Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

НЕ ОТКЛАДЫВАЙТЕ ЛЮБОВЬ! 2 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Старый раввин говорил своей общине: "Раскайтесь за день до смерти". "Но, рабби, — возражали они ему, — мы не можем знать дня своей смерти". "Тогда, — отвечал он, — раскайтесь сегодня, раскайтесь сейчас".

Не откладывайте, кто может знать день своей смерти? Вас может не стать завтра, вас может не стать в это самое мгновение. Это мгновение — единственное, которое у вас есть. Единственное время, которое есть у вас — сейчас; единственное место — здесь. Я не велю вам быть готовым, в этом вся весть Дао: вы готовы такие, как вы есть.

Начните наслаждаться этим единственным мгновением, и счастье последует за вами. Оно всегда следует за вами; оно — в вашем хвосте. Когда вы занимаетесь своим делом, хвост всегда с вами.

 

РЕВНОСТЬ

 

ВОПРОС Вы много говорите об уродливости ревности. Она действительно отвратительна, но что можно предложить нам, страдающим от нее и не достигшим просветления, чтобы ее уменьшить?

ОТВЕТ Прежде всего — уменьшение не поможет. Можно уменьшить ее до такой степени, что она станет почти невидима, но это не поможет. Уменьшить означает просто то, что вы запихиваете ее в подсознание, и она опускается в основание вашего существа все глубже и глубже. Она становится невидимой. Вам она, возможно, станет невидимой, но она будет продолжать действовать из-за спины, она будет дергать ваши вожжи из-за спины. Она станет тоньше. Пожалуйста, не старайтесь ее уменьшить.

Первое, о чем следует помнить: нужно не уменьшать, а увеличивать ее, чтобы вы могли видеть ее всю. В этом суть всего процесса, который происходит во всех здешних группах,"гештальт", "встреча", "психодрама". Весь процесс состоит в том, чтобы, в чем бы ни стояла проблема, не уменьшайте — увеличивайте ее, так чтобы ее можно было рассмотреть во всех деталях. Век за веком ревность, злоба, зависть, печаль, то и это подавлялось во все времена. Все усилия прикладывались к тому, чтобы уменьшить. Нет. Семя -это уменьшенное дерево, но семя необычайно мужественное, из семени всегда может вырасти дерево. Подходящая ситуация, подходящее время года... и опять проклюнется дерево. Можно уменьшить свою ревность, можно сделать ее малым семечком, так что вы ее не увидите — дерево исчезло, но оно осталось.

Уменьшение — не тот процесс. Этим вы и занимаетесь всю вашу жизнь: вы все уменьшаете. И еще одна вещь: если вы уменьшаете свою ревность, точно так же уменьшится ваша любовь: ведь любовь и ревность тесно связаны друг с другом. Если вы уменьшите печаль, уменьшится и ваше счастье: ведь счастье и печаль так близки. Уменьшите свою ненависть — исчезнет любовь, что и происходит. Вас отучили ненавидеть и вот всеобщий результат: вы стали неспособны любить.

Нет уж, пожалуйста, ничего не уменьшайте, это не способ. Лучше растите, преувеличивайте, доводите до полного цветения и рассматривайте в малейших деталях. В самом этом осознании, в самом этом видении вы сможете трансцендировать это и тогда не нужно будет ничего с этим делать.

"Вы много говорите об уродливости ревности..."
Нет, вы этого не знаете, вы просто повторяете мои слова. Если бы вы сами поняли, что она бесконечно омерзительна, она бы исчезла в самом этом понимании. Вы этого не знаете. Вы слушали меня, слушали Иисуса, слушали Будду и собрали мнения. Вы этого не знаете, это не ваше личное чувство. А если это ваше личное чувство, зачем вам тащить его? Это совсем нелегко, это требует больших затрат. Быть ревнивым очень трудно: требуется много усилий с вашей стороны, много капиталовложений.

Ревность так разрушительно действует на ваше существо, что если она уродлива и вы познали уродство, вы не сможете тащить ни единое мгновение. А оттого, что вы меня слушаете, у вас только прибавляется знаний.

И, наконец, ревность разрушает. Может быть, других она не убьет, но вас убьет наверняка, это самоубийственно. Ревность не только уродлива, это — отрава, это — самоубийство, это — ежедневное убийство себя, капля за каплей.

