Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Оладьи из кабачков





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Утро разбило все окна. Птицы гнездятся в ушах. Жирное солнце можно мазать на хлеб вместо сливочного масла. Весна терлась о стекло капелью.

— Я тебя люблю, — прокралось мне в правое ухо.

— Что ты такое говоришь? Тебе что, помолчать не о чем?

Чувство вины, видимо, мы оба его испытывали тем утром, оно как теннисный мячик, прыгает от одного к другому. Сначала внушаешь его человеку, когда тот ошибся, потом испытываешь — за то, что внушал слишком грубо.

— Я тоже тебя люблю, — поцеловал я жену сонными губами.

— Хочешь, сделаю тебе оладьи из кабачков.

— Может, лучше массаж?

— Давай вечером. — Она ловко оставила постель и ушла в ванную. Услышав звуки душа, я откинул одеяло ладонью и стал размешивать ингредиенты своего лица. Наконец сон был сброшен, но вставать не хотелось. Вскоре вернулась жена в длинной белой рубашке и с мокрыми волосами. Она забралась на меня верхом, нагнулась и попыталась поцеловать в губы.

— Неужели ты будешь есть этот суп?

— Я люблю твою щетину, — прикоснулась Фортуна к моей щеке. От нее пахло свежими цитрусами. — Любовь проверяется утренними поцелуями, — подтвердила она свои намерения.

— А что проверяется вечерними?

— Вечерними она усугубляется.

— Может, еще поваляемся? — испытывал я ее чувство долга своими объятиями.

— Нет. Не могу. У меня сегодня семинар, потом заседание кафедры в университете, — выдержала она их ласку.

— Какая тема заседания?

— «Что вы думаете о сексе?».

— И что вы думаете о сексе?

— Я думаю, с этим надо кончать, — подняла она со своей груди мою руку и вернула хозяину.

— Пожалуй, вы правы, кончать без него — удел одиноких.

— Вчера ко мне на работу заезжала Тереза. Она наконец рассталась со своим, ну и, как всякой одинокой женщине, спится ей паршиво. Я попыталась отогнать ее дурные мысли, но где там. Она же не слышит. Рыдает. Сегодня хочу заскочить к ней, так что задержусь, — освободилась она от моей второй руки.

— Думаешь, это окончательно? Они же сходятся по первому зову инстинктов.

— Не знаю. Она была без кольца, без сережек. Хотя я тоже так делаю. Даже удаляю номер из телефона после ссор с тобой.

— Помогает?

— Как ни странно, очень.

— В подарках, видимо, собраны все обиды.

— Подарками они гасятся.

— Ты на что намекаешь?

— Давно их не было. Женщина без подарков вянет.

— Я знаю, что шопинг — лучшее средство от депрессий, но у тебя же все нормально вроде.

— Для профилактики.

— Хорошо, я выберу день. Так ты надолго?

— Как пойдет.

— Нет ничего печальней одиноких женщин.

— Думаешь, мужчины легче переживают одиночество?

— У них хватает ума понять, что если ты одинок, то ты не один — таких много.

— Что бы ты понимал в женском одиночестве. У женщин все иначе: когда им некому высказаться, плач их прячется внутри, скулит, как щенок. Видно, что он потерялся, теплый, преданный, напуган, тыкаясь в углы, он ищет ласки.

— Все ищут ласки, не только одинокие. Купи ей шоколадку. Это помогает.

— Шоколад у нее есть, она завела его сразу, после мужа, собачки и ребенка. Только сладкого в ее жизни от этого не прибавилось.

— Ох уж эти женщины! Вместо того чтобы быть сладкими самим, они почему-то ищут эту сладость на стороне. Они сами себя ни черта не знают и не понимают. Вот что ты про себя и про них знаешь?

— Знаю, что они любят.

— Кого любят?

— Да не кого, а что.

— Вот именно что все эти чувства к предметам любви в один прекрасный момент становятся беспредметными. Они не могут понять, что их счастье не может зависеть от других.

— Значит, мы не можем понять своего счастья?

— Да, выходит, не можете. Если вам кажется, что счастье может зависеть от других, то вам показалось, это не счастье.

— Не счастье или несчастье? Я имею в виду слитно или раздельно? — проснулся в ней филологический инстинкт.

— Да какая разница! Кому-то надо раздельно, чтобы быть счастливым, кому-то вместе — чтобы несчастным.

— Какая жестокая у тебя формула любви.

— Дикая.

— Надеюсь, ты до вечера не одичаешь. Я пошла, — выскочило из кровати ее стройное тело и скрылось за дверью.

Кофе

Я смотрю на котлету. Она лежит голая, загорает под солнцем кухни:

— Это говядина? — спросил я Фортуну, пережевывая второй кусок мяса.

— Да, ты хотел свинину? — переживала по-своему Фортуна.

— Нет, я просто представил, как корова заходит ко мне в голову, в темноту, в рот, как в незнакомый сарай. Она боится этих оральных лабиринтов, идет на ощупь, а кругом только мясорубки челюстей, готовые в любой момент оттяпать ее плоть. В страхе одна ее нога проваливается между зубов, корова тянет ее изо всех сил и отрывает, уже без нее дальше движется медленно по пищеводу, как по пещере, ищет выход. Того гляди замычит.

— Может, тебе действительно надо стихи писать или сказки? Я смотрю, ты сегодня совсем без аппетита? Завари тогда кофе. У тебя хорошо получается.

Я любил варить кофе, его терпкий и ароматный запах успокаивает и настраивает мысли, как камертон. Кофе создает вокруг тебя маленький уютный Париж, по которому ты можешь бродить с сигаретой, с девушкой, с женой и, глядя в небо, штопать душевные раны Эйфелевой иголкой.

Холодная вода, кофе, немного корицы, половина чайной ложки сахара, щепотка соли. Краем глаза я замечаю, как пенка весело устремляется вверх. Главное — не упустить момент.

— Хочется завернуться в этот аромат, — убрала со стола тарелки Фортуна. Я разлил кофе в чашки.

— Может, ты тоже сядешь? — взяла в руки фарфор жена.

— Сейчас, только закурю!

— Это ее прибьет окончательно.

— Кого?

— Твою корову. Кстати, курить после еды вредно, — вот так маленькими глотками жена убивает кофе и меня. Женщины убивают глоточками.

— Я все еще ощущаю ее ногу меж зубов, плотно засела, и это начинает их беспокоить, а меня нервировать, — затягиваюсь снова и пытаюсь вызволить мясо кончиком языка. Однако тщетно, нужны подручные инструменты.

— Только не надо пальцами, ты же не стоматолог.

— А где у нас ниточка для зубов?

— Нитка в ванной перед зеркалом на полочке, — целуясь со своей чашкой, отпустила меня жена.

Салат «Цезарь»

— Снова в моей рубашке.

— Хоть чем-то покрыть недостаток твоего отсутствия.

— Неужели так нравится?

— В ней ты ближе. Будто укрываюсь объятиями.

— Я всегда говорил, ты женщина необыкновенная, не только ушами, любишь, еще и кожей.

— И глазами, и грудью, этот список можно продолжить, но надо бы поужинать. Кстати, и еда из твоей тарелки тоже вкуснее.

— Ты серьезно? — продолжал я из туалета, под шум своей струи. — А что на ужин?

— Ничего, я только что пришла.

Я смыл и перебрался в ванную.

— Тогда что бы ты хотела?

— Хорошо бы сидеть в баре, потягивать Мартини, сводить с ума своей красотой мужчин, зная, что есть ты и никто не нужен кроме.

— Что же тебе помешало?

— Как ни странно, ты.

— Я кому-то мешаю — значит существую, — вытер руки полотенцем и вышел из ванной. — Сын-то дома? — спросил я, зная что у того сейчас тренировка.

— На тренировке.

— Может, сходим где-нибудь поужинаем?

— Опять ты меня читаешь?

— Просто я люблю читать про себя.

— В моей голове действительно пятьдесят процентов мыслей о тебе. Даже больше.

— Ты можешь быстро собраться?

— Буду готова через десять минут.

* * *

— Что же так долго, — листал я журнал в прихожей. — Уже вспотел тебя ждать. Полчаса прошло.

