий разряд.

– Вот, смотри, – достал Рулю бумажку Колин. – Чем русский командир дивизии отличается, от, скажем, армянина?

Руль в недоумении молчал.

– Вот, – развернул тот бумажку. – Цена нормальной прописки в части. Комбат – русский. Ему для себя ничего не надо. Ну вот, написал только ружье купить неплохое. Он, дескать, собак на плацу любит из кабинета отстреливать. Но вот смотри. Жене командира – 19 комплектов нижнего белья. Марки все «Армани», не ниже. Парфюмерия, она флаконов 10 заказала. Взрослые дети. По два костюма и два платья, одно на выпускной дочке. И так далее.

Руль внимательно слушал. Колин положил бумажку на стул и продолжал объяснять, уже на пальцах:

– У меня, Руль, мать бутик на Садовом держит. Сказала сулить тряпье, деньгами в 10 раз дороже. Она на тряпье тысячу процентов накручивает. Джинсы «Левис» там – десять баксов, а тут – сто. Себе ничего не заказал, настоящий русский военный. Только ружьишко, по собачкам палить. А вот восточный комбат именно себе список накидывает. Ну, ты помнишь: «Куртки замшевые – две штуки».

– Как же, – улыбался Руль.

За такой вот болтовней Колин и Руль подружились на годы.

В подъезде Колина был закуток для вахтера. В таких закутках продавали пиво, сигареты и элементарную, не портящуюся еду. Богатая выкладка (десяток видов пива и двадцать марок сигарет) была нормой в 90-х на вахте любого зажиточного дома. В изломы биографий жильцы буквально не покидали родных стен, что многим сберегло жизнь. Палачи в медвытрезвителях зачастую работали с выдумкой доктора Менгеле.

– Не знаем, с чего и начать... – однажды услышал в «Склифе» Руль, навестивший друга из такого заведения.

Нормой было обобрать до нитки, оставить только денег на проезд в один конец на метро и москвичам, и их любви – гостям столицы.

В 1999 году, возвращаясь с прогулки, Колин и Руль, как обычно, решили купить на вахте пива и сигарет. Заспанная девушка выглянула в окошко вахты. Новой вахтершей Колина на лето 1999 стала та самая Валькирия.

Она показалась Рулю еще краше и светлее. Слушала она все тоже, что и в 1993 году, и играла на синтезаторе, который стоял там же, в просторной вахтерской со старыми удобными диванами. И заодно работала вахтером, продавщицей пива и сигарет, матерью Терезой для жителей подъезда.

 

Глава 16. Золотые нити. 9 июня 1994 года.

 

В какой-то книжке, у Стивенсона, что ли, во «Владетеле Баллантрэ» или «Клубе самоубийц» – но не в «Острове Сокровищ»! – Руль в первый раз в жизни вычитал избитую мысль про то что, что человеческие души связаны не только приязнью в свете дня.

Они бывают связаны золотыми нитями через потусторонний мир.

Второй раз про золотые нити он наткнулся жарким летом 1998, перечитывая «Три мушкетера».

Помните?

– Жизнь полна унижений и горестей, – продолжал Арамис, мрачнея. – Все нити, привязывающие ее к счастью, одна за другой рвутся в руке человека, и прежде всего нити золотые.

 

«Золотые нити, – начал предметно размышлять Руль. – Как они выглядят, и что собой представляют? Что есть золото в аналогии Арамиса?».

Ясность людской связи нитями из золота видна целиком и полностью, но «невыразима в слове и недоступна вопрошанию». Зато доступна аналогии. Золото пластично: из грамма выходит тысяча метров нити толщиной в волос.

Вот два человека в предрассветном туманном мокром поле. Они связаны золотой ниткой. Они расходятся по своим делам. Нить долго терпит, тянется и, наконец, рвется…

И человек вертит обрывок золотой нити в руках, понимая, что волнения по ней уже не уловишь. И он начинает звать в тумане, зовут и его, но кто заблуждался в тумане, знает – ответный зов все тише и дальше.

Продолжим…

Позже, он познакомился с Димой, и Дима его научил ценить красоту набоковского оборота:

 

«С раздирающей душу угрюмой яркостью помню вечер в начале следующего лета…».

 

И некоторые вещи не под силу сказать короче.

С раздирающей душу угрюмой ясностью Руль помнит вечер в начале лета 1994 года, когда Колин пришел в переход – «Трубу» на Арбате – с двумя банками пива «Белый медведь», и сказал:

– Все, отчислили.

Руля на тот момент отчисляли, и было общим то ощущение – задувший в лицо холодный ветер.

Вечер в «Трубе» и ночь на Арбате…

Бывают незначительные события, ностальгия по которым начинается через неделю.

Нет, это все же не ностальгия. Банальное слово приклеится к воспоминанию позже, все перестанет быть свежим порезом от сабли и станет шрамом.

Слова, годного для определения чувства первой свежей раны, нет.

Ностальгия сразу?

Ностальгия в восемнадцать?

Нет, это другое.

Ностальгия – это слабенький, поздний след...

Руль позже спросил об этом у англомана Дани. Заспорили.

– Но не могло быть то прекрасное чувство ранней ностальгией! – сказал Руль. – «Спустя сутки его охватило чувство ностальгии». Нельзя же так описать ощущение, например, через день после школьного выпускного вечера?

– Ностальгия – это красивый образ той простой реальности, – ответил Даня. – Фантом боли от внезапно разбитой надежды. Или фантом взрыва от того поцелуя. Иллюзия настоящей тоски или настоящего оргазма. Ностальгия – залитое водкой и пивом на вечерах встреч, воспоминание о Настоящем Чувстве. Об ощущении сурового ветра в лицо, как ты точно сказал. Смотри, вот старый висячий мост.

– Смотрю, – улыбнулся Руль, глядя, как Даня изобразил мост.

– Представь, что ты по нему прошел, затем, обернувшись, сказал – «Да, аттракцион попался». Эмоции и страха, и восторга – свежие. То «чувство без имени», которое ты называешь ранней ностальгией, – это и есть тот висячий мостик сразу после перехода. Ты можешь еще оглянуться и посмотреть на него, не мысленным взглядом, а своими глазами.

– Умно, сказал Руль, – но вопрос открыт.

– Вот слова Есенина, – как там?

 

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет,

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»…

 

Почему эти слова в двадцать лет вызывают то же чувство, что и в сорок? Они будят ностальгию, которая у человека – врожденное качество. Но мы так устроены, что когда все происходит, то мы не выбираем, что именно – какое слово, какой момент – станет для нас золотой нитью, привязавшей ко времени или человеку. «Мгновенная ностальгия», слезы о вчера – это и есть миг, когда вручается золотая нить.

Даня развел руками.

Руль услышал другое объяснение от одной лекторши семинаров по изучению феномена времени на физическом факультете МГУ – по темпорологии.

Она читала доклад, то ли «Психопатологии восприятия времени человеком», то ли о проблемах времени в творчестве Блока:

– Очень просто. То ощущение, которое Вы описываете, – это чувство тайны. Закончилась сцена. Но сюжет – пока еще тайна. А ностальгия – это воспоминание о фильме, и сожаление о том, что сюжет фильма Вы, Иванов, уже знаете.

Она по ошибке назвала Руля чужой фамилией.