Все, что я говорю, не станет вашим опытом, пока вы не переживете это сами. Не подавляйте — выражайте ее. Сядьте в комнате и сосредоточьтесь на ревности. Наблюдайте ее, смотрите на нее, пусть она зажжется столь сильным огнем, на какой только способна. Пусть она разгорится в сильное пламя, горите в нем и смотрите, что это такое. И не говорите с самого начала, что она уродлива, потому что сама эта мысль, что она уродлива, будет разбавлять ее, не позволит выразиться полностью. Никаких суждений! Старайтесь лишь увидеть экзистенциальный эффект ревности, экзистенциальный факт. Никаких интерпретаций, никакой идеологии! Забудьте о буддах, забудьте обо мне. Дайте простор ревности, загляните в нее, глубоко загляните в нее.

И то же сделайте с гневом, с печалью, ненавистью, собственничеством. И постепенно вы увидите, что от одного только смотрения сквозь это у вас начинает расти трансцендентальное чувство, что вы просто наблюдатель. Ломается отождествление. Отождествление ломается только тогда, когда вы лицом к лицу встречаете нечто внутри себя.

 

БОЛЬ

 

ОТВЕТ Очень просто: утешение идет от мыслей, объяснений, теорий; принятие от понимания. Когда вы что-то говорите себе, вы утешаете, когда вы понимаете — это принятие. Утешение надо привести за руку, принятие приходит, происходит, а утешение — дело ваших рук.

Вы несчастны и начинаете обращаться к объясняющим теориям: прошлые рождения, карма. Вы пытаетесь в чем-то найти убежище; может быть, Бог дает вам испытание, чтобы вы могли расти, это призыв к росту. Вот и утешение. Или такова уж жизнь? Все несчастны, почему я должен быть счастлив? Будда говорит: "Весь мир — это страдание". Так и есть. Надо принимать все как есть, что тут поделаешь. Приходится принимать. Это утешение, из последних сил вы пытаетесь создать буфер, защищающий вас.

Принятие — от понимания, ему нет объяснения. Несчастье перед вами, вы стоите лицом к лицу перед несчастьем и не вносите никакого объяснения. Вы просто предстоите несчастью и вдруг видите, что возникает принятие. Если кто-то спросит "почему", вы не сможете указать причину, вы просто увидите: это случилось.

Принятие, как любовь; все по-настоящему прекрасное всегда как любовь. Когда вы влюбляетесь и кто-то спрашивает "почему", можете ли вы ответить? Иногда вы пытаетесь, но все, что вы тогда говорите, абсурдно: "Потому, что она прекрасна", но ее видят сотни других и не влюбляются. Если бы она была прекрасна, она была бы просто не доступна для вас, ее захватил бы до вас кто-то другой, но никто кроме вас не считает ее прекрасной, так что на самом деле вы все переворачиваете. "Я люблю ее, потому что она прекрасна". На самом деле все наоборот: она прекрасна для вас, потому что вы ее любите.

Когда-нибудь, когда вы ее разлюбите, она перестанет быть для вас прекрасной; она может показаться тогда уродливой и отвратительной. Сейчас вы не можете оставить ее ни на минуту. Когда-нибудь, когда любовь исчезнет, вы не сможете выносить ее ни минуты. И ничего не можете поделать с любовью: когда она приходит, она приходит; когда она уходит, она уходит.

Принятие — как любовь, оно случается. Когда вы правдивы, подлинны в правде подлинного мига, вы не обращаетесь за объяснениями к прошлому, не обращаетесь за объяснениями к будущему, вы просто видите то, что есть. Вы не спрашиваете Будду, не спрашиваете Кришну, не спрашиваете Ли-цзы, — вы никого не спрашиваете, вы просто видите само несчастье, вы просто проживаете боль, входите в нее. Один, не держась ни за чью руку — Будды, Кришны, Христа — ни за чью руку, ибо все эти руки станут утешениями, все эти люди станут объяснениями.

"Иисус говорит то-то, Будда говорит то-то, поэтому я принимаю", но принятие ваше ложно, оно не возникло из вашего опыта. Пройдите через боль с пустыми руками, один, смотрите в лицо ситуации, не пытаясь устранить ее объяснениями, погрузитесь в ситуацию без единой посторонней мысли, тогда произойдет принятие. Это не будет утешением, это будет великим удовольствием: вы вдруг увидите, что принимаете все, что этому нет никакой причины.

