Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Одесса, 1919 год



Шел девятнадцатый – кровавый и необъяснимый по своей жестокости год. Таким он запечатлелся в моей детской памяти, что вовсе не похоже на ту стройную картину становления советской власти, которую спустя десятилетия создали наши историографы, поработавшие над тем, чтобы всему найти объяснение и оправдание.

...Крысы покидают корабль, которому угрожает опасность, ослы ревут, чуя угрозу землетрясения, хамелеоны меняют окраску, но наша русская интеллигенция, полностью лишенная инстинкта самосохранения, упорно не хотела верить, что расправа грозит и тем, кто не совершал дурных поступков.

Доказательством служит тот факт, что в ночь на 20 июня 1919 года все юристы Одессы (судейские) были арестованы на своих квартирах и расстреляны в ту же ночь. В живых, говорят, остались только двое: барон Гюне фон Гюненфельд и мой отец. Барона я встретила много лет спустя в Румынии. Он утверждал, что спасением своим обязан брату, сумевшему купить ему жизнь за миллион рублей золотом.

А вот что произошло с моим отцом.

Ночью нас разбудил стук сапог и бряцанье прикладов. Все мы спали на одной широкой кровати в той единственной оставленной нам комнате нашей бывшей квартиры, отобранной у нас после революции. Мама и брат плачут, а я – просто ничего не пойму! Помню, что отец снял со стены небольшой образ Спасителя в серебряном окладе и благословил нас. Его увели. Мы с братом – он в одной рубашонке, а я совсем голышом, – бежим следом, а мама, стоя посреди улицы в халатике, накинутом на ночную рубаху, кричит:

– Тоня, вернись! Вернись!

Ночь. Темнота. И сознание чего-то непоправимого.

Мама побежала на Ольгиевский спуск, где отец, еще до революции, распутал какое-то сложное дело и выручил многих невинно пострадавших бедняков. Она среди ночи будила этих людей и просила их подписать просьбу о том, чтобы отца освободили. И многие поставили свою подпись!

Затем она обратилась... к знакомому чекисту, некоему греку по фамилии Папаспираки, очень порядочному человеку. (В это нелегко поверить, но и такие бывали!) Он часто у нас бывал в прежние времена: ухаживал за Марусей Ольшевской, красавицей-курсисткой, крестницей моего отца, которая, осиротев, воспитывалась у нас. Что думал о своей работе этот чекист, я не знаю. Но очевидно, мысли были невеселые, так как вскоре он покончил жизнь самоубийством, перерезав себе горло бритвой. Папаспираки ничем не обнадежил маму и только обронил:

– К девяти часам все будет решено.

Что было делать дальше? Куда идти? От кого ждать помощи?

Наискосок от нашего дома по Маразлиевской улице, на углу Александровского парка стояла церковь. Туда и пошла мама. Рухнув на колени перед Распятием, она так разрыдалась, будто душа с телом расстается.

Подошел священник:

– Ты потеряла близкого человека, дочь моя?

– Не знаю, но думаю, что да... – ответила она и излила ему свое горе.

– У тебя есть дети... И над всеми нами – Господь!

И с этой надеждой мама вышла из церкви.

– Барыня! Барин вернулся!

Это кричала на всю улицу Фроська, бывшая горничная адмирала Акимова, жившего когда-то в том же подъезде, что и мы.

Силы оставили маму, и она опустилась на каменные ступеньки паперти, протягивая руки и беззвучно шевеля губами: ни встать, ни произнести что-либо она не могла.

 

«Человек в коже»

Что же произошло?

Всех юристов, весь «улов» этой ночи – говорят, их было 712 человек – согнали в здание на Екатерининской площади, где разместилось это мрачное учреждение – Одесская ЧК. Заграждение из колючей проволоки. Статуя Екатерины Великой, закутанная в рогожу, с красным чепцом на голове. Шум. Толчея. Грохот автомобильных моторов, работающих без глушителя. И всюду китайцы. И латыши.

Прибывших выкрикивали по каким-то спискам и выводили небольшими группами по два, три или четыре человека. Отец провожал их глазами и не заметил, откуда появился человек в кожаной куртке. Он поднялся на нечто, напоминающее кафедру, полистал какой-то гроссбух и вдруг обратился прямо к папе:

– Керсновский! А вы чего здесь?

Отец вздрогнул, но ответил по возможности спокойно:

– Вам это должно быть лучше известно, чем мне.

– Ступайте!

Отец не сдвинулся с места.

– Ступайте! Здесь вас ничего приятного не ждет!

Отец повернулся и пошел в ту же сторону, куда уводили всех прочих.

– Не туда!

Отец остановился. «Человек в коже» что-то сказал по-английски двум китайцам, и они его повели к выходу.

Опять свет! Снова небо над головой. И удаляющийся треск моторов. Впереди колючая проволока и узкий проход, который вьется, огибая статую Екатерины, и поворачивает обратно – почти до самого входа. Папа роняет пенсне, и ему стоит усилия воли, чтобы его поднять, а не оставить там...