— Подумаешь, тридцать минут, ничего, что я тебя прождала всю жизнь? — выдала она мне из-за двери спальни.

* * *

Я уже поглядывал на часы, наконец она вышла:

— Ну как тебе это?

— Слишком красное, страсти и так хватает, — размышлял я вслух, любуясь на свою красивую женщину. Она вновь исчезала за шторой примерочной. В нетерпении я заглянул.

— А это? — скинула она то, что было, и осталась в белом ажурном белье.

— Слишком изящное, ты в нем ослепишь толпу. Это мое любимое, — поцеловал я ее сзади в ушко. Мы оба посмотрели друг на друга в отражении зеркала.

— Да ты просто маньяк.

— Я не маньяк, я влюбился.

— Не вижу разницы, — улыбнулась она и нырнула в другое платье.

— Слишком блестящее, остановит движение в городе, будет мозолить чью-то немую ревность!

— Значит, тоже берем!

В этот момент подошла девушка, работавшая в отделе, поинтересоваться, не нужна ли какая-нибудь помощь. Я, высунув голову за занавеску, сказал ей, что у нас все в порядке.

— Как тебе продавщица! Правда, хорошенькая? — спросила жена, натягивая юбку на упругие бедра.

— Очаровашка! — ответил я, не придавая этому значения.

— Вот и катись к ней, — вытолкнула меня Фортуна из примерочной и задернула занавеску.

— Больная что ли? — зашел я снова к ней.

— Никогда не восхищайся другими в моем присутствии, я способна ревновать даже к звездам.

— Посмотри на себя, кто здесь звезда? — развернул я ее к зеркалу. — Опять ты себя не любишь.

— Мне просто некогда, я же люблю тебя, — пронзила она меня глазами сквозь зеркало.

— Ревность плохое чувство.

— Разве я виновата, что сейчас у меня других нет.

Я снова поймал ее взгляд в отражении. В отражении он другой, будто из подсознания. В этот момент она действительно любила меня больше, чем себя.

— Тебе самой не надоели твои капризы?

— Как же они могут надоесть, если ты их исполняешь. У нас денег хватит на них? — указала она глазами на платья.

— Хватит, только не забывай, что я по-прежнему не люблю магазины. Подожду тебя у кассы.

— Хорошо. Я быстро.

Скоро мы вышли из магазина с пакетами, полными ее хорошего настроения.

— Как много надо женщине, чтобы быть счастливой.

— Мне много не надо, мне надо с чувством.

Драники

Я проснулся разбитым. Кровать пуста. В тишине комнаты кружила звенящая муха. Это был голос моей жены, она разговаривала с кем-то по телефону. Скорее всего, с Терезой, кто еще мог позвонить в такую рань. Видимо, та не спала всю ночь, накопилось. Она любила излить душу. У меня тоже накопилось к утру и тоже хотелось выплеснуть из себя, но вставать было лень. Чтобы как-то отвлечься от этого желания, я стал слушать их разговор:

«Настоящая любовь не прощает, у нее просто нет на это времени, она уходит… Я понимаю, тебе жалко стало: бросать всегда жалко, вдруг кто-нибудь подберет… Значит, пожалела себя… Ну тогда не надо путать жалость с любовью».

Я перевернулся на другой бок «А его реплика „не уходи“ означала только то, что это надо было сделать гораздо раньше… Каждая преданность ищет свое предательство… Ну как же ты не поймешь, что из прошлого нелепо лепить будущее, разве что заляпать брешь в настоящем».

Мне вдруг стало скучно от этой женской болтовни о любви, которой, видимо, здесь и не пахло. Как часто женщины не замечают, что их используют самым отвратительным способом. А может, им это просто нравится? Я нащупал под кроватью пульт и включил. Передавали новости спорта, единственные позитивные из всех существующих, если, конечно, кто-нибудь не поимел вашу любимую команду.

— Что смотришь? — тихо вошла жена.

— Новости.

— Твои новости — это я, — скинула она халат. Я привлек ее к себе, не поднимаясь с постели, обнял за голые бедра и поцеловал в шелковую маковку. Кожа пахла клубникой.

— Ты потрясающе выглядишь!

— Женщина выглядит настолько — насколько ее хотят, — медленно падала Фортуна в мою сторону, пока я не подхватил и не прижал к себе. По телевизору в этот момент начали передавать бои без правил.

— У меня мурашки.

— Это чувства идут на работу.

— Когда ты ко мне прикасаешься, моя точка G становится многоточием. Ты все еще меня любишь? — прижалась она ко мне еще сильнее. — Сердце, перестаньте подсказывать. Он сам должен знать.

Я опустил голову на ее грудь и тоже услышал, как прибавило ходу женское сердце. Вдохнул губами нежную кожу и начал баловать ее языком.

— Так ты меня любишь?

— Ты хочешь это знать?

— Я хочу это чувствовать.

Сохраняя молчание, язык уже подобрался к соску, который немедленно вырос. Я поигрался немного с ним, потом с другим.

— Не буди во мне суку!

— А то что? — оторвал голову от ее груди.

— Загрызу тебя нежностью и опоздаю на работу.

— Давай, я хочу умереть от нежности.

— А мне что с этого?

— Развлечение. Ты могла бы убить? — посмотрел я Фортуне в глаза.

— Нет, некоторые не заслуживают и этого.

— А я?

— Ты — другое дело, — затянула Фортуна мои губы в долгий поцелуй и закрыла глаза.

— Знаешь, мне страшно, — неожиданно ледышкой вонзилось мне в самое ухо.

— Со мной?

Она продолжала:

— Мне страшно, что я постарею когда-нибудь. Морщины… ты веришь? Я их считаю, — протянула она руку, взяла со столика зеркало и стала всматриваться в свое отражение.

Я прижал ее к себе, как удав — кролика:

— Дура!! Выкинь это из головы, старость к тебе не придет, пока ты ее не пустишь.

— Ты знаешь, что может случиться с женщиной, если ее не любили давно, давно не ласкали хотя бы словами, давно не трогали ее кожи, к чувствам не прикасались. Без любви все женщины вянут, она может с ума сойти от одной этой мысли: старость.

Так и бывает: стоит только промедлить, расслабиться, не сожрать вовремя женщину в любовном порыве, как она тут же начнет выедать твой мозг своими недомоганиями.

— Не надо бояться морщин! — хотел я отнять у Фортуны зеркало, как оно соскользнуло и упало. На его отражении замерла трещина. — Вот тебе подтверждение! Если даже зеркало способно треснуть от красоты, что же тогда говорить о коже на лице.

— Это было мое любимое, — с улыбкой вздохнула она.

— А мое любимое зеркало — это ты: чем дольше любуюсь, тем больше нахожу в себе изъянов.

Судак по-польски

Я проснулся от звонка телефона. Фортуна давно уже ушла на работу, в окне медленно светило солнце. Встал, подошел к креслу, на котором отдыхали штаны, и вытащил телефон. Звонил мой старинный друг Оскар.

— Привет!

— Разбудил?

— Да нет, я уже чай пью.

— Как со временем? Хотел к тебе заехать.

— Да, конечно! А ты далеко?

— Нет, рядом. Буду минут через сорок.

Утро приехало другом. Оскар был говорлив, как Амазонка ночного унитаза. С утра не то что говорить, но даже слушать трудно. Я-то знаю, что нельзя приезжать так рано по субботам, можно сломать чью-то жизнь.

Мое тело прошло по коридору в поисках своего отражения. На этот раз я решил его не пачкать. Прошел мимо зеркала дальше, пока не уткнулся в окно на кухне. Посмотрел в него. Там деревья стряхивали с зеленых пальцев холодную воду. На детской площадке никого. Посередине, в сухом фонтане, резвились каменные дельфины, будто обрадовались долгожданной воде. Дождь ведрами выплескивал свою божью слезу, однако без видимого сожаления. Я поставил чайник и пошел в ванную, где, не включая света, помыл лицо и почистил зубы.

В зале взял пульт, однако рука так и не поднялась включить телевизор, я поднял ее на кота, стряхнув с дивана. Недовольный, он отвалил на кухню.

— Чайник выключи, как засвистит, — бросил ему вслед. Сам сел в нагретое место и взял газету, помял глазами. Новости устарели, где-то я их уже видел: не колышут, не трогают, мертвые.