У утешения есть причина, утешение — это фальшивая монета, она вас обманывает, выдавая себя за настоящую, она не настоящая. И задающему вопрос я отвечу: то, что он принимал за принятие, было скорее всего утешением, если бы это было принятием — не возникало бы никаких вопросов. Это, должно быть, утешение: оно всегда только на поверхности, оно никогда не проникает внутрь, вглубь. Что угодно может поколебать и опрокинуть его.

Отбросьте все утешения — они ничего не стоят, на них только теряют время. Лучше страдать, чем быть утешенным. Лучше пусть будет боль, чем утешение. Через боль можно достигнуть полного принятия, через утешение — невозможно; вы свернули не туда. Через утешение вы никогда не достигнете реальности, вы станете жертвой снов, теперь придется жить в своем утешении, вы начинаете бояться реальности, потому что реальность может поколебать ваше утешение. Вы не сможете смотреть прямо, вы будете уходить от фактов, если же кто-то столкнет вас с фактами, вы почувствуете беспокойство, вспотеете, вам станет не по себе, вы понимаете, что теперь все может рассыпаться.

Утешение — это вера. Нечто созданное немногого стоит, вы же создали это, оно не может быть больше вас, оно меньше вас. Принятие больше вас — оно происходит. Когда происходит принятие? Оно происходит, когда вы не цепляетесь ни за какие утешения, так что отбросьте все утешения.

Это трудно. Дао так чисто, что поначалу оно очень трудно. Вы хотите играть в игрушки, а Дао не дает никаких игрушек, не дает никаких вероучений, оно просто вынуждает вас увидеть реальность, какова бы она ни была. Больно? Пусть будет больно, что можно сделать? Надо увидеть то, что есть, но от самой этой встречи с реальностью возникает потрясающее новое сознание, рождается новое существо.

Так что отбросьте, пожалуйста, ваши утешения, теории и веры; они мешают вашему пути. Как только вы оказываетесь голым, вас не окутывают никакие вероучения. Как только вы выбросили из головы груз, тут же возникает великая вера — вера в жизнь, в существование. А вера — это не "вера", вера — это полное преображение, это новое рождение, воскресение. Поэтому будьте осторожны, очень легко попасть в ловушку утешений; они так дешевы, купить их можно всюду. Каждый храм, каждая церковь, каждая организованная религия может снабдить ими, и люди для этого идут в церковь... чтобы найти утешение. Ваш сон потревожен, вам нужно убаюкивать себя, вы идете в церковь, и священник поет вам колыбельную. Он поет и поет, вы утешены. Как транквилизатор, так и эта колыбельная дает вам возможность крепко спать.

Гурджиев говорил ученикам: "Я делаю только две вещи в вашей жизни. Во-первых, если вы по-настоящему пришли ко мне, вы никогда уже не сможете заснуть, я буду постоянно мешать вам спать. И второе — если вы будете слушать меня, ваша жизнь будет трудной, но одно я могу обещать: вы не умрете позорной смертью, вы не умрете как собака."

И первое и второе необычайно важно. Если ваш сон потревожен, только тогда вы не умрете как собака. "Собака" означает животное состояние, глубокий сон, бессознательность. Можно умереть сознательно, и тогда это будет прекрасная смерть, потому что тогда, даже умирая, вы знаете, что вы не умираете. В этом вся красота. Сейчас, даже будучи живым, вы не знаете, что вы живы, даже живя — ведь это не жизнь — вы прозябаете. Это подделка. Но тот, кто встретил каждое мгновение жизни один на один, прошел ее радость и боль, темными ночами и прекрасными днями, увидел все, стал глубоким наблюдателем, тот умрет совсем по-другому: он умрет понимающим, пробужденным.

На днях я читал воспоминания врача, присутствующего при смерти Гурджиева. Он говорит: "Я присутствовал при смерти стольких людей, но эта смерть потрясла меня своей необычностью, я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь мог так умереть. В миг своей смерти он открыл глаза, сел в постели, поддерживаемый подушками, попросил шляпу, надел ее, красивую красную шляпу, взял сигарету в одну руку, чашку кофе в другую, закурил и стал потягивать кофе."