– Первый триллер в Вашей жизни, первая эротика, первый сериал…

Так вот золотые струны – ими люди связаны сразу. Но понять, что они есть, можно только когда они натягиваются. Когда люди расстаются в жизни, даже на время.

Руль стоял вечером 9 мая 1994 года на мосту, перед ним была гостиница «Украина». Люди смотрели на фейерверк. Салютный грузовик расположился прямо в сквере гостиницы, на который сыпались не разорвавшиеся фрагменты шаров из салютницы. По окончании предстояло самое интересное, привлекательное в салюте, еще с детских лет: ходить и собирать куски салюта. Их можно было поджечь спичкой, и они разгорались разными цветами на асфальте. Чиркая спичкой в темноте вечера, освещая траву в поисках картонных полушарий, Руль не испытывал прежнего детского азарта и счастья.

«Золотые нити», – думал он первый раз, вспоминая медленно расходящиеся желтыми стрелками букеты салюта.

Глава 17. Сколько было танков? 12 июня 1994 года.

 

В июне 1994 года, в конце первого курса Руля выгоняли с химического факультета МГУ за пропуски и академическую неуспеваемость.

Сколько точно танков? Считается, что это ключевой вопрос всех побед и поражений истории как всемирной, так и истории человека. Танки в истории человека – это деньги.

Вроде бы бумажками, всегда можно было решить любой вопрос.

Но неизвестность сил той стороны, обесценивает деньги в кармане. Или на счете в банке.

«Чистая» работа – решать дело быстро, молниеносно, пока оппонент не понял, что за понтами – танки из фанеры.

Или там деньги – из нарезанной газеты. Жалость, гуманизм, милосердие в диалоге двух представителей системы – ненужные, временами смешные эпизоды.

Но эти эпизоды случаются.

Позади была несданная вторая сессия первого курса. Из пяти экзаменов Руль не сдал три.

Физику, неорганическую химию и математику

Июнь. Впереди – лето 1994 года, после которого – «сапоги».

Чеченская война пока не началась. По телевизору Чечню именовали Чеченская Республика Ичкерия. И служба в армии, по прошествии трех недель унижений в учебной части, представлялась иногда искуплением.

О ней судили по рассказам старших товарищей. Ну так, потерянные годы, не более.

Армия – это искупление вони химических «праков», всего сюрреализма учебы.

Армия – расплата за счастье стоять и пить пиво в «Трубе» на Арбате.

Руль, как мы знаем, этим занимался весь второй семестр.

Зачем химфак? Что он даст, кроме того, чего бог не дал? Отнимет 5 лет, даст неопределенность. Закончил, и вот ты – гений, с точки зрения IQ-теста. И учили тебя задачам под силу гению.

Открой любую газету весной 1994 – и все становится ясно. Ты слишком умный, на этом карнавале по окончании вуза ты – вечный Чацкий.

Зачем тебе этот Бал Господень, сиди и тихо умничай в Осло. Но своими силами, да в двадцать один год, такой телепорт, из Москвы да в Штаты, непрост!

Незагаженный детский ум ясно просчитывал ходы на годы вперед.

Руль решил побороться за учебу.

Он имел разговор с чиновником в учебной части – жирным, злым толстяком, злостность которого усиливалась незнанием судеб изгнанных им с химфака МГУ 90-х.

В армии зав. учебной частью не служил. Дима говорил Рулю «С ним... аккуратнее.. У него был белый билет… с диагнозом «Инфантилизм половой сферы».

Но толстым уродом чиновник был с детства.

Из таких жирных низких юношей с чудовищной внешностью выходят так называемые российские «политики-тяжеловесы».

Этот российским «политиком-тяжеловесом» не стал. Здесь к внешности фрика должно прикладываться слабоумие, а у него за плечами был химфак МГУ, законченный с красным дипломом, что давало ему волчий билет на продвижение внутри сообщества МГУ по административной линии.

Было бы хоть одно исключение, думал чиновник.

Хоть один академический отпуск или повторное поступление. Или троек штуки две. Он бы сидел в ректорате.

Плюс – проклятая негодность к строевой службе, отсутствие обратной стороны Луны в виде текущей военной службы. Это не давало ему пути на заветный 9 этаж ГЗ, в ректорат.

«За что их только девки целуют на скамейке у лифта?», – была основная мысль чиновника химфака в течение семи лет, пока он рассматривал очередного будущего солдата, сидящего на стуле в приемной. Он листал бумажки, с наслаждением затягивал на полчаса пятиминутную беседу, в итоге которой он укажет на дверь.

Но любой злой толстяк всегда сентиментален.

Если бы ему спустя четыре года выстроили бы в ряд инвалидные коляски с солдатами химфака МГУ перед входом, он бы простил им скамейку у лифта и задранные юбки чаровниц.

Чеченская заваруха всеми воспринималась мнением корреспондентов НТВ, которые уверяли в гуманности и добрых намерениях Дудаева.

Плюс – все были уверены в импотенции российской власти, что она не решится ударить. «Ударить» боялись умные простые люди.

Ударить как обычно – корявой «тактикой» и «стратегией» заплывших жиром генералов, проигравших многие битвы чеченских войн.

Вереница неудач, с обязательной демонстрацией по ТВ разбросанных тел российских тинейджеров, преследовала все чеченские компании. Начиная со штурмов Грозного, неофициального («оппозицией»), потом официального, в Новый год 1995, и вплоть до выхода Гелаева из плотно окруженного села Комсомольское в 2000 году.

Со времен Суворова, .ненавидимого поляками, в России было мало худых военачальников. Военные в России всегда были не для войны, а для народа.

Скажем, в случае угрозы военного переворота Великий Архитектор подаст крепостным этакого ультрасолдафона с лицом чудовища.

Вот тогда они выйдут из кредитных машин, забудут, что они «не быдло», и будут аплодировать, подобострастно смеяться дебильным шуткам. С таким четким генералом Лебедем в 1996 году Ельцин выиграл выборы, зажав под лавку крепостных, которые сразу забросили митинги и народные сходы.

«Господа пришли, вместе с пьяницей-барином», – смекнули крепостные, самоназвавшиеся «средним классом», в том цирке ­ – 1996 года, глядя на Лебедя. Шапки долой, по избам. Такой зайдет Лебедь, если с претензией, – тут только под лавку жаться. Рассчитано было верно. Ельцин выиграл выборы, с начальным рейтингом в 6 процентов.

Но посмотрим на лебедей в действии.

Победа на Курской дуге.

Лебеди, по мнению советских историков, (например академика АН СССР Самсонова), положили более чем 500 тысяч убитых, раненых и пленных. Полмиллиона.

Про этом, по данным немецкого историка Рюдигера Оверманса, за июль и август 1943 года немцы потеряли 130 тыс. человек убитыми

По мнению российского историка Игоря Шмелева, за 50 дней боев вермахт потерял около 1500 танков и штурмовых орудий; Красная армия потеряла более 6000 танков и артиллерийских самоходов.

При начальном соотношении сил – миллион триста душ у СССР против 700 тысяч у Германии.

Впрочем! «Худым интеллектуалом» в Советской Армии 1941 года был предатель, генерал Власов. Так что, вопрос, нужно ли генералу подтягиваться «один раз на троечку», открыт.

Как известно, во Вторую мировую войну поваров в вермахте сортировали по весу. И если соотношение роста к весу не соответствовало некоторой верной формуле, то их, не обвиняя в воровстве и никак не унижая, определяли в концлагерь – на специальную диету.