Вскоре засвистел чайник. Все громче и громче.

— Обиделся, — подумал я про кота и тоже двинулся на кухню.

Если бы там был кто-то кроме него, я бы скорее всего улыбнулся, но некому, незачем. В одиночестве люди честнее и меньше морщатся. Все морщины — от искусственных улыбок. Человек стареет от компромиссов. То, что сегодня некому было сказать «доброе утро», означало только одно: что не придется начинать день с лицемерия. Я выключил чайник, но заваривать не стал, решил подождать Оскара.

Дождь все еще не ушел, выказывая равнодушие ко многому, ко мне в частности. Я достал из холодильника масло, сыр и колбасу. Поковырялся в носу, почесал причинное. Продолжая хрустеть кормом, Том посмотрел на меня понимающе, воспринимая как должное мою раскованность. Животных мы не стесняемся, нет вокруг никого и нас вроде бы тоже.

Скоро появился Оскар. Мокрый и худой. Мы поздоровались и обнялись.

— Стареешь, чувак, — предложил я ему тапочки.

— Сам такой, — стянул он с себя влажный плащ и натянул на вешалку.

— Проходи, можно сразу на кухню. Пить будешь?

— Нет, я же бросил.

— Жалеешь себя. И сигарета, небось, электронная? Фитнес, йога, здоровое питание? Я же говорю, стареешь, — улыбнулся ему, заваривая чай.

— Откуда ты знаешь про йогу?

— Я просто так сказал.

— Да, хожу два раза в неделю. Ты не представляешь, как это заряжает…

Потом он рассказал мне о своей работе, медленно съехал на политику, прошелся по психологии, подчеркнул важную роль эзотерики. Большую часть его мыслей занимали воспоминания. В конце концов, он все свел к тому, что очень хочет написать книгу, только не знает пока, с чего можно начать. В этот момент я подумал, что книги, которые никто не будет читать, можно начинать с чего угодно, и лучше их даже не заканчивать, иначе потом захочется выпустить.

Как бы старательно я его ни слушал, слух мой периодически отключался, понимая, что старому другу нужны были уши, мои уши. И он их получил. С этими мыслями я встал из-за стола, набрал воды в стакан и стал поливать цветок на подоконнике.

— А как ты? — неожиданно вспомнил про меня Оскар.

— Весна, — ответил я на автомате.

Не солнце, не голубое небо, не бегущие на жидких ногах ручьи привлекали перед окном мое внимание. Я не смотрел на улицу, видел только, как, скользя по стеклу на шерстяных лапках, две мухи пытались спариваться.

— Скользко там.

— Да, ужасно скользко, — подтвердил Оскар.

Мухи продолжали фигурное катание на стекле.

Своими большими глазами они молча и преданно смотрели друг на друга. Когда занимаешься, говорить о любви нет никакой необходимости. Они занимались.

— Дружная весна в этом году, не то что в прошлом.

— Разве в прошлом году была весна?

— Несомненно.

— Повезло тебе, а я так и не влюбился ни разу, можно считать, что ее и не было. Снаружи действительно кипела весна, а внутри — будто бы осень. Прогулки по палой листве. Дружба — какое тяжелое занятие. А старая дружба еще хуже старой любви. Ни заняться, ни бросить.

— Как твоя жена? — устав от психологии, решил я переключить тему и поставил на огонь очередной чайник.

— Мы уже разошлись.

— Ты с ума сошел, Оскар! Мария — эта аппетитная булочка… с корицей. Таких женщин не бросают. Да и вообще, женщин нельзя бросать. Ты не знаешь, каково им потом подниматься.

— Да, нельзя, впрочем, они могут себе это позволить.

— Но почему?

— Она не разделяла моих взглядов.

— Чушь. Разногласия между мужчиной и женщиной возникают от того, что одним хочется любить, а другим просто хочется. И где-то после тридцати пяти они меняются ролями. Спать надо было больше с ней. Скучно ей стало с тобой, с правильным?

— В общем, ушла.

— И как ты?

— Тяжко одному.

— Ты ей звонил?

— Когда грустно, все звонят бывшим. Знаешь, как временами накатывает.

— Я знаю, что такое депрессия, когда очень хочется отвести душу, но, куда бы ты ее ни отводил, ей все не нравится.

«Даже одинокому человеку необходимо побыть одному. Одному из тех, кого могут любить», — подумал я, закурив и предложив сигарету Оскару.

Он махнул головой и достал свою, электронную.

— Бывает, — увидел я росу на его глазах. — Только не надо драматизировать. Соберись!

— Я пытаюсь, но как? Очень трудно собрать человека из того, что она оставила.

— Женщину тебе надо, большую теплую женщину, она тебя вылечит. Хочешь, познакомлю, у меня много в универе.

— Ради бога, не надо меня лечить, у тебя не хватит лекарства! Ладно, извини, Макс, загрузил я тебя с утра пораньше, мне уже пора на йогу, — положил он в карман рубашки свою сигарету, допил остатки чая и встал.

Я с радостью оторвал задницу от подоконника, выключил плиту и пошел его провожать, размышляя о том, что сегодня надеть.

Утка с яблоками

Город выглядел серой грудой камней, которые легли так витиевато, что люди, прогуливаясь по нему, невольно ощущали свою убогость. По их тусклым лицам было видно, что им чего-то не хватало. Одним времени, другим любви, третьим денег, остальным просто не хватало, поэтому они были счастливы. Однако последних встречались единицы.

Я встретился с Фортуной у выхода из метро в центре города. Небо тосковало.

— Почему в нашем городе так мало солнца и так много угрюмых людей? — спросила она меня.

— Почему? Есть и счастливые, те, что умеют пить это солнце сквозь облака.

— А те, что не умеют?

— Просто пьют, или того хуже — микстуру.

— Надеюсь, ты не про нас?

— Нет, конечно. Но выпить хочется.

Мы решили зайти в кафе, чтобы залить погоду кофе или еще чем-нибудь.

Заняли столик в самом углу. Приглушенный свет создавал полумрак, тихо скрипел саксофон, пахло свежемолотым кофе.

— Ты позволишь, сегодня я угощу, — улыбнулась Фортуна.

— Если только любовью, — подозвал я гарсона.

— Тебе какую: со страстью, изменой, капризами, со скандалами?

— Что желаете? — вмешался в разговор официант.

— Мне покрепче, я люблю неразбавленную, — закрыл я сразу две мишени.

— Мне тоже покрепче, — засмеялась Фортуна.

— Текилу или виски! — обратился я к ней.

— Два виски со льдом, — отпустила она официанта. — Знаешь, иногда мне хочется быть вульгарной, развратной, даже пошлой. Ты изменился бы, стань я такой? — тепло сжала Фортуна мою ладонь.

— Нет, но начал бы изменять.

— Я подозревала, что слишком честна, чтобы быть твоей женой.

Нам принесли выпивку.

— Видишь два стеклянных глаза в моем бокале? — поднял я его.

— И в моем — тоже холодный взгляд.

— Больше всего я не хочу, чтобы ты на меня когда-нибудь так смотрела.

— Тогда не изменяй.

— Тогда не становись пошлой и вульгарной.

— У нас для этого слишком мало солнца, — она сделала небольшой глоток. — И теплое море тоже не помешало бы, — положила мне голову на плечо.

— Чем займется дама у моря?

— Буду лежать на пляже, чтобы волны целовали мне ноги спокойно, ветер листал книге бумажные губы.

— Ты что, читать туда поедешь?

— Нет, я хочу, чтобы меня читали.

— Там солнце слишком назойливо.

— Не назойливей, чем мужчины.

— Рассчитываешь на роман?

— Какое море без романов? Представляешь, красное сухое заката. Беседы. Ладони. Колени.

— Чужие губы на завтрак.

— На завтрак, обед, ужин. И дивные рыбы, теплые, влажные, волнующие, малосоленые. И каждое их касание усиливает сердцебиение.

— Думаешь, я тебя отпущу? Никуда ты теперь не поедешь с такой буйной фантазией, — кончился в моем стакане виски.

— В том-то и дело, что я даже сама себя не могу отпустить.

— Почему?