Ученики плакали и всхлипывали, а доктор знал, что Гурджиева не станет через несколько секунд; его ноги онемели, в них скопилось слишком много воды и ее нужно было убрать, и доктор знал, что прежде чем он успеет это сделать, Гурджиева не станет. Причинять ему лишнюю боль было теперь бессмысленно, и он спросил Гурджиева: "Что мне следует делать?" И Гурджиев сказал: "Если вы устали, я могу подождать еще. Я столько лет ждал смерти. Можете немного отдохнуть и приступить. Я ждал так долго, что могу подождать еще, ничего страшного. Если вы очень устали, отдохните немного, два-три часа, вы же не спали всю ночь. Если не так устали, принимайтесь за дело".

Плача, потому что он тоже был его учеником, доктор начал вытягивать воду из его ног, а Гурджиев сидел с сигаретой в зубах, потягивая кофе, шутя и разговаривая. Вся жизнь исчезла из его тела, но лицо его лучилось, а глаза сияли. В последнее мгновение он сказал: "Есть ли у кого-нибудь вопросы, а то я ухожу?"

Он говорил ученикам, что умереть можно сознательно. За двадцать четыре часа до больницы он настаивал, что не поедет туда и спрашивал доктора: "Что вы думаете? Может больница спасти меня? Я не могу себя спасти, может ли меня спасти кто-нибудь еще?" Доктор плакал двадцать четыре часа. "Хорошо, если вы плачете, я поеду". И доктор побежал вызывать скорую помощь, но когда машина приехала и врач зашел в комнату, — Гурджиев исчез! Врач не мог представить, как это случилось, ведь тот не мог двигаться! Гурджиев стоял на дороге рядом со скорой помощью, затем он вернулся в дом и спросил: "Машина пришла, где доктор?" Он шел! Доктор не верил своим глазам. Невозможно! Ведь больной был не в состоянии ходить. Врачи собравшегося консилиума тоже были потрясены, никто не мог поверить, что он может сделать хоть один шаг, а он сам дошел до машины. Мало того, он вернулся и спросил: "Где доктор?"

Двумя неделями раньше, — а ведь он был болен, очень болен, — однажды вечером он попросил учеников: "Дайте мне машину, я хотел бы поводить". Это — за две недели до смерти! "Доктор не велел вам вставать с постели". "Забудьте о докторе, дайте машину". Он сел в машину и поехал в одну русскую церковь, просидел там под деревом полтора часа. Только потом узнали, что это было место, где его похоронили через две недели, он отправился посмотреть на него двумя неделями раньше. Он никогда там раньше не был, никогда не заходил в эту церковь, это был первый и последний раз в его жизни, потом он уже был мертв.

Беннет сообщает: он приехал через сутки, Гурджиев был уже мертв. Он приехал среди ночи, бросился в церковь, где лежало тело Гурджиева, вокруг никого не было. Он сидел молча. Вдруг его охватил страх, его бросило в дрожь; он почувствовал, что Гурджиев еще жив. Он был ученый, математик, он не мог обманываться. Он не был его учеником, не был эмоциональным человеком, не был сентиментален — совсем другой тип. Он подошел ближе, чтобы понять, в чем дело, привел себя в полную тишину и молчание.'Было чувство, что кто-то дышит. Он прошелся по церкви... ближе... когда он подходил ближе к телу, он чувствовал дыхание явственнее; отходил дальше — дыхание чувствовалось слабее, а Гурджиев был мертв. Но он чувствовал, что тот еще летает где-то рядом, как будто тело было еще живо, как будто он был еще здесь.

Это возможно: тот, кто умирает пробужденным, многое может. Тот, кто умирает в понимании, на самом деле не умирает, он познал бессмертие в себе. Отбросьте утешения, веры, становитесь все более и более пробужденным. Отбросьте свои сны, отбросьте свои колыбельные — это единственный путь. Дао просто, и все же мучительно трудно. Просто Дао не может быть сложным. Мучительно трудно, вы сами очень сложны и вам не просто стать простым. Сложность в вас, а не в Дао. Дао — очень простой путь, проще некуда: никакого учения, никаких требований, никакой морали, ничего от вас не ждут, только одно — чтобы вы жили естественно, просто, в созвучии с существующим. И не привносите вероучения, не привносите теории, не привносите теологию.

Даосские мистики никогда не говорят о Боге, перевоплощениях, аде, небесах. Все это — создание человеческого ума, объяснения того, что объяснить невозможно, объяснение тайны. Все объяснения против Бога, все объяснения снимут тайну с существующего. Существующее — это тайна, надо принять его, как тайну, и не претендовать ни на какие объяснения. Не нужно никаких объяснений, только удивление, восклицающее удивленное сердце, пробуждение, удивленное чувство тайны жизни в каждое мгновение. Тогда и только тогда вы узнаете, что такое истина. А истина освобождает.