Где они приходили за пару месяцев в отличную форму.

Эдакие прозрачные аскеты, сокрушившие в себе зверя, а вместе с ним свои страсти и почти – себя.

Стройным генералом Красной Армии был Рокоссовский, это его как раз упрятали в ГУЛаг перед войной, которую он прошел очень худым.

Нечто подобное необходимо было сделать среди командного состава российской армии в 1994.

Никто из призывников лета 1994 не знал, что он станет участником очередной «Победы на Курской дуге», причем с коррупционной составляющей.

Вот что думал летом 1994 Руль, отодвигая учебник матанализа Кудрявцева?

Впереди – полтора года армии, и все. Он не знал, что для ровесников будет два, «родина н….т». В очередной раз.

И он вернется, и ему будет девятнадцать. «Надцать» – «Nadsat», как в «Заводном апельсине». Тинейджер. Не поздно начать сначала.

Но – однажды он зашел в конце мая к Дане. Друг в тот день купил Хрустальный Шар на Тишинском рынке.

Ему предлагали там боевой пистолет, которыми торговали из багажника стоявшего там синего Запорожца. Он якобы тоже продавался.

Руль рассказал ему ситуацию.

– Подумай башкой, какое дело, – сказал Даня, тренирующий пальцы, катая Шар по столу.

– Вот министр обороны Грачев. Ты помнишь, как выглядит наш министр обороны?

– Не очень, – признался Руль, – вроде дурашливый такой, он Ельцину помог, тот его выдвинул?

– Так вот Грачев похож на «Кокаинчатого Друга» с Корта.

Руль вздрогнул от этого сравнения. Вспомнил и Грачева, и страшного своей больной душой «Кокаинчатого Друга», соседа. «Кокаинчатый Друг» был сыном богатых родителей, и отличался немотивированной запредельной жесткостью к слабым, – например, бездомным, и животным.

У обоих были треугольные, очень похожие лица.

– А глаза?

– А что глаза? У Друга они выпучены. Это дело техники.

– В смысле?

– Ну, все тебе жевать. Накинь Грачеву на шею струну от рояля. Затяни. Ну – ты понял.

Руль понял. Треугольное багровое лицо с выпадающим языком, выпученные глаза.

Да. До «Кокаинчатого» Грачеву – минута физических страданий, например, блевоты после отравления водкой на приеме в Кремле.

Даня прав. Хорошего не жди.

Дальше Руль делал сам. С опорой на мысль, что дело не в сравнительном весе сил, но и в скорости и методе их применения. Также он интуитивно чувствовал, что система склонна к редкому проявлению гуманизма. Она же гуманная система.

И, держа в голове принцип, что «от низких поклонов спина не сломается», он пришел к Жирному, расплакался, вытащив из сумочки тетрадки с отметками, водил по ним сопливыми пальцами. Потом упал на колени,

Обхватив жирные ноги, пытался целовать ботинки. Не перебор. Семнадцать лет – это еще плачущее дитя. Двадцать – это уже хитрая, двуличная тварь. Если Вы – семнадцатилетняя девушка, то – «Youarethedancingqueen, youngandsweet, onlyseventeen…». Если Вам семнадцать, и Вы – юноша, Вам еще год не положено ружье и хождение в караулы.

– Ну-ну, вызовите ему доктора, – сказала какая-то крыса за соседним столом в деканате.

«Эх, – думал сентиментальный Толстяк, – посчитаем, сколько второго курса будет, подумаем, и главное – не разрыдаться теперь с ним вместе».

Посчитал. И озвучил следующее:

– Возможно, мы что-то сделаем. Но три экзамена – приговор студенту. Не обнадеживайтесь. Впереди лето, совет – займитесь спортом, бегом. Но зайдите завтра.

Вечером у Дани кетчупом была пропитана белая тряпка. Намотали Рулю на руку. Все это было прикручено бинтами врачихой – сестрой Дани.

– Не похоже, конечно, что вскрылся. Не поверит. Наколем кокарбоксилазы в руку. Отечет. Заодно не поспишь. Лицо осунется. И пойдешь на свои переговоры.

На следующий день Руль, держа за спиной отекшую руку в бинтах, с проявленными через бинт пятнами кетчупа, в короткой майке, опять плакал перед Толстяком. Навзрыд, с третьей фразы.

– Я не знаю, что я буду делать без химии в жизни. Для меня перерыв в два года – это вот как кислородную подушку отнять!

– А что у Вас с рукой?

– Я нервничал вечером! Я вечером вчера без химии себя не увидел, – Руль вытащил отекшую синюю руку в бинтах. Пальцы как сардельки, синего цвета, и на них крохотные темно– синие ногти.

– Вам скорую?! – спросила крыса из-за соседнего стола.

– А мне ее ночью вызвали. В «Склиф». Я там рассказал, что да почему, и мне ответили, что все правильно сделал, отпустили... Все хорошо. Все хорошо.

Толстяк сдержал позыв к истерике и желание обнять Руля и плакать, плакать вместе с ним.

Рассказать какую-нибудь из его любимых сказок. Например, что он был худой в юности, как Руль, и что его любила одна балерина в Питере. В его семнадцать.

Резко раскрылась дверь. Зашел очередной кандидат в сапоги Вася. Огромный синяк под правым глазом ничуть не портил дружелюбной скромной улыбки.

Зав учебной частью присел. И сказал на автомате:

– В семнадцать лет в Питере…

Затем в нем заговорила гуманная система.

– Так… Вы что, ребята. Этому студенту – пересдача трех экзаменов. Этому – Вам тоже трех? Тоже! Исключение подтвердит правило. Увидите. Да-да.

И Руль их пересдал. В сентябре. Пятьдесят задач – его долг по контрольным по математическому анализу – он сдал в два захода.

Сорок задач. Потом десять задач и сам экзамен. Три балла.

Оставшиеся экзамены по физике и химии были непросты, но по сравнению с решением всего семестра матана за 4 часа (включая сдачу экзамена) – были ерундой.

Руль жал руки в предбаннике Большой химической аудитории своим второкурсникам. Отличник Игорь говорил:

– Ну да, я знаю, ты соберешься и можешь!

В голове пьяного Руля плавал текст на обрывке листовки Красного Октября 1993 года: «Пока бог дает тебе сил, ты справишься с любым...».

Танков было мало, но использованы они были виртуозно.

Впрочем, танк был один.

Руль был, возможно, несостоявшимся танкистом. А зав. учебной частью, выгнав Руля, «не подтвердил правило», а пошел наперекор судьбе, оставив Руля за колбами, за что, наверное, был когда-нибудь наказан…Судьбой.

Стезей Руля, было бронетанковое училище имени Фрунзе, куда он поступил бы после положенной ему армии. Где его гибкое упорство раскрылось бы во всей красе.

Беседа с Толстым, вспоминал Руль, произошла 22 июня 1994 года, в день годовщины начала Великой Отечественной войны – основного события Второй мировой.

Вот притча из истории Второй мировой, про то, что не все в военной жизни определяется количеством танков, ну а в мирной - денег.

Как известно, немцы оборонялись в итальянском монастыре Монте-Кассино ничтожной кучкой войск. И союзники не придумали ничего умнее, чем превратить католическую святыню – монастырь Монте-Кассино – в руины, методом ковровой бомбардировки.