Но вот колючая проволока позади. Под ногами – брусчатка мостовой. Мерным шагом доходит папа до угла, и тут...

Безусловно, со времен своего детства не мчался известный юрист-криминолог с такой быстротой!

А в это время мы с братом были одни в осиротелой комнате. Я забилась в угол дивана и плакала. Брат, плакавший ночью, когда отца уводили, теперь не плакал – он быстро шагал, сжимая кулаки, и бормотал:

– Мне почти 14 лет, меня возьмут – должны взять – в Добровольческую армию. Я отомщу! Я сумею отомстить за папу!

И мы оба все поглядывали на стенные часы, висевшие на стене против единственного окошка в нашей комнатушке.

Стрелка приближалась к девяти.

Вдруг на часы упала тень, и я услышала, как брат закричал, топая ногами:

– Папа! Папа!

В окне был отец. Именно в окне, потому что дверью, выходящей в коридор, мы не имели права пользоваться, и окно заменяло нам дверь.

Легко соскочив в комнату, он подхватил нас обоих на руки:

– А где мама?

Этого мы не знали.

– Как же это тебя выпустили, папа?!

– Сам не понимаю. Должно быть, по ошибке. И возможно, сейчас за мною снова придут. Может быть, очень скоро. Я жду 20 минут. Бегите ищите маму!

…Через четверть часа за отцом снова пришли, но уже никого из нас не застали*.

Кем же оказался тот «человек в коже», которому отец был обязан жизнью?! Спустя какое-то время отец, обладающий очень цепкой памятью, вспомнил, что встречал этого человека 11 лет назад!

– В операционной доктора Гиммельфарба**, дело которого я вел в 1908 году, работал шестнадцатилетний юноша, который стерилизовал инструмент. Я его допрашивал в числе других по тому делу. Он и есть тот самый «человек в коже»!

____________________

* По поздним рассказам Е.А. Керсновской, они скрывались на разных квартирах, и она потерялась, - с конца июня до середины августа 1919 года в Одессе она не могла найти родных. Ей было 12 лет. У Дыниных ее обстригли под мальчика. Дынина после арестовали, другие знакомые семьи бежали из Одессы, и она жила в угольном подвале, голодала, ела лебеду, у нее стали выпадать зубы, распухли лицо и шея. Помогал ей друг японский мальчик Оки, когда-то он был кадетом, у него был брат, его дядя был в японском консульстве. Оки говорил: «Пищу дает море», – и она пробовала питаться водорослями. У одесской обсерватории в зарослях кустарника его избили китайцы, она помогла ему добраться домой. Однажды на Канатной она случайно столкнулась с отцом. Он ее узнал, взял на руки и заплакал.

Впоследствии семья Керсновских, договорившись с рыбаками-греками, переправилась по морю в Румынию. По устным воспоминаниям Е. А. Керсновской известно, что уехать из Одессы помог случай. Ее мать обратилась на улице к греческим офицерам на их родном языке, назвала фамилию Каравасили, и оказалось, кто-то из них знал ее родственников в Греции. В условленное время на Ланжерон подошла шлюпка, которая отвезла их на крейсер «Мирабо». Остановились в г. Сулина (Румыния), потом прибыли в Галац, где румынские офицеры их задержали и хотели отправить обратно, но Александра Керсновская сказала, что возвращение в Одессу будет равносильно смерти, что в Кагуле живет ее младший брат, и Керсновским разрешили остаться в Румынии. Они поселилась в Бессарабии, в родовом поместье Полуцепилово рядом с селом Околина. Автор употребляет название «Цепилово» (от славянск. цепь), но это соседнее с Околиной село. По рассказу учителя из Околины Ольги Морару (внучки депортированного в Сибирь И.Д. Кобылаша, примаря с. Пражиле), село Околина (от рум. колина – равнина) основано в 1745 году. Боярин Немеш построил церковь на этом месте, получив земли от Дмитрия Кантемира, чтобы организовать здесь охрану границы. Цепиловские селились также рядом с Околиной возле леса, потом это Селиште (поселение) назвали Полуцепилово (сейчас название исчезло, а поселение слилось с Околиной). Немеш имел двух сыновей, у них купил это поместье Павел Леонард (семья происходит из Венеции), имевший усадьбу возле г. Бельцы. Поместье досталось его сыну Кирьяку (Кириаку), который проиграл его в карты. Купили это поместье Шимон Рабинович и А. А. Керсновский (дед Е. А. Керсновской). Шимон купил нижнюю часть, которая называется Шимонский лес (автор пишет «Шиманский лес»), а Керсновский – верхнюю часть. Евреи в Бесарабии не имели права собственности на землю, но Ш. Рабинович проявил себя во время русско-турецкой войны 1877–78 года (в Плевне) и получил разрешение на покупку поместья. Церковь в Околине при советской власти не закрывалась, захоронения Керсновских (деда и бабушки Е. А. Керсновской) сохранились.

** В 1942 году доктор Гиммельфарб был расстрелян немцами за свое еврейское происхождение.




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.