— Неужели ты до сих пор не понял. Ни желтая таблетка солнца, ни море витаминов, ни компрессы времени, ни примочки старых друзей, ни микстура новых знакомств уже не лечат, мне постоянно нужна инъекция тебя.

Марципан

«Хоть бы это утро было добрым», — подумал я, когда вышел на кухню. Фортуна сидела за столом. Она молча пила чай. Посмотрела на меня как на мебель, которую уже давно пора было выставить на «Авито», достала из вазочки печенье и откусила.

— Как спалось, дорогая? — взял себе чашку и налил чаю.

— Отлично, — вылетело на меня несколько крошек печенья вместе с воздухом из ее губ. — Ой, извини! — улыбнулась она, хотя и не планировала эту улыбку.

— Что тебе снилось? — взял последний кусок вчерашней шарлотки и не заметил, как он исчез.

— Розовые верблюды.

— Верблюды?

— Да, они мне плевали в душу.

— Что, тоже печеньем? — открыл я холодильник по инерции.

— Ты не знаешь, к чему это?

— Может быть, к тяжелой работе, — нашел там колбасу и сыр.

— Мне кажется, дело не в этом. Кстати, где ты так задержался вчера?

— Были дела, — отрезал себе немного того и другого, сложил и откусил.

— По ночам?

— Зашли с коллегами в бар, ну и засиделись. Что здесь такого?

— Ты не находишь забавным, на тебе эта странная розовая футболка.

— Ты все еще про верблюда? — подсел я к Фортуне и приобнял.

— Что пили? — попыталась убрать мою руку со своего плеча жена, будто я делал это впервые.

— Ну что еще могут пить верблюды? — поцеловал ее в шею. — Пиво.

Я понимал, что медлить больше нельзя. Надо было брать инициативу в свои руки.

Надо брать женщину, пока в голове ее проходит сложную цепочку сомнений анализ. Пока тебе еще не вынесен приговор. Только хороший секс, даже не обязательно хороший, главное — неожиданный, может смягчить наказание. В жизни любой женщины так мало приятных неожиданностей. Иначе болезнь будет прогрессировать и может затянуться на несколько дней и, самое главное, на несколько ночей. Нет ничего хуже, чем спать рядом с телом, когда мог бы с душой.

Я крепко обнял Фортуну и начал есть ее губы, приговаривая: «Ах ты, моя телятина!» Под халатом у нее ничего. Мои руки потекли по теплому телу: от груди все ниже, к влагалищу, которое, казалось, только этого и ждало. Оно радушно встретило мою ладонь и начало о чем-то живо общаться. Я почувствовал, как твердею. Фортуна закрыла глаза, одна ее рука обхватила мою шею, а вторая потянула за скатерть. Со стола полетели чашки, теплый чай выплеснулся на пол, корзинка с хлебом запрыгала по паркету, за ним рассыпалось крошечным ливнем печенье, страстью опрокинулось на скатерть малиновое варенье.

— Иногда я притворяюсь до такой степени, что становлюсь сама собой, — уже сдирала с меня розовую футболку Фортуна. Я поднял руки, и ей это удалось.

— Черт, я очень хочу посмотреть в окно, — глубоко дышала Фортуна.

Я понимал, о чем она говорит. В сексе главное — выбрать правильный угол. Даже если это угол падения.

Мы встали как по команде, я развернул жену лицом к осени и, сдернув с себя рукой трусы, стряхивал их ногами, пока они не свалились. Откинул подол ее халата и вошел туда, где чуть ранее пальцы уже обо всем договорились. Фортуна держалась за подоконник, подыгрывая мне всем телом.

— Как там погода? — спросил я, въедаясь своим в ее тело.

— Повышенная влажность, временами заоблачно! — опустила голову Фортуна.

— Дождь будет? — Руки от бедер плавно перетекли к сочным грудям. Будто это были грозди винограда, который созрел и который необходимо было собрать.

— Нет, считай, что я тебя уже простила.

— Тогда хорошо бы полить цветы, — смотрел я, как подрагивают листья традесканции на подоконнике.

— Хорошо бы, — протянула жена. — Не будь мне сейчас чересчур хорошо, я бы обязательно так и сделала, — запрокинула голову Фортуна.

Я целовал ее в длинную шею, в мочку ее слуха, ощущая вкус золота не только ее серьги, но и женщины, которая сейчас принадлежала полностью мне. На мгновение я поймал губы Фортуны, она застонала. Взвинтил темп, проникая все глубже и глубже, в самые недра. И кончил ей, как мне показалось, в самое сердце, держась за ее грудь, глядя в большое окно. Кончил на дрозда, который сидел на проводе, на фигуру из противоположного дома, которая мечтала на своем балконе, на припаркованные снизу авто, на пустую детскую площадку с дельфинами.

Дети остались внутри Фортуны. Тяжело дыша, я победно закинул голову наверх и краем глаза заметил кота, который спокойно наблюдал за картиной с высоты холодильника.

— Антракт.

— Что ты сказал? — подняла голову жена.

— Посмотри на это животное, — я повернул ее голову в сторону холодильника.

— О чем он думает? — засмеялась Фортуна.

— Стоило ли разыгрывать пьесу ради одного акта? — посмотрел я прямо в глаза Тома. — Еще не придумали влюбленной женщины, которая не хотела бы второго акта.

— Увольте, секс с вами такая скука! — продолжала смеяться жена.

— Мне тоже показалось, что шарлотка была куда вкуснее.

Все еще обнимая сзади, я поцеловал Фортуну в затылок, снова посмотрел в окно. По тропинке к площадке шла стайка детей.

* * *

Вечером зашла Тереза. Подруга Фортуны, они вместе учились на каких-то курсах. Среднего роста, с большими бедрами, но маленькой грудью, она смотрела на мир голубыми глазами, полными печали и ожидания. Я бы сказал, ягодка на любителя, как и всякая женщина после тридцати, со своими капризами и закидонами. Иной раз меня поражала ее честность, искренность. Психолог по профессии, она была неглупой, но как всякий психолог, до сих пор не нашедшей душевного покоя в себе. Говорить с ней было легко.

Воркуя, женщины сразу же прошли на кухню.

— Новый роман? — поздоровался я с ней, когда вошел.

— Нет, старый еще не дописан, — улыбнулась Тереза. На столе стояла бутылка брюта.

— Откроешь? — доставала фужеры жена.

— За что будем пить? — спросил я, выжимая пробку из бутылки.

— Просто так, — сразу выпалила Тереза.

— Только очень счастливые люди могут себе позволить шампанское без причины.

— Или очень несчастные, — добавила Тереза.

— А ты сегодня к каким относишься?

— Не знаю, все относительно в этом мире.

— Все относительно тебя, — взбил я в бокалах игристое.

— Бесполезный вопрос. Женщина никогда не скажет тебе всей правды, потому что она у нее меняется согласно настроению, циклу, погоде и еще черт знает чему, — взяла в руки бокал Тереза.

— Тогда за настроение, — тихо произнесла Фортуна.

Мы чокнулись и выпили.

— Пустишь в голову переночевать, а он там на всю жизнь остается, — Тереза начала свою историю. — Переспала, теперь вот бессонница.

— А чем он тебе не угодил? — положил я себе в рот ломтик сыра.

— Ну, представь: ночь пришла, а он — нет. Весь день насмарку! Не люблю пьяных мужчин, но этого готова простить, лишь бы пришел. Я ему утром: «Признайся, если ты любишь другую, я все пойму», а он прижмет мою руку к своей груди: «Опять сердце на меня настучало?»

— Самое бесполезное — жить для других, когда не просят, — выкладывала из банки оливки Фортуна.

— А чем он занимается? — поинтересовался я.

— Мной. Пожалуй, это главное, за что я его так крепко люблю.

— Крепче всего любят, когда не за что, — возразила моя жена.

— А кроме тебя? — взял я одну из оливок.

— Музыкой. Пропади они пропадом. Его концерты и постоянные репетиции. Мне надоело все время ждать!

— Так не жди! — взял я еще одну и поднес к губам Фортуны. Она приняла.

— Тогда мне вообще нечем будет заняться.

— Надо ждать только тех, кто приходит, — одобрительно посмотрела на меня жена.

— Так он приходит… когда захочет.