После этого – настоящего кощунства – фашисты подвели к радиопередатчику папу римского Пия XII, который проклял союзников и благословил немцев. Папский трон – пожизненная должность, и престарелый Пий был, как говорится, «не в тренде».

Нацисты на время бомбардировки отошли из Монте-Кассино. А потом использовали руины, как еще лучшую оборонительную линию.

Уцелел только городской вокзал. Он доминировал над склоном – линией наступления злых гастарбайтеров-военных, британских гуркхов.

В него, в здание вокзала, завели танк «Тигр» – один танк, который ездил внутри. Ездил себе туда-сюда, и постоянно, непрерывно стрелял.

И этот удивительный единственный танк за полдня занес тысячу гуркхов в строчку сводки потерь.

Десятка три немецких солдат расхаживали погожим вечером по склону горы Монте-Кассино. Гарь развеялась, откуда-то со стороны Рима дул свежий ветерок...

Они подбирали на память страшные ритуальные ножи британских гастарбайтеров из Непала.

Тысяча людей, идущих наверх по склону горы в касках и с автоматами «Стен», споткнулась навсегда об один танк.

Недели через три Гитлер приказал эвакуировать десять драгоценных «Тигров» из Италии. Что генерал Кессельринг, под шквальным огнем и бомбардировками союзников, разумеется, исполнил без потерь.

Все это время гуркхи валялись на склоне горы,– превращаясь «в пыль, и дикий мед».

Единственный танк.

И внутри - танкист-фанатик, гений танка, танковый «ботаник», запомни, попутчик: дело не в количестве и писаных правилах.

Глава 18. Московская церковь Христа. 15 июня 1994 года.

 

Несмотря на то, что в первый курс Руля большая часть неформального общения текла на Пресне, он не был отстранен от культурной и студенческой жизни Московского государственного университета. Все-таки он там проводил большую часть времени, его социальная жизнь шла по маршруту: выход из химического факультета, прямо, до сквера между химфаком и физфаком и памятником Ломоносову в центре, затем, налево, до Главного здания.

На этом маршруте он встречал общающиеся группки студентов, с которыми знакомился, с некоторыми – пил пиво, с большинством – просто беседовал.

На этом маршруте группы численностью более трех человек отличались одной общей чертой.

Это были представители сект на собраниях или молитвах на свежем воздухе. Культурная, но при этом студенческая жизнь такого рода практиковалась только среди представителей всевозможных конфессий.

Основных сект было две – это Московская церковь Христа и сайентологи.

У них была разная паства, и они мирно уживались в пределах огромного университета, наверное, вели переговоры, и даже – совместную политику, кто знает!

 

В девяностые годы Российская православная церковь была занята какими-то внутренними вопросами. И была она в жизни обывателя, а особенно молодого, незаметна.

Никто не знает теперь, что такое Московская церковь Христа и сайентологи. А в девяностые об этом знали все. Эти две мощных конгрегации не конфликтовали.

У них была разная аудитория.

Сайентологов, впрочем, помнят по каким-то голливудским актерам, приверженцам догмы. Они, по сути, отсеивали людей, подбирая прихожан лидерского формата. И доучивали их приемам управления людьми. Многим они заменили развалившуюся комсомольскую школу. Впрочем, нет: сайентологи давали больше. Их школу лидеров сравнивать с комсомолом – все равно, что сравнивать армию и детский сад.

Почему более сильные бывшие сайентологи – подростки 90-х – видны меньше, чем бывшие комсомольцы?

Дело в количестве, а также в том, что пока сайентологи учили лидеров, комсомольцы уже организовали, к примеру, кооператив МЕНАТЕП, затем банк МЕНАТЕП, и начали резать пирог, строя ЮКОС. Стали набирать священные права частной собственности.

Хотя, по мнению Руля образца десятых годов, один экс-сайентолог, в силу хорошей школы и молодости, стоит десятка экс-комсомольцев.

– Ты как в армию сходил, вспоминает один его друг, бывший сайентолог, слова отца.

Но комсомольцев больше, и они успели к выносу пирога, поэтому сайентологи – на вторых ролях. Розница, мелкий и средний бизнес. Политика, в тех сферах, где патриархи не нужны и не уместны, где их обзовут старыми импотентами.

Церковь Христа работала с массой, истинно по-христиански, не фильтруя людей по весу и влиянию на окружающих.

Толпа. Паства. Масса.

Члены этой массы собирались в кружки в сквере вокруг памятника Ломоносову.

Пели псалмы, молились. Встречи их в МГУ проходили по столовым. Крупные центры, вроде кинотеатров, упомянутого «Баку», и многих других, вплоть до ДК имени Серафимовича, в ста метрах от дома Руля на Пресне, – все они были ангажированы МЦХ.

Кляузник и сатанист Дидим («двойной Дима») вступал с ними в бесплодные дискуссии на тему «бога нет». На что слышал бесконечное, выводящее из себя:

– Брат, мы с тобой всегда попьем пива, мы почитаем Библию, ты поймешь, что того бога, которого ты себе придумал, нет. Мы тебе покажем настоящего Бога, брат.

Или отвечали цитатами из Библии.

Девушки Церкви были не снимаемы для агностиков и атеистов.

Внутри Церкви вопрос целомудрия был нарочито на втором плане, и доступом к телу сектантки становилось неизбежное посещение двух-трех сборищ.

Это тоже раздражало утомленного Дидима, выходящего из практикума на свет божий попить пива и натыкавшегося на толпу красавиц, ухаживать за которыми значило выслушать и просмотреть несколько часов чужого бреда, вроде того, который сейчас идет в нагрузку к продвинутой красавице в виде артхауз-фильмов.

В итоге Дидим инициировал через студенческий совет письмо с какими-то детскими вопросами, по теме засилья Московской церкви Христа в МГУ, прямо в ректорат.

Из ректората пришел сотрудник, который произнес длинную речь о культурной жизни как части университетской среды. И пригласил всех на следующий визит ныне покойного японского философа Секо Асахары.

Асахара объявил войну японской конституции. Прилетел в Россию, чтобы прикупить автоматов Калашникова, вертолетов и деталей к ядерной бомбе или, на худой конец, химического оружия и заодно выступить с десятком лекций, укрепив влияние и число последователей. Химическое оружие, как и ядерную бомбу, он не купил, происхождение зарина, которым он отравил парой лет позже токийское метро, оказалось тайной.

Японский философ... Япония. Философия, единоборства… Ветка сакуры, чайная церемония. Приглашение было заманчиво.

– Вы можете летать. Мысль. Сила мысли, и вы можете летать. По воздуху, – переводила японка-переводчик размышления сидевшего на сцене Асахары.

Все верили – японец! Они телевизоры «Сони» делают, который чудо, если вспомнить советский «Рубин». Это похлеще, чем летать силой мысли!

Раз возможен «Сони», то японец, конечно, прав, возможно и левитировать, думала замдекана какого-то гуманитарного факультета, сидя в первом ряду. 15 июня 1994 аплодировали все – и замдекана, и студентка первого курса.

В двухтысячных, гуляя по Красной площади, Руль зашел в Надвратную часовню. Там молился батюшка, в котором он узнал видного церквохристовца с физфака.

Отец Феофан учился на физфаке, и до поры до времени отличался игривым нравом, любил заговаривать на спор и разводить на мгновенный поцелуй девушек. Оболтусы развлекались, стоя у лифтов ГЗ и заговаривая жертву перед посадкой в лифт.