 

О ДАО

 

ОТВЕТДао не знает никакой дисциплины. Дао спонтанно, лишено усилий. Всякая дисциплина неестественна, это ее свойство. Деревья и реки, звери и звезды не знают ни о какой дисциплине. Дисциплину создали люди, из-за дисциплины человек становится расщепленным: одна часть пытается командовать другой, так создается раскол.

Сознание пытается управлять телом, тело пытается незаметно управлять сознанием, или по крайней мере, саботирует. Конфликт создает путаницу, любой конфликт — это путаница. Конфликт не может создавать слияния в гармонию, вы не можете стать единым, целым, не можете слиться в одного, отсюда конфликт. Конечный результат — только шизофрения. Вы все боретесь и боретесь; постепенно вы уже не одна индивидуальность, вас становится много, по крайней мере двое, а если дела идут хуже, то вас много; вы — уже не вы, а целая толпа. А когда вы не один, нельзя быть счастливым.

Счастье — это свойство единства, счастье — это музыка, которая льется, когда все в гармоническом созвучии, когда все подходит друг другу, когда все в гармонии, когда никакого конфликта нет, когда вы не толпа, а оркестр... Никто не пытается управлять, никто не пытается стать главным, никто не пытается эксплуатировать, подавлять... Все существо переполнено радостью. Дао спонтанно, это не дисциплина, поэтому Дао — самое глубинное в религии; ни одна религия не достигает этого пика. Как только религия начинает становиться дисциплиной, она уже пала низко.

Есть три стадии религии — как детство, юность и старость. Когда религия рождается, это ее детство; тогда жив Учитель, все свежо, энергия течет от источника, струится аромат. Когда Лао-цзы, Будда, Иисус живы — религия в своем первом, детском, невинном состоянии — это детство. Она свежа, как капля утренней росы, как только что распустившаяся роза, свежа и невинна, как звезды. Она не знает никакой дисциплины, только спонтанность. Затем вокруг Учителя начинают собираться люди. Это совершенно неизбежно: есть магнит — начинают собираться люди. Наступает вторая стадия — стадия органической религии.

Первая стадия индивидуальна, революционна, спонтанна, и речи нет ни о каком усилии,какой-то дисциплине, каких-то текстах; Бог обнажен, истина есть как она есть, никакого камуфляжа, никакой одежды. Затем начинают собираться люди. Из-за этих людей мало-помалу начинает появляться учение, возникает дисциплина. Учитель продолжает говорить о спонтанности, но ученики спонтанности не понимают, они переводят ее в понятие самодисциплины. "Просто будьте", — говорит Учитель. Они спрашивают: "Как?" Их вопрос "как?" постепенно превращается в учение, они создают учение. Я бы сказал так: Учитель вносит спонтанность, ученики вносят учение. Слова "учение" и "ученик" от одного корня.

Когда вокруг Учителя собираются ученики, они начинают переводить, что же он говорит, что же он имеет в виду, они начинают истолковывать его слова, но, конечно же, толкуют по-своему, иначе нельзя. Как только вы толкуете, вы толкуете неверно. Настоящий ученик — тот, кто не толкует, не переводит, кто пассивно слушает, кто не спрашивает "как?", не спешит добраться до результатов, не стремится к цели, не жаден. Каждый ученик тут же создает учение — это вторая стадия, еще живая, но я называю ее органическим состоянием религии. Есть Учитель, пришли ученики; органическое единство, но... В первой стадии — только один круг, теперь — это семейство концентрических кругов, и эти круги становятся больше, и чем они больше, тем меньше в дих правды. Чем дальше окружности отходят от центра, тем дальше они уходят от центра, тем дальше уходят они от истины, от свежести. Это становится знанием, учением, догмой, но все меньше и меньше доходит сквозь все эти экраны.

В третьей стадии, когда Учитель уходит, религия становится организованной религией, она больше не ограничена, потому что центр исчез. Теперь система окружностей пытается существовать без центра, она становится церковью, верой, теологией. Теперь религия уже очень стара: как-нибудь, когда-нибудь религия умирает, но церковь остается.