— Мужчина тебя хочет, это же прекрасно, Тереза! — воскликнул я громко. — Надо пользоваться.

— Иначе будут пользоваться тобой, — разглядывала свой пустой бокал Фортуна.

— В руках настоящего мужчины женщина всегда прибыльное предприятие, — наполнил я его вновь.

— Ты не видишь очевидного, — продолжала Фортуна.

— А зачем мне видеть очевидное, когда я могу чувствовать невероятное. — Тереза пододвинула и свой бокал тоже. Я залил ей полный бак, шампанское скользнуло через край. Она попыталась поймать его пальцами, но тщетно. Брют зашипел и весело побежал вниз по стеклу. Однако страсть его быстро улетучилась, образовав на скатерти небольшую лужу. Тереза облизнула пальчики и закусила вином из фужера.

— Мы в ответственности за тех, кого раздеваем, — искал я какую-нибудь подходящую музыку в стопке пластинок.

— Кто вы? Мужчины? — вытирала салфеткой лужу от шампанского моя жена.

— Нет, все мы — люди. Ответственность — словно женщина, терпеть не может, когда ее перекладывают на другого, — наконец нашел я то, что искал. Вскоре к нашему разговору добавился бас Армстронга.

— Мне другой не нужен, — положила Тереза в рот медальон копченой колбасы. — Бл…, как же трудно, как же трудно быть женщиной, особенно счастливой и не стать бл…ю, — глотнула она еще вина. — Я как на привязи. Чем сильнее привязываешься, тем чаще возникает желание порвать. Повозникает, повозникает и затихнет. — Она взялась за сигарету. Но сигарета выпала из ее пальцев, прокатилась по скатерти и нырнула под стол.

— Зачем так переживать и выходить из себя?

— Хотя бы покурить, — пыталась нащупать ногами сигарету Тереза. Вскоре ей это удалось, она нагнулась и подняла беглянку. Дунула на нее, положила в губы и прикурила.

— Часто желание быть нужной полезной, «Рядом!», делает жизнь собачьей, — встала из-за стола Фортуна, подошла к холодильнику, достала из морозилки курицу и положила в раковину.

— Как быть с теми, кто нас не любит? — выпустила облако Тереза.

— С ними лучше не быть, — вытерла руки полотенцем Фортуна.

— Так как не быть, если хочется.

— Значит, все-таки секс, вот что крепче всего вас связывает.

— Я думала, что он развязывает.

— Секс — это зверь, который сидит на цепи у любви. Стоит ему только сорваться, и он готов перегрызть всех своими поцелуями, — решил я подлить страсти в женский диспут.

— И никакая любовь не спасет человека от секса, разве что безответная, — убрала со стола пустую бутылку Фортуна и поставила на огонь чайник.

— Да, мне нравится быть с ним нагой и курить сигареты в постели. Мне нужен этот голос с хрипотцой, которая царапает где-то внутри, да так, что не забыть.

Аджика

— Где ты пропадала всю ночь?

— Не там, где ты подумал.

— Жаль.

— Почему?

— Могли бы обсудить.

— А кто вы собственно такой?

— В смысле? Я твой муж!

— Муж ведь должен любить.

— Только не надо делать из меня идиота.

— Не буду. Тем более что меня опередили.

— Такой хороший день, зачем ты выводишь меня из себя?

— Надо же с кем-то погулять.

— Давай уже расстанемся раз и навсегда.

— Так ты определись сначала — «давай» или «расстанемся»?

— Мне кажется, я устал, я выдохся, я хочу лечь и лежать так долго-долго, один и найти в этом великое счастье. Кстати, ты не видела нож? Не могу найти.

— Он в моем сердце.

— Я же там был не так давно, нет там никакого ножа.

— Ты и сейчас еще там. Даже если уйдешь, ты долго еще будешь оставаться в моем сердце.

— Так где ты была всю эту ночь?

— Не жди объяснений, если любишь меня, придумай их сам.

— Я не настолько сообразительный.

— У меня есть другой, раз ты так настаиваешь.

— Шлюха, как ты могла?

— Я до сих пор не могу, потому что я не шлюха.

— Не верю. Что, целую ночь?

— Тебе будет легче, если я скажу — половину?

— Как ты упала в моих глазах.

— Сам виноват, плохо меня держал.

— Где чертов нож? — не находил я себе места на кухне с колбасой в руке.

— Там же куча ножей, возьми любой, — забеспокоилась Фортуна.

— Мне нужен большой, с черной ручкой.

Она встала и тоже начала поиски вместе со мной.

— Ты не только все, что есть у меня, но все, чего нет.

— А чего у тебя нет? Ну, кроме ножа.

— Видимо, того же, чего не бывает иногда у тебя. Ты можешь мне ответить, чего хотят женщины?

— В общем, как и все: любви, тепла, секса, внимания, семьи, уюта.

— И что из этого является главным?

— Ничего. Главное — доза и последовательность.

— Выходит, у нас много общего?

— Общее в нас только то, что мы совсем не похожи. Если бы мы с тобой не встретились, все было бы по-другому и с другими.

— Хватит уже мечтать.

— Знаешь, иногда смотрю я на влюбленных, и такая тоска меня вдруг берет, нет чтоб мужчина. Взял бы да отодрал.

— Что ты такое говоришь? Ты же у меня одна.

— Тебе проще, у меня таких много.

— Мне кажется, я устал от нашего цинизма, от этой непонятной игры, которую сам затеял.

— Не кайся, тебе не идет. Ты виновен только в том, что я полюбила другого.

— Другого? Что ты комедию ломаешь?

— Чтобы потом не сказал, что я сломала тебе жизнь!

— Я даже сейчас не понимаю, правду ты говоришь или играешь.

— Я не играю, Макс. Есть люди, которые приходят, есть — которые уходят, есть те, что остаются. От них-mo все и зависит. Знаешь, чего я больше всего боюсь?

— Чего?

— Лжи.

— Что же в ней такого страшного?

— То, что она заразна.

— Хоть сейчас ты можешь быть откровенной?

— Конечно, сейчас только вены вскрою, — блеснула она лезвием ножа.

— Где ты его нашла? — стал я приходить в себя.

— Я же говорила, что он в сердце, в котором ты так любишь прятаться.

— Твоя правда, нет лучше убежища, чем чужое сердце. Я помню, как ты затаилась в моем под другим именем, когда мы только познакомились.

— Это была маска, за которой я претендовала на тебя, — протянула она мне нож. — Каждая любовь рано или поздно приносит кого-то в жертву. Бывает, принесет, а тебе уже и не надо.

* * *

— Нет, Макс, нет! Я же тебе сказала, между нами все кончено! — выплеснула она на меня в сердцах.

— Но чем я не вышел?

— Самое странное то, что если я скажу: «Я тебя не люблю», ты будешь любить меня еще сильнее. Однако с тех пор, как мы развелись, я научилась говорить правду. Я люблю тебя по-прежнему. Только вот по-прежнему жить уже не хочу. Что ты так смотришь? Не надо меня оценивать, меня надо ценить, — сделала она два глотка красного.

— Если вам кажется, что надо что-то менять в этой жизни, то вам не кажется, — процитировал я задумчиво собственную мысль.

— Просто необходимо, — допила свое вино Фортуна. — Ты помнишь, что такое параллельная связь в электричестве?

— Это когда одна лампочка перегорает, а второй хоть бы хны?

— Вот-вот, наша связь напоминает такую же: горю я или гасну, тебе параллельно.

Я молчал, Фортуна отрезала сочный кусок жаркого и заправила в губы, но одна капля бесцеремонно упала на ее белую юбку.

— Черт! — начала она усиленно оттирать. — Купила ее только в пятницу.

В моей голове крутилось «между нами все кончено». Сначала я чувствовал себя той отрезанной плотью, которую она проглотила, теперь же — пятном, от которого пыталась избавиться.


— Ты спишь что ли? — заглянула Фортуна в спальню, все еще соскабливая со своих ног туфли.

— Да, что-то прибило. Прилег после работы и отлетел, — открыл я глаза и посмотрел в потолок.

— Я тоже люблю спать одна, — подошла она к моей постели.

— Больше места? — заметил я пятно на ее белой юбке.