Засчитанным считался поцелуй взасос, прилюдно, в кабине лифта, проехавшего этажей пять-шесть.

Такая игра требовала красноречия и харизматичности, а у Гаррика, или может, отца Феофана, всего этого было в достатке.

Потом он вдруг воцерковился в Церкви Христа. Стал прилежно учиться, бросил курить. Воодушевленные изменениями родители стали посещать с ним собрания: такие варианты – вся семья внутри секты – были нормой.

И встретив отца Феофана сейчас, Руль подумал, что церковь внутри института дает возможности движения наверх тем, кто поступил «по ошибке».

Церковная карьера – это опция, возможность сменить маску, а не вылететь за борт лодки. Не стал властителем над учебником физики – стань властителем душ. А ранее – не стал признанным ученым, так стань секретарем партбюро в НИИ, как Березовский. И тоже будешь почти академиком.

Нужна бесплатная теология во всех крупных вузах. Перевод на теологический факультет должен быть предельно простой, по заявлению желающего завязать с наукой. Нужны бесплатные театральные кружки. Нужна самодеятельность. Нужны спортивные школы.

Многие только в двадцать понимают, что в шестнадцать их родители сделали неверный выбор. Чем больше опций внутри университета, тем больше возможностей, по окончании сменить социальную маску.

Это Университет.

Пусть «растет сто цветов».

«Сто цветов» – деградация? А что деградация? Деградация – это всегда спасение деградантов. Пусть все буйные головы вдумаются в эту мысль.

Глава 19. Рассвет у пресненских мажоров. Школа. 1993 год.

Специальная английская школа, где преподавали язык со второго класса и, надо сказать, неплохо преподавали, не была переполнена детьми артистов и дипломатов. Так подумалось бы далекому от темы читателю. Нет, в СССР «классов» не существовало, поэтому был приличный процент неблатных детей, взятых на учебу по принципу «да живет он напротив». Достаточно свободно, вместе с сыном всесоюзно известного артиста, мог учиться сын продавщицы из гастронома на Большой Грузинской.

В этом помещении в бывшем винном отделе сейчас расположено кафе «Шантиль», для солидных и деловых, а где-то в районе бакалеи гастронома – молодежный хипстерский «премиум» «Ботаника».

В классе Руля, что сейчас совсем «не комильфо», училась дочь уборщицы в школе, и никто на нее косо не смотрел

Никто в блатную школу на метро не добирался. На папиной машине – тем более… Все жили рядом.

И все ходили пешком, начиная с класса третьего, сами.

Руль помнит забавный случай. Какой-то одноклассник отправил свои дебильные стишки в журнал, то ли «Пионер», то ли «Костер». Опубликовали. За подписью Саша, спецшкола № такой-то, г. Москва.

И Саша получал письма со всей страны. С общим контекстом – бедный Сашенька, какие прекрасные стихи! Давай переписываться, и за что тебя в спецшколу посадили?

Класс Руля был относительно не блатной, но успехов в жизни новой России 2000-х двое выпускников его года сделали достаточно, на целый московский округ спецшкол.

Три класса старше – да, случайно, это был частый блат, и известные всему Союзу фамилии.

Пресня 90-х (равно как и Пресня любых лет) – район фабричный.

Сколько на ней ни строили при Советах спецшкол, и домов управления делами Дипломатического корпуса, затем, управления делами Президента, потом элитного жилья, заводская энергетика не вытравилась.

Она прорывалась, особенно у «всесоюзно известных» классов. Общей мажорской модой 1993 года было ходить в школу в американских остроносых сапожках-казаках, но при этом, в телогрейке-ватнике.

Школьную форму отменили в 1991 году, на этом настаивали и девочки, и их родительницы. Впрочем, в этом был плюс для всех.

Школьная форма не нужна. Социальное положение понятно по шубке.

А вот надели Вы школьную форму, и на полдня у вас иллюзия, будто Вы ровня с господами.

Затем иллюзия становится жизненной позицией. Вырастает «парвеню» – выскочка.

Классовое общество так не стоит. Верный, спасительный рефлекс – рефлекс бедняцкого уклада, который убивает школьная форма. Школьная форма формирует Робеспьеров.

Все, без учета рода и сословия, посещали учебно-производственный комбинат, получая рабочую профессию. Для этого выделялся один учебный день, практически целиком.

Руль приобрел рабочую квалификацию «Каменщик IV разряда». Естественно, что все, за взятку, или по звонку, пытались устроиться на специальность «Водитель категории В, С», но смысла в этом было мало.

Комбинату не выделяли денег на бензин, и устроившийся было туда Руль прождал полгода, прежде чем выехать на Большую Грузинскую улицу с инструктором-татарином, и встать на ней глухо. И сидеть с татарином, курить час, слушать безобразный мат в адрес «автослесарей» – учеников параллельного класса.

После этого Руль решил получить простую специальность. Тем более, что машины в семье не было.

Советскую фабричную жилку в поколении поддерживал и воспитывал двор, уроки труда и учебно-производственный комбинат – УПК.

Во дворе, имея профподготовку, развлекались изготовлением «самопалов».

Что это было такое? Крупный пневматический однозарядный пистолет, под калибр шарика от подшипника, как сейчас сказали бы, «9 мм». Основой, газовой камерой, с поршнем, служил насос от велосипеда. Цевье вырезалось деревянное, конструкция спускового механизма – почерк неизвестного дворового гения.

Вместо пружинного механизма были, кажется, укороченные жгуты от подводного ружья.

Выстрел стальным шариком с трех метров пробивал стальной лист в 3 мм толщиной. Выстрел ягодой рябины был очень болезненным и оставлял синяк почти как от современного травматического пистолета.

Руль видел и двуствольные конструкции.

Оружие в юности всегда драгоценность, пока оно не становится тяжкой ношей в карауле в армии.

Перечислять школьные развлечения, на которых подрастали, – не цель этой книги. Да некоторые детские обороты и анекдоты советского детства сейчас и озвучить нельзя. «А дальше в лагере – дискотека. Пулеметчик Ганс прокрутит два новых диска», – не нравится? Откройте нам курсы по десоветизации.

Но некоторые люди оказали влияние на мир Руля 90-х.

Редко кто тусовался на этом народном сходе постоянно. Было ядро из людей, попавших в пустой месяц или год жизни. Но «яркие личности» проходили мимо, задерживаясь на сигарету, глоток водки и пятнадцатиминутный яркий монолог.

Яркие были постарше «ядра» на пять-семь лет.

Один из них, по кличке Вино (в лицо его так никто не называл, фамилия была длинная, и ее сократили до первых двух слогов), учился на экономиста и параллельно зарабатывал, рассказывая анекдоты на Арбате. Там вокруг таких стоял круг людей, и они хорошо поставленным голосом, без микрофона, травили нон-стоп анекдоты.

Речь Станислава как раз и была разминкой, перед работой. И разминка обычно интереснее шоу. Избыточный мат, полная пошлятина, грязнейшие анекдоты только для «мужской» или «женской» аудитории на Арбате не допускались…

Здесь же… Здесь…

Потом, годы спустя, Руль смотрел трансляцию из пресс-центра где то на Севере.