Вы спрашиваете: "Насколько соответствует Дао, включающее дисциплину внешнего проявления, облагораживанию подсознания." Дао никогда не позволяет себе стать органической религией и, конечно же, никогда не позволило себе стать церковью. Оно осталось спонтанным, потому что в нем нет никаких последователей, никакой церкви, как скажем Ватикан или Шанкарачарья, ничего подобного. Дао осталось доступным тем, кто имеет мужество быть спонтанным. Чтобы быть спонтанным, нужно великое мужество; быть спонтанным — значит пребывать в состоянии постоянного полного отсутствия контроля. Спонтанность означает невмешательство в свою природу: пусть все будет, что бы там ни было, и пусть все идет, куда бы оно ни шло. Быть, как ветер, быть, как река, которая не знает, куда она течет, не заботясь, чем все это кончится, не пытаясь планировать, не пытаясь защищаться.

Чтобы быть естественным, необходимо огромное мужество, поэтому немногие достигли Дао. Миллионы христиан, миллионы мусульман, миллионы индуистов, миллионы буддистов, но Дао сохранило трансцендентальность, аромат, не связанный, не посаженный в клетку, отсюда его красота, возвышенная притягательность, высшая истина.

Сверхсознательное, сознательное, бессознательное — эти разделения для отведавших учение; в вас же — просто сознание, не разделяемое в своем единстве. Нет никаких разграничении. Последователи Фрейда, Юнга, Адлера и других аналитиков говорят об этих разделениях как об естественно присутствующих, как об особенности, присущей всем людям. Это не так; бессознательное существует из-за того, что человек подавлен, а как только исчезнет подавление, исчезнет и бессознательное. Бессознательное — не органическая часть вашего сознания, вы что-то наделали с вашим сознанием; вы принудили себя ко многому, чего теперь вы не хотите видеть, вы избегаете, — отсюда появляется бессознательное.

Будда не знает никакого бессознательного, я не знаю никакого бессознательного; я знаю все, что во мне есть, я дозволяю это, все в поле моего зрения, нет никакого темного подвала, куда я сбрасываю то, что мне не нравится. Такой подвал появляется только, когда вы начинаете подавлять. Подавление рождает расщепление, ваша ограниченность растет, вы не можете заглянуть внутрь, вглубь, вы боитесь, не отваживаетесь на это, вы не можете этого позволить... создано бессознательное.

Если создано бессознательное, тогда есть и небольшой промежуточный слой между бессознательным и сознанием, — то, что называется подсознанием. Бессознательное означает полную тьму, сознание — свет; естественно, между ними есть что-то переходное, небольшая граница — ни тьма, ни свет; это и есть подсознание.

Причина этих разделений в вас, а не в естестве, но тон аналитиков заставляет полагать, что они открыли некое естественное разделение. На самом деле разделения нет вообще. Как только вы дозволяете развитие спонтанности, ваше сознание начинает расширяться. Однажды все ваше существо становится светом; нет ни одного темного уголка, потому что нечего больше прятать; вы стоите голым перед своим внутренним взором... нечего прятать, не от чего прятаться, нечего бояться, вы пришли в себя. В глубоком принятии вы становитесь едины.

Дао говорит, что сознание человека неразделимо, нельзя назвать его "сознательным", нельзя "бессознательным". Эти разделения придуманы людьми. Когда рождается дитя, у него нет никакого бессознательного, нет никакого сознательного; он нерасчленяем, он един, но мы тут же беремся за его воспитание, тут же берем его в оборот — будь таким, а таким не будь. Ему приходится отказаться от того, что вызывает ваше осуждение. Эти отсеченные части скапливаются в нем, видеть их больно — это свои же отсеченные части, все равно как отсеченные части тела — видеть их больно, лучше о них забыть. Забыть — кажется единственным выходом, и когда вы забываете о чем-то, что есть в вас, создается бессознательное.

Бессознательное исчезает, когда вы становитесь спонтанным, как ребенок. Это значит — снять все последствия того, что причинило вам общество; это значит разобрать, уничтожить структуру, наложенную на вас обществом, стать над ней. Идти к данному, уходя от приданного — вот откровение Дао.

В Дао нет никакого учения, Дао — это не йога. Дао — это диаметрально противоположное йоге учение. Если бы встретились Патанджали и Лао-цзы, они не поняли бы друг друга. Если бы Патанджали встретил Конфуция, они бы тут же подружились; Конфуций тоже говорит об учении, дисциплине, характере. Лао-цзы говорит о бесхарактерности.