— Больше снов.

— А мне какая-то чертовщина снилась. Будто в твоих руках нож, а я, одинокий и брошенный, сижу в кафе.

— Нигде человек так не одинок, как во сне, — присела она на постель рядом со мной и погладила по голове.

— А сколько сейчас? — обрадовался я внезапной ласке.

— Шесть.

— Пора вставать, а то опять только под утро усну. Кстати, у нас сегодня утром был кто-то, или мне показалось?

— Любовь приходила. Сказала, что мы мало ею занимаемся.

— Будь она воспитанна, звонила бы, прежде чем приходить. Так что это было?

— Не хотела тебя рано будить, письмо из Франции принесли.

— Люблю письма из далека. Где оно?

— В прихожей на полке лежит. Принести? — отпустила мою голову жена. — Там еще какой-то огромный сверток.

— Это тебе. Подарок. Картина.

— Ты что, рисовать начал?

— Да, взял несколько уроков по случаю.

— Пойду, посмотрю, — вышла она, и слышно стало, как зашуршала бумага.

— Что это?

— Это ты.

— Неужели? Не устаю удивляться, как ты талантлив, — рассуждала жена из коридора.

— Каждый талантлив настолько, насколько его недооценивают.

— Ты про университет? — вошла с полотном Фортуна. На нем было три полосы разной ширины: зеленая, красная и коричневая в цветочек. Жена прислонила его к стене.

— Да при чем здесь университет, я вообще, — скинул с себя покрывало. — Как тебе портрет?

— Что я могу сказать? Три линии жизни: первая — глаза, третья — белье… той самой первой ночи. Удивительно, что ты его запомнил.

— Я и ее запомнил тоже, — уточнил я про ночь.

— Вторая, красная, видимо, страсть либо душа, — продолжала Фортуна.

— Гениально! Как ты так быстро меня раскусила?

— Голодная потому что.

— Я тоже. У нас ничего сладенького нет?

— Есть… Я.

 

II Чем больше упиваешься кем-то, тем легче тобою закусывать

Я

Каким-то ветром меня занесло на филфак. Я начал преподавать испанский в этом институте благородных девиц. Мужчин не хватало. Единицы из них, видимо, как и я, попадали сюда случайно.

Филфак издревле считался рассадником женственности и безнравственности, так как нравиться девушкам здесь было некому и они увлекались чем попало. Первый раз, когда я вошел в аудиторию, — будто лишился девственности. Так было еще несколько раз, пока не привык и не освоился. Я чувствовал, как на меня смотрят, но еще не мог получать от этого удовольствия. Это можно было сравнить с молодой женщиной, едва начавшей половую жизнь. Когда любопытство уже удовлетворено, а наслаждение еще не пришло. И вот в ожидании оргазма она останавливается то ли перевести дыхание, то ли покурить, то ли позвонить маме и спросить, что делать дальше, когда же наконец будет приятно. Я держался до последнего, точнее сказать, мораль меня держала и не давала расслабиться, почувствовать себя султаном в гареме. Полгода ушло на акклиматизацию. Разница в возрасте практически стерлась. Робость уходила, но медленно, как бы я ее не подгонял.

У меня не было большого опыта общения с женщинами, скорее в этом общении мне приходилось ощущать себя подопытным. Так, пара недолгих бездетных романов. Я смотрел на мир, на девушек чистыми сухими глазами. А они на меня.

Вероника

Сегодня семь прекрасных баб глядели на меня в упор. Подсознательно я еще на первом занятии с этой группой выделил самую симпатичную. Если препод говорит, что у него нет любимчиков, то он, безусловно, лукавит. Не верьте, даже преподу нужна муза, на которой он и сосредоточит свое внимание, словно она не что иное, как глаза данной аудитории. В этом, несомненно, есть эстетическое удовольствие. Даже говорить легче, когда в атмосфере витает симпатия. Она словно кислород, которого иногда так не хватает для легкости общения.

На этот раз это была брюнетка, звали ее Вероника. Чистое загорелое лицо, ни песчинки, ни соринки, ни лишних эмоций, ни вызывающего макияжа. Ровные белые зубы, казалось, освещали помещение, когда она улыбалась, и покусывали воздух, когда она отвечала. Трудно было не восхищаться, а так как трудиться я не очень любил, все произошло как-то само собой. Всякий раз, когда наши взгляды сталкивались, возникали волны. Не могу сказать, что все из них были порядочными, потому что там, где есть теплая вода, всегда хочется скинуть одежду и окунуться. Я видел, как жадно вздымается ее грудь, как она то и дело поправляет волосы и старается не смотреть на меня, чтобы не смущать аудиторию. После одной из пар она подошла ко мне с раскрытым конспектом и попросила объяснить тему прошлого урока, где мы разбирали будущее время. Нет ничего проще, чем предвещать будущее, гораздо сложнее объяснять прошедшее. Со студентами я старался общаться на «ты».

Она подошла ко мне, как подходит мать к любимому сыну, гибкая и ласковая. Я и раньше замечал ее ладно сложенную фигуру, стройный ноги, несущие дивные бедра, длинную шею, красивую головку с локонами вьющихся волос, аккуратно заправленными. Лишь некоторым, особо отличившимся прядям, разрешалось спадать ниц, на плечи. От Вероники пахло свежестью и весной. Парфюм настолько гармонировал с ее внешностью, что я готов был поверить в то, что именно так пахла ее кожа. Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы все объяснить, а ей записать, затем я предложил прогуляться, хотя бы до метро. Она согласилась.

Думает ли человек о сексе, когда гуляет? Если я об этом думал, значит, человек действительно меня заинтересовал. Подумал и испугался, смогу ли я свою студентку, если вдруг до этого дойдет, аморально ли это. По дороге почти не разговаривал и не пытался ее развлекать. Так, в раздумьях о высоком и низком мы топтали осеннюю листву, пока не добрались до метро. На эскалаторе я стоял на одну ступень ниже Вероники, взгляды наши слились в один, мысли — в одну. Скоро стало понятно, что и желания тоже устремились к одному, едва она невинно спросила:

— Вы верите в любовь?

— Только когда занимаюсь, — так же невинно ответил я и привлек ее к себе. Метро становится чудным аттракционом, если вам там есть с кем целоваться. Мне — было.

Клим

— Hola amigos! Que tal? — начал я по обыкновению пару на следующее утро. Зрители вяло улыбнулись и молчаливо поздоровались в ответ. Рабочий день запомнился свежими булочками с корицей и хорошо сваренным кофе. Удивительное сочетание, настоящий секс для тех, у кого его не было этой ночью. У меня не было. После пар я позвонил своему другу-художнику, который творил в мастерской неподалеку от университета.

— Привет, Клим. Как ты?

— Работаю.

— На чай можно зайти?

— Заходи, если не будешь отвлекать меня от работы.

— Не буду. Купить что-нибудь к чаю?

— Возьми водки, все остальное есть.

Хорошо, когда у человека все есть. Я любил самодостаточных людей, да и сам старался быть таким. Но быть и стараться — понятия очень далекие друг от друга. Я еще не был.

— С натуры рисуешь?

— Я в натуре… рисую. Один я, сам себе натура. Хорошо, что позвонил, мне как раз нужно твое участие или сочувствие, даже не знаю, как назвать.

— Хорошо, буду минут через сорок.

— Давай, жду.

Мастерская располагалась на седьмом этаже дома-колодца. Дом был старый и без лифта. Я поднимался медленно и заглянул в колодец уже в самом конце пути. Высота опьяняла. Плюнул в глубину, назло народной мудрости. Слюна плюхнулась в темной бездне первого этажа. В этот же момент открылась дверь, и меня встретило большое доброе тело моего друга. Мы обнялись, я вошел первый. В мастерской было накурено, радио играло «Дым над водой». Клим к моему приходу уже заварил чай. На маленьком столике перед диваном стояли мокрые, но чистые чашки.

— Алекс, на тебе лица нет, — повернул он меня к свету. — Признавайся: чем ты болен?

— Ею, хочешь, познакомлю?

— А если это заразно? — громко засмеялся он.

— Ты знаешь… — начал я.

— Нет, — он меня перебил.

— Да, лучше тебе этого не знать. Могу только добавить, что она идеальна.