Утонула лодка «Курск». Судьба моряков была пока неясна. Попытки и усилия поднять лодку, без участия западных компаний, как «Халлибертон», ничего не давали. Легендарные глубоководные аппараты и спасательные секретные подводные лодки оказались мифом или металлоломом, с извлеченными на серебро и золото радиодеталями.

Выступает мощный, корпулентный, адмирал, со следами многодневного пьянства на лице. Прострация. Что говорить? Проклятые янки торпедировали? Или каяться перед народом, «Мы.. в 1996… металлом, .. Авианосец вот в Китай… Сейчас продадим «Адмирал Горшков» в Индию, и я честно уйду».

И вдруг его в кадре отпихивает Вино, и начинается бодрый отчет о том, как и по насколько ясному плану все идет и о том, как все закончится хорошо.

«Норд-Ост»…

 

Глава 20. Бар в доме Высоцкого. 1 сентября 1994 года.

Мажористость выражалась, пожалуй, в одном: московские мажоры 80-90-х могли посещать всевозможные интересные места, ну вот как житель села – деревенский рынок. Одинаковые эмоции, и стеснение, и восторг - при встрече с культовой фигурой.

– Глянь, Ваня, Дорофей пошел, освободился вчера, – с восхищением.

Подросток и в деревне, и на Майами, не может без кумиров и авторитетов, которых необходимо видеть и знать, вживую, конечно.

В доме на Малой Грузинской улиц, где когда-то жил Высоцкий, в начале 90-х работал бар, замаскированный под выставочный зал.

Мажоры любили его навещать, приодевшись и вспомнив несколько хороших манер. Познаний в литературе и искусстве у среднего школьника вполне хватало. Например, для того, чтобы поддержать разговор за столом со старшими посетителями, теми, кто ходил туда пить по праву.

Формально бар был «для своих», то есть для жителей богемного дома, художников из мастерских на мансардных этажах.

А собирались очень разные люди.

При входе была стойка, где продавали крепленые вина.

Напротив – зал. В зале бара, а назывался он Культурно-досуговый центр, происходили выставки полотен – обычно известных авторов. Для них давно уже ни Париж, ни Лондон не были «планкой».

Такие молодым любителям искусства были заметны. Один – кажется, богатый эксцентрик – был тем самым рисовавшим маслом в фотографической манере великим художником, он однажды схватился с юной музыкантшей из соседнего общежития Московской консерватории.

По обыкновению, он сидел летом на фасаде общежития консерватории и пил пиво, пытаясь подклеиться к проходящим мимо студенткам.

Сидя в сентябре 1994 года на ступеньках заколоченного входа в шортах, помятый старый художник чувствовал себя настоящим фавном, купающимся в лучах уходящего летнего солнца. Сентябрь 1994 радовал солнечной теплой погодой.

– Пиво будешь? Нет? Ну и пошла в жопу, зазналась, сучка…

Так с Великим Художником не познакомилась одна, другая… Третья, скрипачка, оказалась хорошо готовой к главному эротическому событию в жизни – встрече с сексуальным маньяком.

– Пиво будешь?

На этот вопрос она раскрыла скрипичный футляр, в нем лежала бутылка с шампанским:

– Пиво? На тебе, получше, – и фавн упал.

Его добычей, впрочем, стал футляр от скрипки. И посетителям бара в доме Высоцкого, молодежи, он запомнился именно футляром, по которому новички принимали его за представителя музыкальной богемы. В футляре он носил спиртное.

И именно он привел на перформанс в баре певца, гея-тенора из Большого театра. Тенор прекрасно спел, выпил и начал приставать к публике. Уникальной, пресненской молодежи, в головах которого смешались фабричные понятия, проза Куприна и поэзия Блока.

Дверь на выставку в роковые минуты всегда запирали.

Глава 21. «Качалка». 17 сентября 1994 года.

 

Руль и Вася ходили в «качалку» в трехзальном корпусе МГУ. Но потом заработал студсовет, который состоял все больше из толстых активных девок. И в 1996 году, когда Руль заканчивал учиться на третьем курсе, их усилиями качалка в подвале трехзального корпуса станет платной.

Платными стали и дискотеки – и центральная в ГЗ, и в Стекляшке – первом ГУМе, и танцполы второго плана – столовая № 8 и т.д. Первые платные билеты выпустили на «день Пифагора», день механико-математического факультета МГУ, в столовке на отшибе, в качестве эксперимента.

«Качалка» на первом и втором курсе давала многое. В первую очередь общение с представителями других факультетов. Дружеская, спортивная обстановка, чувство сотрудничества в тренажерном зале давали возможность выяснить нюансы учебы по всему МГУ.

Однажды, в конце первого курса, Руль с Васей сидели в столовой ГЗ, отстояв очередь к кассам.

Попали вовремя, и отобедали на сей раз очень сытно. Кормили в ГЗ вначале 90-х нормально. В профессорской столовой, с официантками, куда, разумеется, допускали всех студентов, можно было поесть вообще отлично. Но час опоздания – и приходилось довольствоваться соевой кашей.

Руль доел и курил стомиллиметровый «Парламент», выпуская дым кольцами и довольно наблюдая, как они рассеиваются в огромной кубатуре столовой Главного здания.

Вася нарезал ножом колбасу, принесенную из дома.

– А ты слышал, каким соловьем заливался Женя с филологического факультета? – спросил Руль, стряхнув пепел в тарелку из-под съеденного супа.

– А, да! Сам хотел поговорить. Это высокий такой.

– Да, романо-германское отделение. Помнишь, сядет на своего конька. Что на все отделение, мужиков он, еще двое, а те – геи. Он один на шестьдесят девушек. И как ему это надоело, как его это достало… «Женечка, сделай нам с Катей голубО, а то с Ларисой, Машей и Зоей можно, а чем мы хуже, мы страдаем, мужчине пустяк, а нам, девушкам, такое облегчение»?

– Да, именно голубО. Слово редкое, только от гуманитария и наберешься…

– Голубо… И что? Ты к чему, Руль?

Руль сосредоточился. «Парламент» помогал собрать мысли и изложить их тирадой.

– Есть Рай и Ад, ты понимаешь, Вася! И об этом не только в книжках написано, что вот есть ад и есть рай. Просто попав сегодня в ад, на химфак, ты поймешь ад и его устройство только с дистанции времени. Ты не поймешь ада, будучи внутри. У тебя не будет времени размышлять о его устройстве, ты будешь крутиться на сковородке в кипящем масле. А время в несчастье тянется.

Еще раз, по-другому. Ад – ты поймешь его и свое место в нем с дистанции, только уже временной. Как ты поймешь с дистанции в один километр, со смотровой, замысел проекта Главного здания, что нереально, находясь тут, в столовке.

А счастье, сам понимаешь, не заметно в его движении. Оно не воспринимается как счастье в обычном состоянии.

– Да, счастье – это мысль «как быстро время бежит», а несчастье – это «когда же это, б..дь, кончится». И Женя, – формулировал дальше Вася, – он не понимает, что он в раю. Он кстати, работает там, в банке, параллельно с дневной учебой. И после банка идет на очередную свиданку и думает, «как же быстро время бежит, вчера было 19 лет, сегодня уже 20…»

– А мы думаем – скорее бы 21, и мы свободны. Но мы! Вспомни, кто мы.

– Да, мы способны к восхождению разума, – сказал Вася, вытирая нож с надписью Fortuna о занавеску.