Запомните слово "бесхарактерность". Лао-цзы говорит, что у настоящего человека нет никакого характера, характер относится к чему-то прошедшему. Настоящий человек живет мгновением, он не живет прошлым, у него нет никаких мыслей, как надо жить — просто он живет, отвечает каждому мгновению, и он не следует святому писанию, не следует морали, у него нет никаких предписаний. Единственная его позиция — позиция спонтанного ответа. С чем бы он ни встретился, он отвечает этому весь целиком, он отвечает со всей полнотой, от всего сердца.

Человек с характером никогда не отвечает от всего сердца, у него есть представление о жизни, он считает, что надо поступить определенным образом. Прежде, чем возникла ситуация, он уже решает, как поступить, он предусмотрителен. Человек Дао ничего не предусматривает, он не утруждает себя этим, он не заглядывает в будущее. Пусть настанет момент, а он всегда здесь, и он ответит ему, он исторгнет из своего существа соответствующий звук. Он верит природе: его вера абсолютна, абсолютна до самого конца. Человек с характером не верит природе, он говорит: "Я буду воспитывать характер, иначе в определенной ситуации я поведу себя плохо". Он не верит себе. Посмотрите, какой абсурд: себе он не верит, но сам собирается воспитывать, собирается справиться сам, но себе он не верит, из-за недоверия к себе он становится псевдоличностью, теряет свою подлинность, самостоятельность.

Он улыбается, потому что нужно улыбнуться, он любит, потому что нужно любить; он ведет себя так, как нужно себя вести, но все это ложно, ничто не исходит из его сердца, ничто не струится из его сердца, ничто не касается его существа. Все это всего лишь деланное, обусловленное. Естественно, он живет псевдожизнью: его любовь безжизненная, улыбка нарисована, жесты бессильны, бессмысленны. Он пытается самоуправствовать, вот и все, но он не живет.

У Дао нет никакой дисциплины, оно не верит в характер, оно верит в жизнь, в вашу природу. И тут нет никакого усилия: все усилия неизбежно ведут к трудностям, создают проблемы. Усилие означает конфликт, усилие означает, что вы воюете с собой. Дао верит в безусильность. "Посмотрите на полевые лилии, — говорит Иисус ученикам, — они не трудятся, не работают, они не думают о завтрашнем дне, но они прекрасны. Даже царь Соломон в блеске своей славы не был так красив во всех своих роскошных нарядах, в золоте и жемчугах. Даже тогда ему было не сравниться с одеждой полевых лилий. В чем же их секрет? Они живут естественно: никакого усилия, они не трудятся".

Так и кажется, что Иисус несет это благословение из даосского источника. Рассказывают, что он был в Индии, даже в Японии, показывают место в Японии, которое он посетил. Рассказывают, что он был в Тибете, но, возможно, он никогда не был в Японии и никогда не был в Тибете — это был его собственный опыт, было то, что он обрел во внутреннем поиске. Он — даос; Иисуса они бы приняли за своего. Он — даос, поэтому в него не поверили евреи. Это люди, укоренившиеся в законе до мозга костей и до кончиков пальцев. Они живут по закону десяти заповедей Моисея, а Иисус говорит: "Заповеди были даны вам Моисеем. Я дам вам новую заповедь, высшую заповедь — заповедь любви". Но у любви нет никаких законов, "любовь беззаконна", а он — умница и чтобы передать любовь людям закона — евреям, он говорит: "Я дам вам закон любви". Закон любви?! Слова противоречат друг другу; закон никогда не любит, любовь никогда не бывает по закону, не может быть. Любовь — это свобода, закон — это ограничение, им не встретиться, их нельзя поставить рядом.
Я слышал следующее. Некто проходил кладбищем и увидел роскошное мраморное надгробие. Надпись на нем гласила: "Здесь лежит великий законник и великий любовник". "Немыслимо, — рассмеялся прохожий, — как они очутились в одной могиле? Много любивший и великий судья? Это невозможно".

Иисус принес любовь и беззаконность; этого не могли простить ему евреи. Его надо было казнить; он растревожил целый народ, он был опасен, на самом деле он опасен, на свете было мало таких опасных людей. Сказав "Бог есть любовь", он выбил опору из-под всего. Бог евреев никогда не был любовью. Он был Богом гневным и ревнивым, и сметал с лица земли за всякую малость тех, кто не слушал его повелений. Непослушных Адама и Еву он выгнал из рая.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.