— Трудно любить идеальных: не за что зацепиться.

Я скинул куртку на стул и отдался дивану, а мой взгляд — картине, над которой работал Клим.

— Ничего не говори, — пригрозил он мне лезвием для заточки карандашей и начал им резать хлеб. Потом принялся за колбасу. Он не любил обсуждать свои картины вслух.

— Про себя можно?

— Про себя можно, так что там про тебя? Кроме того что ты влюбился.

— Разве этого мало?

— Я же хочу про тебя, а не про нее.

— Работаю.

— А ночами в Интернете?

— Да ты сам все знаешь!

— Интернет словно женщина, стоит только войти — и уже в сетях. Необходимо определиться, какая тебе ближе.

— А если обе? Одну ты любишь, а с другой просто легко, и ты любишь ее, когда хочешь.

— С женщиной просто только в одном случае: если она тебе не принадлежит. Мне лично достаточно одной, но идеальной.

— Ну и что такое, по-твоему, идеальная женщина?

— Женщина, с которой я живу, — не задумываясь, ответил Клим. — Черт, голова сегодня трещит, а может, это душа сохнет?

— У всякой души свой насморк, своя слезливость, своя температура, своя ломота, — подтвердил я.

— И переохлаждение всему виной, — добавил Клим.

— Лучше вином, это тебе, — достал я бутылку водки и поставил в середину стола.

— Ты с ума сошел? С каких пор ты перестал понимать мои шутки? Мне еще целый вечер работать. Хотя для головы это может быть приятным откровением. — Он уже откручивал сосуду башку.

— Я пас, — налил я себе чаю.

Он достал одну рюмку и, наполнив ее, сразу же выпил. Закусил скучавшим в вазочке мармеладом.

— Вчера на презентации одной книги был в издательстве.

— Ну и как?

— Книга — дерьмо, зато коньяк был хороший.

— Теперь понятно, откуда головная печаль, — пригубил я чашку с чаем.

— Вечером заливаем грусть, утром — сушняк, так и переливаем из пустого в порожнее, — Клим налил себе еще одну. Махнул и снова закусил мармеладом. — Что-то не клеится сегодня, может быть, встал не с той ноги?

— А может, не с теми лег?

— С теми, с теми. Цвет мне нужен. Никак не могу поймать нужный тон. Темпера имеет такую особенность, что, когда подсыхает, меняет оттенок, — уже мешал краски на палитре Клим.

— То же самое можно и про людей сказать. С утра у каждого свой оттенок. Сразу видно, с кем спал, где и сколько, — вытянул я свежий журнал из кипы, чтобы не мешать творцу, и начал просматривать заголовки.

Минут пять прошло в тишине, только еле заметный скрип кисти по холсту: Клим усиленно что-то затирал в поисках тона.

— Я еду в Париж, — невозмутимо продолжал выводить цвет Клим.

— Серьезно?

— Вполне.

— Надолго?

— Надеюсь. Мне на следующей неделе должны привезти готовые подрамники с холстами. Тебе придется их встретить и рассчитаться. Оставлю деньги и ключи, мастерская тоже будет в твоем распоряжении. Я дам твой номер мастеру, он сам позвонит. Его зовут Прохор.

Клим достал сигарету из пачки и закурил. Он походил немного, затем сел на стул и стал вдумчиво изучать свое произведение. Табачный дым окутал его лицо, которое и без того было достаточно одухотворенным: лысый череп, мощный лоб, большие глаза с длинными ресницами, красивый правильный нос, полные вдохновенные губы. Ниже — подбородок, который изящно подчеркивал профиль. Настоящий художник.

— Я тоже буду тебе позванивать, — стряхнул пепел Клим. В этот момент позвонили в домофон.

— Это Марк, музыкант, я тебе рассказывал о нем. Мы спектакль вместе ставили, гений современной музыки. Если бы я так умел рисовать, — пошел он открывать дверь.

Я попытался навести порядок на столе: смахнул крошки на пол и налил себе еще чаю.

Через несколько минут они появились вдвоем, Клим познакомил нас, достал еще одну рюмку и наполнил обе. Музыкант был худой и высокий, прямые черные волосы поблескивали сединой, в его очках спокойно сидели умные глаза. Они смотрели, словно в окна, и думали о своем. Сильные пальцы правой руки подхватили рюмку, предложенную художником.

— Ты когда уезжаешь? — закусил собственным вопросом Марк.

— Через пять дней, надо успеть закончить эту, — указал на полотно пустой стопкой Клим и проглотил еще одну мармеладину. Творцы закурили.

— Хорошо весной в Париже, — рассуждал Марк.

— В Париже всегда хорошо, если есть деньги, — наполнил повторно стекло Клим.

— Когда есть деньги, хорошо везде. Деньги и женщины. Иначе не на что будет тратить.

— Ты по-прежнему все спускаешь на женщин?

— Иначе как размножаться?

— Пошляк. Я не об этом, — ухмыльнулся Клим.

— Я тоже. Путь к сердцу женщины лежит через ее капризы. — Музыкант внимательно рассматривал картину, над которой бился художник.

— Ну зачем тебе к сердцу? На мазохиста ты не похож, — улыбнулся Клим и воткнул остаток сигареты в пепельницу.

— В других местах у всех все одинаково.

— А тебе обязательно нужна любовь?

— Любимых никогда не хватает, их по определению меньше, чем остальных. Хотя мне все чаще кажется, что я уже никого не смогу полюбить.

— Умнеешь на глазах.

— Это и мешает.

— А как же жена, Марк?

— Даже в жену не удалось. Мы все больше воюем.

— Разве стоит спорить с девушкой только из-за того, что она твоя жена?

— Да я и не спорю. Я все время пытаюсь заключить с женой перемирие, в результате разжигаю войну внутри себя. Ты даже не представляешь, как трудно с теми, кого мы не любим.

— А ты с ними не спи.

— Я бы не спал, если бы не спалось, но ведь спится. Я знаю, как это грязно — изменять самому себе. И самое гнетущее, что некого в этом обвинить.

— Обычно все от нехватки внимания. Когда в последний раз дарил ей цветы?

— Она не любит цветы.

— Нет женщин, которые не любят цветов, есть мужчины, которые так считают.

— Я считаю, что это пустая трата денег.

— То есть ты считаешь деньги? В таком случае считай их громче, женщины любят ушами.

— Вот и я говорю, что подарки должны быть стоящие, как и слова любви. Женщина должна быть счастливой, — подытожил Марк.

— Никому она ничего не должна, если любима, — ответил Клим.

— А если нет?

— В таком случае должны ей. А ты что думаешь, учитель? — включил меня, словно радио, Клим. — Поделись опытом.

— Говорить о любви так же бесперспективно, как и заниматься дружбой. Для того чтобы сделать женщине приятное без интима, достаточно сказать, как она похудела.

— Ты с этого и начинаешь свои лекции? — засмеялся Клим.

— Да, однако не со всеми проходит.

— Но сердца-то покоряешь?

— Влюбляются, а чем им еще заниматься. Легче всего любить тех, кто игнорирует.

— Неужели ты можешь пройти мимо хорошенькой студентки, которая тебе строит глазки? — заинтересовался Марк.

— Мог, но недавно вот споткнулся, теперь заново учусь ходить.

— Тебе как преподу это должно легко даваться: учиться, учиться и учиться! Заниматься, заниматься, заниматься! Любовью, любовью, любовью! — развеселился Марк. — Если уж от любви поехала крыша — не тормози.

— Тормозится только развитие. Ведь стоит человеку позаниматься любовью, как все остальные занятия уже кажутся рутиной.

— Учти, Алекс, потом обязательно примутся за твои мозги, — посмотрел на меня художник.

— Это знак. Если люди тебе начинают еб… мозги, значит остальное их уже не возбуждает. Значит, пора уходить, — погладил себя по голове музыкант.

— Да как уходить, если не к кому, незачем да и неохота? — крутил в руках кисточку Клим.

— Тогда научись получать от этого удовольствие, — вновь засмеялся Марк. — Вот ты, по-моему, уже научился.

— Я от всего получаю, даже глядя на тебя, — отыгрался Клим.