– Верно.

– А способны ли мы бежать из ада, Руль? – угадал и ухмыльнулся Вася.

– Нет, не способны, не выйдет. Я родителям объясняю: я такой вот урод в наказание за их грехи.

– Ад химфака – это наказание лично тебе за грех высокоумия. Ты в него впал, года три назад. Посмотри на Женю. Филолог. При этом тупой, как задница. Склонности к системному мышлению нет, как у тебя – еврея. К восхождению разума, как у меня – славянина, тоже.

– Твое «русское» отчество не запомнишь, – улыбнулся Руль, а мое – нет, не еврей я.

– Да это мироощущение такое, у меня, мироощущение русского человека. Не сбивай. Побега не выйдет. Ты наказан. За высокоумие.

– Выйдет! Дай время. «Терпелив, ибо вечен». А в юности мы вечны. Это мироощущение такое у нас, мне так на профилактической беседе в милиции в девятом классе говорили – улыбнулся высокоумнейший Руль.

– Твоя вечность плавно подведет тебя к диплому с надписью «химик». Просто «химик». И закончится. Как и твоя юность. В аду, да, но что делать.

– Зато в юность в аду не летит, а тянется.

– Карнеги, «делай из лимона лимонад» и все в таком духе?

Карнеги был популярен тогда, в 1994 году.

 

Тем не менее, на третьем курсе пришлось начать ходить в одну из «качалок» на улице Шверника, в Дом аспиранта и стажера. ДАС МГУ встретил сразу неприветливо.

На вахте рвался бык, по которому четко, без колебаний палили из газовых пистолетов старички-вахтеры.

Советские старички-кремни – ветераны горячих точек – твердо и четко, как исполняя присягу, палили в отдышавшегося от газа и готового к очередному рывку, наколотого героином быка, который, оттирая глаза снегом, шел на новый штурм.

Ребята наблюдали все изнутри.

Очередной прорыв.

Останавливающее действие десяти выстрелов из газовых пистолетов из-за вахты не отбросило одурманенного бандита. Он схватил одного из дедов за вахтой за форму и кинул его назад об стену.

Другой дед-военный перезаряжал пистолет, но тут он уже схватил его за ствол и несколькими ударами рукояти свалил быка на пол. Кровавая снежная грязь. Снега в предбаннике натоптали много. Дальше старики в упор стреляли по лицу быка газом.

Вася и Руль вынесли его на снег. Он рвался еще, хрипел «пацаны…», глаза затекли, на лбу – огромная рваная рана. Деревянный бастион с ветеранами нанес противнику некоторый ущерб.

– Готов, – сказал Вася, – «очки», синяки под обоими глазами. Перелом основания черепа.

Белый пуховик Руля был весь в крови.

Каратист Вася ошибся, хотя он сталкивался с примерами невероятной живучести, и сам поднимался и выигрывал пару раз безнадежные схватки.

Ребята пошли обратно к лифту. Опять крики. Прорыв был удачен. Залитое кровью опухшее лицо быка, закрывающиеся перед ним двери кабины лифта с Рулем и Васей. Лифт тронулся. Ветераны перезарядили газовые пушки и еще раз семь выстрелили.

– Стрельба, старая гвардия стоит,– сказал Руль.

Когда лифт проезжал третий этаж, их накрыло газом из шахты лифта. Ехать было до двенадцатого.

Глава 22. Несколько общих и частных мыслей – о ДАС МГУ, общежитиях и связанных вещах.

 

 

ДАС в жизни Руля случался по графику тренировок в «качалке», то есть два раза в неделю поздно вечером. Он очень быстро нашел там двух студенток, у которых можно было переночевать. Если не было одной, он стучал в комнату к другой. Заходил, целовались, через час она спала, а он выносил книги и тетради в коридор, садился на пол и занимался.

Времени заезжать домой теперь совсем не было: учеба на химфаке МГУ, 3 раза в неделю арабский язык в Институте Востока, ДАС и «качалка» – ее атмосферу он просто любил, хотя больших успехов на поприще культуризма не достиг.

ДАС был Общагой, в нормальном понимании этого дела. Не ФДС, где один и тот же факультет вечером просто отсыпался, позанимавшись в том же составе днем.

Суровые, очень непростые для жизни были общежития ФДС, где в неуюте коридорных хрущоб ковался сумрачный гений химиков и физиков. ДАС в бытовом плане на порядок комфортнее ФДС.

И он не был общежитием в крыльях Главного здания МГУ, которой, по сути, был набором микроквартир для студентов. Студенческое общение в нем было ближе к уровню разговоров на лестничной клетке обычного дома. Плюс к тому, в ГЗ в общежитиях жили старшие курсы, аспиранты и докторанты вперемешку.

И – самое ужасное! – в ГЗ ведь обитали бесквартирные иногородние преподаватели. Приходилось придерживаться внешних правил приличия.

В ДАСе МГУ факультеты жили с первого курса, была живописная тусовка, свои события, занятия, своя интрига. Публика здесь подкупала незамутненностью и легкостью. Дети – нормальные, обычные, не химические и не физические, жили без опеки взрослых.

Многие здешние биофаковцы напоминали Рулю детей природы, обитателей Таити: и уровнем дружелюбия, и уровнем интеллекта, и нравом, и порой – живописнейшей манерой одеваться, как в стенах ДАСа, так и вне их.

Летняя практика на счастливых «выездных» факультетах придает студенческой жизни ее настоящий смысл. При этом студенты геологического и географического факультетов обучались по желанию, например, верховой езде, а управлению моторной лодкой – в обязательном порядке.

Места практик в советское время были подобраны со вкусом, у биофака это базы на Белом море, заповедники в Звенигороде, в Пущино, в Приокском террасном заповеднике.

В этом дивном наукограде, по наводке друзей с биофака, Руль провел несколько недель каникул лета между вторым и третьим курсами, заехав и в соседний, еще более чудесный, научный город Протвино, и в еще один наукоград, Тарусу.

Геологи пеклись летом в Крыму, еще в нескольких местах.

Руль, забежим вперед, не поехал на практику после четвертого курса. Выбор был не особо богат. Воскресенск, производство минеральных удобрений в Московской области. И Новомосковск, «Новомосковскбытхим», и НПО «Азот». Ныне первый – это «УралКалий», а второй, – «Проктор энд Гэмбл». Тогда было попроще.

Химические производства Руль не любил, и он выбрал лакокрасочный заводик «Спектр» на Пресне. Да, в те годы было такое. Химический завод в центре города, который абсолютно реально производил краску. Теперь там бизнес-центр «Спектр». Бизнес-центры окрестностей перенимали заводские названия. «Дукат-плаза» расположена на месте бывшей табачной фабрики «Дукат». Память о славном заводском прошлом района иногда принимает искаженный характер. На месте единственного в стране крошечного завода театрального оборудования на Зоологической улице затеяли клуб «Цех».

Действительно, с завода сначала все вынесли, он стоял в руинах, и устроители, увидев пару площадей, решили – «Цех». Вернее было бы – «Завод».

Так или иначе, в «Цеху» Руль с удовольствием проводил время годами позже. А сейчас и «Цеха» нет, вроде там какой-то «Музей кофе». Или уже клиника талассотерапии?

Занятия и образ жизни, близость сферой занятий к живой природе, значительно большее по сравнению с химфаком МГУ количество личного времени и пространства для его проведения сказываются на облике, это общеизвестно. Но, конечно, оставляла отпечаток моральная близость к природе.