— А мне для полного удовольствия необходим экстрим. Я не могу скучно бродить по паркам, высматривать скульптуры и щебетать о вечном. Вчера, например, был в гостях. Ее ноги гладили мои под столом, хотя рядом с ней сидел муж.

— Хорошие ножки? — вяло поинтересовался Клим.

— Понятное дело, раз я волновался.

— А она?

— Несмотря ни на что она рисковала.

— У женщин это в крови, — искал нужный тюбик краски живописец.

— Вместе с шампанским. А муж все подливает и подливает, как масло в огонь.

— Марк, знаешь ты кто? Ты неугомонный гормон, — заулыбался Клим. — Оргазм, еще оргазм, а что дальше? — выдавил он из тюбика на палитру белую краску, добавил немного черной, помешал кистью, бросил это занятие и подошел к столу.

— Дальше мы пытаемся себя убедить, что не в этом счастье. Что счастье наше в любви, допуская, что даже настоящая любовь способна имитировать оргазмы, — достал еще одну сигарету музыкант. — Ты что, против удовольствий, Клим?

— Все удовольствия временны. Мы ищем их ненасытно в других, получаем и сваливаем. Для того чтобы получать постоянно, надо искать их в себе, — налил еще по одной Клим.

— Правильно, другие тоже люди, но искать в себе долго и скучно. Пока там доберешься до истины, что же тебе действительно нравится. Потому что у себя не видно, а вот у других сразу замечаешь. Особенно недостатки, — взял Марк рюмку.

— Неправда, я вот в тебе ни черта не замечаю, — улыбнулся Клим — Ты исключение, поскольку друг. А настоящий друг — это человек, который прощает не только твои недостатки, но даже достоинства.

Они чокнулись и выпили.

Майя

Мы вошли в темный прохладный подъезд, и она застучала каблучками по ступеням. Я шаркал сзади, ведомый игрой ее теплых бедер. Пока поднимались, у меня затвердел. Подъем спровоцировал подъем. Вот и знакомая дверь. Запихнул ключ в скважину и открыл. Внутри пахло казеином и табаком. В коридоре было темно, я включил свет.

— Обувь снимать не надо, — прошел дальше в студию.

— А что снимать? — улыбнулась Майя, следуя за мной.

— Можно отбросить комплексы, — распахнул я небо, отдернув занавеску из старого холста.

— Как лихо ты его раздел, я имею в виду окно.

Балкон был открыт, словно художник только что вышел через него. Ветер начал жадно жевать занавески. Будто хозяин вот-вот может вернуться и отобрать лакомство.

Периметр комнаты заставлен холстами, стоявшими некрасиво — задом к обществу. Чтобы не упасть, они облокотились на стены. В одном углу расположился старый диван с небольшим столиком, на котором, словно осколок натюрморта: два немытых стакана, пустая бутылка из-под коньяка и укуренная пепельница с останками долгой беседы.

— Настоящая мастерская, — бросила куртку на диван Майя, а сама, побродив немного по комнате и выскочив ненадолго на балкон, припарковала свою чудесную попку на стул.

— Удобно, — поправила она густую прядь черных волос, еще больше открыв перспективы.

Такая задница для любого стула будет удобной. «Сногсшибательная куколка», — устоял я на ногах, подумав так, и достал Мартини, сыр, ветчину, хлеб из сумки.

— Трофейное, — глянула Майя на бутылку. — Кража века!

— Просто Бони и Клайд, — усмехнулся я сам себе. Сгреб со стола остатки беседы, отмыл тарелку и пару чашек. Сделал несколько бутербродов, откупорил истину. Я налил вина ей и себе. Солнце сразу же плюнуло в фарфор, и по стенам запрыгали зайцы.

— А что рисует твой друг-художник, можно посмотреть? — сделав небольшой глоток, поднялась со стула Майя и направилась к стеснительным холстам. Любопытство требовало закуски.

— Так, всякую бесподобную ерунду, — набрал я с жаждой полный рот красного.

— Ерунду писать сложнее всего. — Майя развернула один из холстов.

— Сложнее всего продавать, хотя его писанина всегда будет в цене. И чем непонятнее, тем дороже. Поэтому он перебрался в Париж, — рассуждал я с чашкой вина в руке.

— А по-моему, неплохо, много красного. Я люблю красный.

— Похоже на искушенную самку, — выдал я, не задумываясь.

— Это танец, и секса в нем хватает, — развернула она другой холст, но работа была еще не закончена. Напоминала забытую кинематографом афишу под дождем, на которой боролись двое.

Последнюю Майя поставила на место, продолжая любоваться танцем. Она вернулась за стол и села уже рядом со мной на диван. Отхлебнула еще красного, угостила меня голубым салом своих глаз. Я поцеловал ее. Губы пахли вином, такие же красные и прохладные. «Вино и женщина — нет сочетания идеальнее», — подумал я про себя, и она подтвердила это, прижавшись еще сильнее. Мы пили и целовались, пока вино не иссякло. И в этом было что-то первобытное и важное для такого романтика, как я. Что-то живописное для такого циника, как она. Я любил циников, они бескомпромиссны и честны. Что в сексе, что в мытье посуды. С ними легко в том случае, если ты сам честен.

Пока мы сливали друг другу губы, я расстегнул ее блузку и проник туда рукой, она нашла там небольшую теплую, но упругую грудь и начала играться с ее соском, он немедленно вскочил, как будто собирался закричать. Затем дал поиграться с ним своему языку. Шершавый настолько вошел в роль, что Майя испустила что-то вроде стона. Тем временем рука моя проскользнула между ног Майи под трусики и нашла там лоскут шелка, а под ним влажное лоно.

— Давай скинем доспехи? — прошептал я ей на ушко. Оно действительно было ушком, а не раковиной, миниатюрное.

— О’кей, — встала она с дивана и начала расстегивать юбку.

Я быстро сломал диван надвое, разложил его и набросил простыню. Скинул с себя штаны, рубашку и упал в его объятия. Майя упала вслед за мной в мои. Как она была хороша.

— У меня есть презервативы, если нужно, — ляпнул я вслух.

— Я тебе доверяю.

— Нельзя никому доверять, это дорогого стоит.

— Ну, ты же мне доверяешь.

— Я не доверяю, я рискую.

— Хорошо, тогда я тоже рискну.

Мне не хотелось затягивать прелюдию, и я сразу же взобрался на нее, подбираясь к влажной лагуне. Приятно приходить туда, где тебя ждут. Вошел внутрь и начал качать. Сначала в глубину, потом вправо и влево и потом снова в бездну. Она орала как ненормальная, а я все качал и качал, как добытчик в ожидании нефти. Качал не останавливаясь, пока не кончил.

— Ты чего кричала-то, — спросил я, чуть отдышавшись, все еще оставаясь сверху.

— Я всегда кричу, когда мне хорошо, — глянула она на меня мило.

— В каждом крике своя открытая рана, я вот не умею, — скатился и лег на спину рядом с ней.

— Тебе не хватает искренности, — потянулась она к своей одежде, занявшей ее место на стуле, достала пачку сигарет и зажигалку.

— Мне не хватает кислорода, — пошутил я, жадно поедая воздух.

— Здесь можно курить? — спросила она, уже прикурив.

— Сегодня можно, — я расслабился окончательно, пытаясь разобрать словоформы дыма. И не заметил, как заснул.

* * *

Когда меня открыли глаза, я увидел Майю в одних трусиках за мольбертом. Она что-то увлеченно рисовала, временами поглядывая в мою сторону.

— Что рисуешь? — приподнялся я, чтобы дотянуться до вина.

— Догадайся.

— Меня, — вылил я себе в полость остатки сухого.

— Угадал, — закрылась она от меня мольбертом.

— Можно посмотреть? — снова зачехлил веками глаза.

— Пока нет, я скажу, когда будет можно.

— Хорошо, тогда я подожду, — погрузился в теплую дремоту и отлетел.

— Вот, полюбуйся, — разбудила меня Майя и допустила к холсту.

— Страшно похож, такой же страшный, — приобнял я Майю сзади, разглядывая детали своего наличного, ощущая ее. На ней уже была майка, которая вкупе с трусиками делала ее еще более желанной. — Мне уже нравится!

— Подожди. Будь объективен.

— Я про твою маечку.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.