Свой Гоген, будь он в ДАСе 1996 года, где вперемешку с беженцами «от войны» из бывшего Чеченского госуниверситета и их друзьями концентрировались выездные факультеты и гуманитарии, оставил бы потомству богатое наследие.

А может, он и был, такой Гоген? Если не было, то жаль, просто до слез жаль. Именно такой стиль, именно такие названия полотен: «А, ты ревнуешь» и миролюбивые сюжеты на них – вот с этим ассоциируется ДАС этого года.

Почему так, думает Руль? В ДАСе творились бесчинства, выпускники тех лет вспоминают с ужасом чеченскую мафию, ее наиболее запоминающиеся подвиги.

Однажды, по нынешним легендарным воспоминаниям тогдашних студентов и обитателей ДАС МГУ, по коридору шла группка чеченцев, беженцев от войны, увидела негра и решила его убить. Якобы просто так. Но негр на коленях вымолил прощение и его получил.

Но у лифта, фантазировал Рулю в курилке у спуска мусора один «свидетель», встретился, на свое несчастье, другой чернокожий студент, его они уже выкинули из окна восьмого этажа. Все свидетели запомнили, что он кричал не «помогите», а «поможайте», когда летел вниз.

Перевелся с братской Украины, додумали они легенду.

Но дыма без огня не бывает.

На Таити Гогена было бесчинств не меньше, это безусловно, но с его полотен смотрят счастливые лица, не сильно обезображенные интеллектом.

Глава 23. Аналитическая химия. 3 февраля 1995 года.

 

Аналитическая химия, суть которой пояснена в главе про практикумы, велась в группе Руля с разделом на две подгруппы. Кафедра аналитики была блатная, вероятно, среди поколения семидесятых. Работали сплошь пожилые преподавательницы, старые, еще с институтской скамьи, знакомые.

Вася попал к самой страшной мегере, а Руль – к ее лучшей подруге.

На тот момент Руль еще не научился натягивать маски обиженного кретина из лесной школы, которого лишили компота за обедом.

Первый раз опишем героя.

Темноволосый. Нос с горбинкой. Пухлые губы, бабочкой, как сказали бы сейчас, как будто подведенные татуажем. Предмет нездоровой зависти многих тонкогубых женщин, с которыми он прооткровенничал в жизни за пивом и водкой.

Губы эти были проклятьем. Он был вынужден постоянно ласково, подражая красавице из романа Соллогуба «Большой Свет», отказывать мужчинам в домашнем телефоне.

Потом с этим он свыкся, и в моменты, когда геи при знакомстве снова велись на его губы чешской порнозвезды, он ощущал себя прямо-таки инструментом естественного отбора.

Вглядываясь в глаза очередной уличной жертвы его чар, он думал: «А поиграть... А бросит ли он институт ради меня. Москву, как уродец Лермонтов. И дальше – все как там и тогда: Чечня. Кавказ, Терек, пушки дымные… Нет. Жестоко. А баба бы поиграла, сдох Максим да и х.й с ним». И вспомнив нечто подобное, извинялся за свою обычную, банальную ориентацию.

Он часто широко и открыто улыбался чуть щербатой улыбкой.

Его улыбка заставляла людей думать о том, что у него есть некий аргумент, который покроет все интрижки и наезды. Козырной туз. Папа – миллионер или там справка из психдиспансера…

Нечто, что вызывало чувство неуязвимости. И у агрессивных людей – желание удесятерить усилия по причинению зла Рулю. К агрессивным относились все преподаватели, которые видели его в деле меньше месяца.

Дальше – его ум и некоторое упорство, которое было сходно с адиабатическим процессом: работоспособность Руля равнялась изменению его внутренней энергии. Внешний эмоциональный нагрев, и он становился трудоголиком.

У Руля была нормальная мужская фигура, по стандартам 90-х – плечи шире бедер в два раза. Рост – чуть выше среднего.

Вид у него был не цветущий, то есть внутреннего света он не излучал. Наоборот. Без улыбки вид у него становился избыточно серьезный.

Как-то восточный человек на площади Индиры Ганди зачем-то схватил его за руку на остановке и крикнул без тени иронии: «На разборки эздишь? Дэла дэлаешь?».

Однажды на улице его рекрутировали в «Европу». Крупное тогда бюро ритуальных услуг. Было дело так. Он шел к метро по Ломоносовскому проспекту в темном костюме с выпускного вечера, который он надевал на важные учебные события. Сейчас костюм был надет в честь коллоквиума по аналитической химии. Не помогло, опять двойка.

Он шел, чуть махал руками и что то говорил сам себе, или все еще пытался что-то доказать старухе-преподавательнице, злой скукожившейся бабе.

Навстречу притормозила машина. Вышли два мужика, подошли.

– Темные костюмы Вам очень к лицу, молодой человек!

«Геи», мелькнула мысль. Нет.

– Здравствуйте, мы из бюро ритуальных услуг «Европа».

Работа нашла кандидата. Уговаривали упорно, изощренно. Типаж, видать, приглянулся наметанным глазам.

– Работа только по Вашему району, – говорил один повыше, постарше.

– А я своим корифанам за пивом сейчас говорю – ну, на днях заскочу, – шутил второй, оптимист и весельчак.

Руль взял визитку, обещал позвонить. Жизнь сложная вещь. Счастье никого не забывает, конечно. Но возможны варианты.

И чем-то оба были похожи на Руля… Внешне. Чем?

Тем не менее, аналитика, хоть она и не закончилась пересдачей осенью, оставила сюрреалистические впечатления.

Васю также невзлюбили, его, как и всех ярких представителей поколения 90-х, поколение «стариков – революционеров» пыталось отжать на тот свет.

Перестройку в России приветствовало все старшее поколение в полном составе, оно же и стало репрессионной машиной для нереволюционного, молодого поколения (в 1917 году было наоборот!) – и работал блоковский российский принцип:

«Объела меня Россия, как свиноматка своего порося», – записал он в дневнике, где-то в период между сожжением молодыми большевиками имения Шахматово и своей смертью. Попытка мимикрии у Блока была поздняя, вялая, мутная и запоздалая. Поэма «Двенадцать», «Впереди – Иисус Христос», ну что за елки-палки! Маяковский, писавший до 1917 года мутную кокаинчатую чушь, навроде «Облака в штанах», поступил резко и сменил маску удачно. Прочел пару строк из Ленина, в том духе, что первое, что надлежит сделать, это разобраться с «боженькой». Смекнул, что полумеры с этими ребятами не проканают, что «Облако в штанах» от голодной смерти или от пули у стенки подвала ЧК не спасет… Вроде бы понял…

 

Основой этой нелюбви стояло неприятие советским человеком, с его волшебным статичным миром прекрасных, но уже мифических представлений о реальности, мира человека эпохи Рассвета. Мир этот был не статичен, он формировался на глазах пожилых преподавательниц. И от реальности был еще дальше. Реальность же была куда проще мира человека эпохи Рассвета.

Отцы этого не понимали, не понимали обрывков фраз, внешнего вида и манер.

А то, что человек не понимает, внушает ему страх.

На 3 февраля 1995 года Вася, чтобы загладить отношения, снять возрастное напряжение и навести мосты, принес коробку конфет своей преподавательнице.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.